Джастин (часть 1)

"Жизнь измеряется не количеством сделанных вдохов и выдохов, а количеством тех моментов, когда от счастья захватывает дух."

Джастин ненавидит вставать по утрам. Он всей душой ненавидит этот момент, когда вдруг начинает звонить будильник, вырывая его из сладкого сна, и приходит время выбираться из тёплой постели в реальный суровый мир, хотя его тело всё ещё упорно сопротивляется этому сомнительному решению. В детстве он мог оправдывать себя ленью, в подростковом возрасте сбитым режимом из-за проведённых около экрана ноутбука ночей. Но на самом деле Джастин просто не любит утро, вот так, легко и просто. Отец Джастина тоже не любит ранее начало дня и никогда даже не улыбается по утрам. Его лицо всегда невероятно недовольное, а брови вечно нахмурены, будто он уже с самого пробуждения чем-то глубоко разочарован. Когда Джастин был маленьким, он считал, что его отец просто не любит утро так же, как и он сам. Но когда повзрослел, понял — тот не любит не только утро. Он вообще ничего не любит.

«Новому дню радуются только идиоты», — повторял он, с брезгливостью отодвигая тарелку с недоеденной яичницей, которую приготовил ему Джастин, в сторону. — «Сейчас — это не просто неповторимый момент. На самом деле, это ещё одно жестокое напоминание нам, чтобы мы не забывали, что вчерашний день уже остался далеко позади, а впереди нас всех неизбежно ждёт лишь одно. Смерть. А теперь налей мне ещё кофе.».

Джастин, наливая отцу ещё кофе, которым он, конечно же, тоже будет недоволен, пообещал себе, что никогда не станет таким, как он. Но как бы он ни старался, со временем настоящая улыбка стала даваться ему всё труднее, словно что-то внутри него всегда напоминало, что радоваться по-настоящему — это не для него. Он научился шутить и прятаться за сарказмом, развлекая незнакомых людей и заставляя их смеяться. Но только стоило ему остаться одному, как смех мгновенно стихал.

Порой Джастину кажется, что весь мир зачем-то чуть ли не насильно принуждает его быть счастливым. Как будто счастье — это не просто право, а настоящая обязанность каждого человека, такая же как соблюдать закон или платить налоги. И если ты вдруг не преуспеешь в своих поисках, то сам же получается и виноват во всех своих проблемах. Люди твердят, что счастье — это осознанный выбор каждого и что нужно уметь его находить, быть благодарным и радоваться мелочам, вот только Джастин с ними не согласен. Он не испытывает счастья, но знает, что ему нравится. Например, он любит горячий латте с солёной карамелью и шоколадным пончиком в придачу. Ему нравится носить свои кольца и цепочки, чувствуя их прохладный металл на коже. Нравится смотреть боевики, растянувшись на диване с пачкой чипсов. Нравится переписываться со своим парнем, забираясь под одеяло с телефоном в руках и чувствуя лёгкое покалывание от волнения в груди. Ему нравится слушать гудки в трубке, считая секунды, пока наконец не раздастся знакомый голос с лёгким акцентом:

— Mon cher?

Джастину нравится слушать музыку, вставлять в уши наушники и идти, куда глаза глядят, пока от усталости не заболят ноги. Нравится прижиматься плечом к холодному стеклу и наблюдать, как за окном идёт дождь и грохочет гром. Он обожает запах свежескошенной травы, полевых цветов и влажной земли после грозы. Нравятся собаки из приюта, где он подрабатывал до клиники. Нравится приходить рано утром в парк, когда ещё никого нет, чтобы покормить уток у пруда, наслаждаясь редкими моментами одиночества.

А ещё Джастин безумно сильно любит своих братьев. Любит по-доброму поддразнивать своего младшего брата Люка. И любит своего старшего брата Трея, который заботился о нём всё их детство после смерти матери, когда отцу не было до них никакого дела. На самом деле Джастин любит очень много разных вещей, но он никогда не испытывает того самого чувства, которое люди называют счастьем. Наслаждение, удовлетворение, удовольствие — да. И многое другое, но не то самое счастье, от которого в животе прямо за ребрами появляются бабочки, из-за которого Люк громко, и к сожалению, абсолютно фальшиво поёт в ванной, а Трей начинает печь свои фирменные имбирные печенья с лёгкой улыбкой на губах. Джастин твёрдо уверен: в этом мире нет ни счастья, ни несчастья. Только хаотичный набор событий и эмоций, которые сменяют друг друга, не оставляя ничего после себя.

В Вудхейвене Джастин старается стать лучше. После всего, что случилось, после того, через что он заставил пройти своих братьев, он просто не может иначе. Только вот от этого не становится легче, даже наоборот. Иногда Джастину кажется, что он всего лишь играет роль, которую сам же для себя когда-то и выбрал. Ведь стоит перестать улыбаться, и внутри останется лишь пустота. Хотя теперь, когда он больше не остаётся один в пустой комнате, не лежит, прислушиваясь к шуму снаружи, лишь бы заглушить собственные мысли, ему становится немного проще. А теперь, когда у него есть сосед по палате, ему даже разрешили оставлять наушники на ночь — видимо, надеясь, что, если Джастин вдруг решит ими удавиться, Тайлер его остановит. Он бросает быстрый взгляд на спящего соседа. Вряд ли бы он его остановил, скорее сам бы принес табуретку и помог выбрать балку понадежнее. Джастин знает, что раздражает его. Знает, что Тайлеру не нравятся его бесконечные шутки, улыбки без причины и вечно легкомысленный тон. Ему вообще, похоже, не нравится сам факт его существования. Но это неважно, Джастин прекрасно знает, что его бывает слишком много, но так намного лучше, чем если он перестанет улыбаться совсем. Он и правда боится, что, если позволит демонам внутри победить, дороги назад уже не будет. Так что да, Джастин выбирает смех и звание местного клоуна вместо уединённого места на центральном кладбище. Он ведь обещал.

Тайлер начинает стонать во сне. Дёргается и что-то неразборчиво бормочет, словно пытаясь вырваться из кошмара. Джастин напрягается, он не хочет вмешиваться, но почему-то не может отвести взгляд. Рукав слегка великоватой для Тайлера футболки, будто недавно он сильно похудел, сползает вниз, открывая вид на его плечо, и Джастин отчетливо видит ожог, переходящий на спину и прячущийся под плотной тканью. Кожа зажила неровными полосами, уродливыми и болезненно-красными даже сейчас. Ему тут же становится плохо, а ощущение внутри такое, словно он видит что-то, чего видеть явно не должен. Тайлер хмурится во сне и его ресницы начинают слегка дрожать, кажется, что он вот-вот откроет глаза. Джастин по себе знает, что после кошмаров лучше всего просыпаться в одиночестве. Тайлеру не нужны встревоженные взгляды и вопросы, которые он не хочет слышать, и жалость, от которой никому из них не станет легче. К тому же Джастин уже давно собирался на прогулку, так что он осторожно садится на кровати, прислушиваясь к спокойному дыханию Тайлера с соседней кровати, и, убедившись, что случайно не разбудил его, аккуратно встаёт. Босые ноги упираются в холодный пол, воздух прохладный, но Джастин к этому уже привык. Он бросает последний взгляд на ожог на плече спящего Тайлера, который теперь не скрыт под тканью футболки, и тихо выходит из комнаты.

Такие прогулки стали для него уже своеобразным ритуалом, привычкой, помогающей ему пережить предстоящий день. Они начались ещё несколько месяцев назад, когда он только приехал в Вудхейвен и чувствовал, что начинает задыхаться в, пусть и достаточно просторных, но всё же, четырёх стенах. Тогда он ещё не знал этих тропинок, но шаг за шагом исследовал их, находя в этом что-то похожее на контроль, которого ему так не хватало. Теперь они стали для него родными, знакомыми до последнего поворота, до каждого камешка под ногами. Джастин не пропускал ни одного дня, разве что погода делала эту его новую рутину невозможной. А ещё, если получалось, он слушал музыку. Люди обычно говорят, что музыка нужна тем, кто боится остаться наедине со своими мыслями. И Джастин признаёт — это правда. Он не хочет слышать свой собственный голос, шепчущий ему на ухо, что всё бессмысленно.

Он идёт уже знакомым маршрутом: вверх по протоптанной тропинке и мимо старого дерева с обломанной веткой, которую он сам же и сломал, однажды наткнувшись на неё во время бега и чуть не выколов себе ею правый глаз. Если пройти ещё немного вперёд — то он выйдет к цветочной поляне, без цветов, в конце которой свернёт налево, к небольшому пню, там он обычно и останавливается.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, согревая его своими тёплыми лучами, а пушистые белые облака лениво плывут по небу, похожие на огромные куски зефира. Джастин закрывает глаза и делает глубокий вдох. Воздух слегка морозный, наполненный запахом хвои от окружающих поляну елей, влажной от тающего снега земли и слабым аромат цветов, которые умудрились выжить даже в таких неблагоприятных условиях. Ещё несколько минут он наслаждается этим восхитительным запахом, этим моментом тишины и абсолютного покоя, прежде чем делает ещё один вдох — и кричит на выдохе:

— Я хочу умереть!

От крика его горло тут же начинает болеть, но Джастин к этому уже привык и даже не открывает глаз. Он стоит неподвижно, чувствуя, как грудь вздымается вверх и вниз от его рваного дыхания, и прислушивается. В лесу всё так же тихо. Никто его не услышал. Никто не ответил на его крик. Только эхо на секунду отозвалось, а потом исчезло среди деревьев, будто его и не было.

Если бы только Джастин был чуточку смелее. Если бы только перестал быть таким трусом и нашёл в себе силы покончить со всем этим здесь и сейчас. Если он бы только мог раз и навсегда снять с плеч своих братьев груз заботы о нём, облегчить им жизнь и перестать быть постоянной обузой. Но Трей сказал ему запомнить, что его жизнь принадлежит не только ему одному, и Джастин изо всех сил цепляется за эту мысль. Когда волны отчаяния накрывают его с головой, когда больше не остаётся сил даже на то, чтобы подняться с пола. Когда он, сжавшись в комок, тихо плачет, прижимая колени к груди, кусая губы до крови, чтобы не разрыдаться вслух. Когда он представляет в руках острый нож, представляет, как проводит им по коже на запястье, по линии шеи, там, где сонная артерия бьётся прямо под подушечками пальцев. Когда его пальцы дрожат от напряжения, когда его тело уже готово сделать этот последний шаг в пустоту — его останавливают слова Трея: его жизнь не только его.

Трей.

Люк.

Тео.

Имен не так много, но этого вполне хватает, и Джастин повторяет их по кругу, как заклинание, заставляя себя снова и снова вспоминать почему он всё ещё жив.

Трей.

Люк.

Тео.

Но Джастин сейчас не с ними, он здесь, стоит совершенно один посреди пустой поляны и снова кричит в пустоту:

— Я хочу умереть!

Его голос срывается, а в горле начинает першить, но ему всё равно. Джастин повторяет это снова и снова, пока его собственные крики не начинают казаться пустыми и бесполезными. Пока его дыхание не сбивается, превращаясь в рваные, шумные вдохи. Джастин яростно пинает землю под ногами носком кроссовка, взметая в воздух пыль и клочья сухой травы.

— Отвратительный!

Он вцепляется в свои волосы, туго заплетённые в дреды, и дёргает их с такой силой, что становится больно. Раньше, в детстве, Джастин постоянно чувствовал себя одиноким. Даже когда отец был рядом, даже когда мать ещё была жива. Он помнит, как пытался взять отца за руку — и как тот стряхивал его прикосновение, будто смахивал с себя назойливую муху.

— Мальчики не держатся за руки! — резко говорил ему отец, и его голос был таким холодным, что Джастину становилось не по себе.

Мальчики то, мальчики сё… и ещё бесконечный список правил, которым он обязательно должен был соответствовать. И нескончаемые ожидания, которые он, сколько бы не старался, никогда не мог оправдать. Джастин никогда не мог быть просто Джастином, потому что его просто было недостаточно.

— Мерзкий!

Джастин изо всех сил старался вести себя так, как от него ожидали. Как «правильный» мальчик, как гордость семьи, как сын, который не подведёт и докажет, что он стоил всех этих вложенных в него сил. Проблема была в том, что он не вписывался в эти рамки, не подходил под шаблон идеального сына, как бы ни пытался. Воротник его идеально белой рубашки сжимал горло не хуже ошейника, а синяя форма частной школы будто весила все двадцать фунтов, придавливая его к земле своей тяжестью и делая каждый шаг невыносимой пыткой. Джастин пытался прилежно учиться и быть любимчиком учителей. Пытался общаться с одноклассниками и не попадать в неприятности. Пытался подавлять свой громкий смех и прятать слёзы, ведь мальчики так себя не ведут. Даже пытался встречаться с девушкой, лишь бы соответствовать всем этим чёртовым нормам. Джастин мог попытаться сломать себя и сделать всё это, единственное, чего он не мог, так это перестать быть геем. Не мог перестать быть ходячим разочарованием в глазах своего отца.

"Такими не рождаются, Джастин. Люди сами доводят себя до греха, развращая своё тело и душу, потакая своим мерзким желаниям."

— Слабак!

Джастин пытался бороться с собой, но просто не мог перестать быть таким: жалким, грязным, отвратительным любителем мужчин. Он провёл множество бессонных ночей, рыдая из-за этого в подушку. Задыхаясь от слёз, Джастин мог думать только об адской бездне и жаре, ожидающих его, чтобы уничтожить его плоть и испепелить его кости. Он молился с зажмуренными глазами, умоляя Бога простить его грех и помиловать. Умоляя исправить его и помочь избежать наказания за свои отвратные мысли. Молясь и моля Бога сделать его нормальным, забрать хоть каплю страданий из его жизни и избавить его от этого… от себя самого. Вот бы однажды его мольбы были услышаны, и он проснулся другим. Вот бы он открыл глаза и стал таким, каким хотел его видеть отец. Вот бы он перестал быть отвратительным, грязным и неправильным. Но Бог не услышал его молитв и вместо этого Он послал ему Августа.

— Бесполезный!

Прекрасного, высокого Августа, с именем святого и грешными, горячими губами, идеально подходящими для поцелуев. Август был выше него, тогда ещё щуплого нескладного подростка, крепче, с уверенной походкой и тёплыми руками. Его глаза сверкали лукавым светом, но в них была искренняя доброта. Он смеялся так, что хотелось смеяться вместе с ним. Он смотрел на него так, будто Джастин был прекрасен и касался так, будто ему не нужно было извиняться за своё существование.

Джастин всё ещё помнил его, также отчётливо, как и свой первый поцелуй, вопреки всему чему его учили, отданный другому парню в машине старшего брата посреди безлюдной дороги. Он помнил, как Август обхватил его лицо своими крепкими, слегка шершавыми ладонями и прижался к нему в поцелуе, помнил охватившее его чувство свободы, словно после многих лет удушья он наконец сделал долгожданный глоток свежего воздуха.

А ещё Джастин отлично помнил, когда всё пошло не так. Он в деталях запомнил тот ужасный вечер и пустую парковку супермаркета, на которой его отец застал их целующимися. А потом боль, долгую и мучительную, растянувшуюся на долгие месяцы ненависти после. Сам по себе удар, хоть и сильный, его не напугал. К боли он привык. Куда страшнее было выражение лица его отца, полное отвращения, словно он едва сдерживался, чтобы не ударить снова. Джастин никогда этого не забудет. Он пережил много страданий за свою не столь уж долгую жизнь. Но ещё никогда он не чувствовал себя таким беспомощным, и таким одиноким, как в тот день. Казалось бы человек, всю жизнь отвергавший себя и не позволяющий другим людям приблизиться достаточно, чтобы разглядеть за маской шута его настоящего, должен был бы к этому уже привыкнуть, привыкнуть к одиночеству. Но он так и не привык.

Горячие, горькие слёзы капают из его зажмуренных глаз, но Джастин тут же стирает их дрожащей ладонью, не позволяя им течь свободно. Он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но это ничтожная боль по сравнению с тем, что разрывает его изнутри. Он делает резкий вдох, и внезапно внутри всё взрывается.

— Я это ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!!!

Его голос срывается на яростный крик, отдаётся в ушах гулким эхом и бесследно исчезает среди высоких деревьев, теряясь между зеленых ветвей. Его грудь тяжело вздымается, руки дрожат от злости и бессилия. Джастин поднимает ногу и, не думая, с силой бьёт по стволу ближайшего дерева. Боль от отдачи прокатывается по голени, но его это не останавливает, только больше раззадоривая. Он бьёт ещё раз и ещё, не сдерживаясь, сжимает руку в кулак, вымещая весь свой гнев на несчастном дереве, попавшем сегодня под его горячую руку. Боль от удара мгновенно взрывается в костяшках, обжигая. Он чувствует, как рвётся кожа, а по пальцам разливается горячая влага. Кровь выступает тонкими алыми линиями, и только тогда Джастин заставляет себя остановиться. Он смотрит на раны, тяжело дыша, и закрывает глаза, делая глубокий вдох. Он словно со стороны слышит слова доктора Штрауд, сказанные ему на одной из их встреч:

"Когда становится слишком тяжело, перечисли всё хорошее, что есть в этом мире. Всё то, ради чего стоит задержаться в мире живых ещё немного."

Джастин снова вдыхает. Медленно и осторожно втягивает воздух сквозь крепко сжатые зубы, начиная считать про себя.

Один. Его семья. Братья, которые любят и поддерживают его, несмотря ни на что принимая таким, какой он есть.

Джастин, всё ещё не открывая глаз, поднимает лицо к небу.

Два. Тёплое солнце, согревающее его кожу, словно говоря: "Ты не одинок."

Три. Красота рассвета, когда небо загорается розовыми и фиолетовыми оттенками, когда можно замереть и просто наблюдать за рождением нового дня, забыв обо всём.

Ещё один дрожащий выдох, но Джастин продолжает искать причины.

Четыре. Его младший брат Люк, каждый раз поддающийся на их слезливые уговоры и соглашающийся сыграть на рояле, талантливый, как и всегда.

Пять. Вафли с шоколадной крошкой, которые Трей печёт для них по особым случаям.

Его живот урчит, напоминая о том, что Джастин ещё не завтракал, но остывшая каша в столовой не сравниться с горячими вафлями брата и ощущением тающего шоколада на языке.

Шесть. Запах свежескошенной травы и земли после дождя — такой чистый и настоящий.

Семь. Путешествия. Джастин всегда мечтал объездить весь мир. Увидеть древние города, затерянные в зелени джунглей, прикоснуться к океану и может даже подняться на Эверест.

Восемь. Недочитанный детектив, оставленный на тумбочке около кровати. Он всё ещё не узнал, кто убийца.

Джастин делает очередной вдох, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, а слёзы высыхают на щеках, оставляя после себя неприятное ощущение, которое хочется смахнуть рукой.

Девять. То самое ощущение полного контроля, когда его руки лежат на руле, а горизонт с невероятной скоростью проносится за окном.

Десять. Первый белоснежный снег зимой.

Одиннадцать. Холодное мороженое в жаркий день.

Двенадцать. Яркое звёздное небо ночью, когда смотришь вверх и понимаешь, насколько велик этот мир.

Тринадцать. Тео.

Тео.

Его Тео.

Джастин медленно открывает глаза. Он смотрит на свои окровавленные пальцы, на бедное дерево, на ясное небо над головой. Он не может уйти. Даже если хочет, даже если это всё о чём он может думать — он не может. Джастин вытирает лицо рукавом своей футболки, оставляя на ней мокрые пятна, делает последний глубокий вдох и, наконец, поворачивается назад, в сторону клиники.

Джастин никогда не верил, что счастье — это нечто постоянное. Для него оно всегда было чем-то мимолётным, вспышкой тепла в груди, секундной лёгкостью, которая внезапно поднимает тебя над землёй, а потом так же быстро исчезает, оставляя после себя лишь тень того чувства. Он не стремится к вечному счастью — знает, что это невозможно. Может быть, настоящее, абсолютное счастье приходит только тогда, когда умираешь? Джастин думал об этом, ощущая странное умиротворение после своей прогулки. В конце концов, если так, значит, ему просто нужно подождать немного дольше. Он остаётся в живых, лишь потому что всё ещё надеется, что однажды проснётся и поймёт, что сделал правильный выбор.

На входе в клинику, кутаясь в вязанную кофту и едва сдерживая зевок, его уже ждёт Сара. Её светлые волосы собраны в небрежную косу, перекинутую через плечо, а на лице виднеются красные следы от подушки, которые она сонно трёт ладонью, прежде чем перевести взгляд на него. Сон мгновенно пропадает, и Сара обеспокоенно распахивает глаза, заметив его окровавленные костяшки.

— Сам расскажешь или мне начинать гадать?

Джастин слегка морщится, раздумывая, что ей ответить. Сара — единственный человек, который не просто знает, но и понимает его. Именно поэтому он не может рассказать ей всю правду.

— Споткнулся и неудачно упал.

Он небрежно пожимает плечами, делая вид, что это пустяк.

— А ты всегда, когда падаешь выставляешь вперёд кулаки?

Сара скептически прищуривается, давая ему понять, что так просто её не провести и она не купилась на его ложь, но всё же её голос остаётся мягким. Она не давит на него и не вынуждает его говорить больше, чем он готов, просто жестом показывает ему следовать за ней в маленький кабинет. Здесь обычно хранят лекарства: весёлые ярко-оранжевые баночки, полные разноцветных пилюль на любой вкус, которые им выдают строго по расписанию, но сегодня она открывает другой запертый шкафчик и достаёт из него аптечку.

— Покажешь?

Джастин молча вытягивает вперёд правую руку, не собираясь отказываться от помощи. Сара не задаёт ему вопросов и не читает нотаций. Она просто делает то, что может сделать здесь и сейчас: промывает царапины, осторожно обрабатывает их антисептиком и накладывает повязку.

Тик-так.

Тик-так.

Джастин, пытаясь отвлечься, переводит взгляд на часы, висящие на стене. Тонкие стрелки медленно отсчитывают время и, наблюдая за ними, он чувствует, как внутри растёт напряжение. Он ждёт вопросов и уже мысленно готовится к ним, но Сара всё также ничего не спрашивает. Она продолжает молчать, склонив голову над его рукой, и в этой тишине между ними есть что-то слишком тревожное. Джастин не выдерживает первым, ему будто хочется оправдаться, чтобы и она не разочаровалась в нём. Уже слишком многих людей он подвёл.

— Это случайность. Я правда этого не хотел.

Сара даже не поднимает на него взгляд. Она сосредоточенно продолжает свою работу, её движения спокойные и чёткие. Джастин знает, что она не будет ругаться — Сара не из тех, кто кричит или осуждает. Она всегда была добра к нему: слушала, расспрашивала его о жизни до клиники, о Тео и поддерживала его, когда он тосковал и не знал, куда деть это чувство.

— Ты же меня знаешь, Сара, обычно я лучше себя контролирую.

Голос Джастина звучит неуверенно. Он знает, что Сара не верит его жалким оправданиям, но скажет ли она что-то? Раскроет ли его ложь вслух? Упрекнёт ли его за это? Сара наконец поднимает голову и смотрит прямо на него. В её глазах нет осуждения, нет злости — только глубокая печаль.

— Я знаю.

И это звучит так, будто в действительности она знает намного больше, чем он думал.

— Как там говорит доктор Дэвис? Не бойся назвать это своим именем.

Джастин неохотно кивает, соглашаясь, но Сара не отступает.

— Нет, скажи это вслух.

Он напрягается и отводит взгляд, сжимая челюсти. Это звучит слишком просто, слишком обыденно в её устах, но он знает — стоит только произнести эти слова вслух, как они станут реальностью.

— Чушь какая-то, — отмахивается он, закатывая глаза, будто ему всё равно.

Сара скрещивает руки на груди, пристально смотря на него, словно пытается докопаться до самой сути.

— Пока ты так говоришь, тебе не станет лучше.

Она присаживается рядом с ним, мягко заглядывает в его глаза, в голосе звучит спокойствие, но за ним прячется твёрдость.

— Может хочешь поговорить об этом?

Задай ему этот вопрос кто-то другой и Джастин бы, не задумываясь, отшутился. Он бы натянул на лицо наглую улыбку, развалился бы на стуле, вытягивая ноги, и сделал бы вид, что ему смешно, что всё это просто игра. Он бы заставил этого человека поверить в свою ложь, поверить, что с ним всё хорошо. Но это Сара. Она видит его насквозь, а у Джастина сегодня нет сил даже попытаться её обмануть.

— Если ты хочешь поговорить об это, — она кивком указывает на его руку. — Или о своей попытке самоубийства, мы можем это сделать.

Джастин вздрагивает. Она произносит эти слова так просто, без напряжения, без пауз, словно это просто констатация факта. И это пугает его сильнее, чем если бы она осудила его, разозлилась или запаниковала. Сара, конечно, замечает, как он сутулится, как напряглись его плечи, но делает вид, что ничего не видит. Несколько невероятно долгих минут они молчат, разглядывая друг друга, и в этот раз Сара сдаётся первой.

— Уже начал над ним подшучивать?

Она легко переводит тему, и Джастин бросает на неё благодарный взгляд.

— Над кем?

— Над Тайлером, конечно.

Он закатывает глаза, едва заметно расслабляясь.

— Ещё нет.

— И почему же?

— Я его пока плохо знаю. Надо прицениться, так сказать. Хотя я и набросал несколько пробных вариантов. Послушаешь?

Сара усмехается, начиная собирать аптечку, жестом подбадривает его продолжать.

— "Классная попка, очкарик"?

Сара фыркает, прищуривается, будто серьёзно раздумывая над этим.

— Очкарик как по мне лишнее.

— Правильно, мы против дискриминации, — соглашается Джастин. — Вот ещё одна: "Тайлер, что у тебя с лицом? Это побочка от лекарств или обычный запор?"

— Джастин! — Сара прикрывает лицо руками, но Джастин успевает заметить, как её губы дрожат в едва сдерживаемой улыбке. — Ты уверен, что после такого он тебя не прибьёт?

Джастин широко улыбается, наслаждаясь её реакцией и возможно совсем немного предвкушая, как в очередной раз выведет Тайлера из себя.

— Если серьёзно, я просто хочу, чтобы он хоть немного расслабился.

Сара смотрит прямо ему в глаза, и несмотря на их небольшую разницу в возрасте, в уголках её губ прячется тёплая, почти материнская улыбка.

— И почему ты это делаешь?

— Хочу, чтобы ему было здесь комфортно.

Сара склоняет голову набок, изучая его лицо.

— А тебе у нас комфортно?

Джастин беззаботно пожимает плечами.

— Вполне. Пятиразовое питание, ежедневные витаминки, прогулки на свежем воздухе и развлечения.

Он усмехается, но Сара не разделяет его веселья. Она берёт его за руку, чуть сжимает пальцы.

— Я покрываю твои прогулки в лесу только потому, что ты со мной откровенен, Джастин. Ты это понимаешь?

Джастин опускает взгляд на свои перевязанные костяшки, затем снова поднимает глаза на неё, тяжело сглатывая.

— Понимаю.

Его голос звучит тихо, но уверенно, когда он продолжает, стараясь поверить в свои же слова.

— Этого больше не повторится.