Тайлер (часть 2)

Тайлер пытается дышать, поддерживая ровный ритм и контролируя каждый вдох и выдох. Он хочет убедить себя, что если просто вдохнуть глубже, если просто задержаться в этом мгновении, то реальность подстроится под его желание сама и всё вернётся обратно. Но ничего не происходит. Тайлер всё ещё жив, а Элисон всё ещё мертва. Это мысль кажется ему каким-то странным сном, ужасным нескончаемым кошмаром, ворвавшимся в его жизнь и разрушившим её. Тайлер дёргает головой, оглядываясь по сторонам, но перед глазами лишь размытые очертания салона машины. Он сидит на заднем сиденье, его кожа липкая от пота, а спина будто бы горит от фантомной боли. Тайлер выпрямляется, но из-за этого только сильнее чувствует напряжение в затёкших после сна мышцах. Губы непроизвольно начинают дрожать, но он прикусывает их, пытаясь подавить ещё один всхлип. Тайлер почти не замечает, как его кулаки сжимаются, а ногти впиваются в ладони. Спина касается холодного кожаного сиденья, но ему всё равно жарко. Сердце бьётся так быстро, что Тайлер на мгновенье по-настоящему боится, что оно просто не выдержит и вырвется наружу.

А потом приходит боль. Она проходит по позвоночнику и отдаётся в плечах, словно всё его тело снова ощущает на себе всю беспощадность обжигающего пламени, даже если вокруг только прохлада из автомобильного кондиционера. Тайлер не успевает сдержать тихий, почти злобный выдох, больше напоминающий шипение сквозь стиснутые зубы или сдавленный стон.

— Тай? Ты проснулся?

Ласковый голос мамы выдёргивает его из липкой ловушки собственных мыслей. Она поворачивается к нему с переднего сиденья, взгляд, как всегда, тёплый, но встревоженный.

— Не называй меня так, — срывается с его губ, прежде чем Тайлер успевает себя остановить.

Его голос звучит хрипло и слишком грубо. Её это ранит, судя по выражению лица, но она не спорит и не упрекает его, хотя он знает, что заслуживает этого. Она даже не вздыхает с обидой, просто кивает, словно принимает это как неизбежность. Отец тоже молчит, ничего не говоря ему по этому поводу. Тайлер замечает его взгляд в зеркале заднего вида, короткий, изучающий, но он быстро отворачивается обратно к дороге.

— Болит? — сухо спрашивает отец.

— Нет, — слишком быстро отвечает Тайлер.

Его пальцы находят наушники, выпавшие во время сна, он торопливо подбирает их с колен и вставляет в уши, пряча взгляд. Музыка. Ему нужна музыка, чтобы заглушить всё остальное.

— Милый, если тебе снова больно…

Мама говорит осторожно, подбирая слова, но Тайлер уже не слушает её. Он делает музыку громче, заглушая всё: голос матери, гул мотора, ритмичные удары шин по асфальту. Ему нужно больше шума, больше звука, что угодно, лишь бы заткнуть хаос внутри собственной головы. Он устремляет взгляд в окно, но ничего не видят кроме серого неба. Глаза просто рассеянно следят за пейзажем, который слишком быстро сменяет сам себя, но ничего из этого не привлекает его внимания. Машина плавно движется по пустой трассе, редкие здания, мелькающие вдалеке, становятся всё реже, пока они окончательно не исчезают за горизонтом, оставляя за собой только природу. Зима в этом году совсем не похожа на те, к которым привык Тайлер. Январь выдался холодным, но почти бесснежным. Лишь кое-где у дороги виднеются небольшие, грязноватые сугробы, оставшиеся в тени деревьев. Но несмотря на это пейзаж за окном куда живописнее, чем бетонные улицы города, который они проехали несколько часов назад, но Тайлеру всё равно.

Он понемногу успокаивается, отпуская сон и разглядывая сменяющие друг друга ёлки, припорошенные лёгким слоем снега, кусты, слишком замёрзшие, чтобы порадовать его цветами, поля, тянущиеся бесконечной бело-серой пеленой.

В одном ухе у него играет тяжёлая музыка — рваная, ритмичная и громкая, пробирающаяся под кожу и наполняющая собой всё пространство, словно пытающаяся занять в нём то место, которое он больше не знает, как заполнить. В другом — радио, какая-то попса, которую родители не догадались переключить. Этот двойной шум бьёт по ушам, накладывается друг на друга и понемногу сводит его с ума, но даже он не может заглушить этот постоянный, едва ощутимый гул в голове, в котором растворяется реальность.

— …а ещё Марта сказала, что приезжала её сестра, представляешь? — голос матери звучит натянуто бодро, и Тайлер знает, что она делает это намеренно, чтобы разрядить напряжённую атмосферу.

— Правда? — отец отвечает будто на автомате, едва отрывая взгляд от дороги впереди.

Тайлер увеличивает громкость, зажимая кнопку до упора и не обращая внимания на то, что рискует оглохнуть к концу поездки. Он даже не знает, о какой, чёрт возьми, Марте идёт речь, но это и не важно. Родители пытаются поддерживать непринуждённую беседу, делают вид, что всё в порядке, но в воздухе висит напряжение — густое, вязкое, тяжёлое, как грозовая туча, готовая вот-вот разразится на них ливнем. Тайлер старается незаметно бросить взгляд на пассажирское сиденье. Он смотрит на свою маму, и внутри всё сжимается.

Она состарилась за последние два года будто на десять лет. Конечно, внешне она всё ещё красива и ухожена — стильная брендовая одежда, аккуратная укладка, тонкий слой косметики на лице, но её глаза изменились. В них больше нет прежнего света, нет той живой, искренней улыбки, которую он помнит с детства. Она будто двигается по привычке, надевая украшения словно броню и делая вид, что держится. Но Тайлер то видит, как дрожат её руки, когда она поправляет обручальное кольцо на безымянном пальце. Его передёргивает от отвращения к этому лицемерию.

Зачем? Зачем строить из себя сильную, если внутри всё кричит от боли?

Тайлер же не строит из себя сильного. Он не делает вид, что ему не больно. Он прикусывает губу, чувствуя ноющую, тупую боль в свежей ране, засохшая корка треснула, разом вспыхнув новой волной жжения, и ухмыляется. В этой боли, по крайней мере, есть хоть какой-то смысл. Она настоящая, и Тайлер ни на что не променяет это чувство.

Отец плавно останавливает машину у трёхэтажного белого здания. Тайлер не двигается с места и не спешит выходить, пока его отец не достаёт его сумку из багажника и не стучит костяшками пальцев по стеклу с другой стороны, привлекая внимание сына.

— Мы приехали.

Его голос звучит ровно и спокойно, но Тайлер слышит в нём что-то ещё. Почти незаметную нотку усталости, сомнения и даже облегчения. Натянутая улыбка исчезает с его лица на какую-то долю секунды, прежде чем снова вернуться на место, словно он вспомнил, что должен поддерживать свой образ.

Тайлер пристально смотрит на него и в который раз задаётся вопросом: а была ли она когда-нибудь настоящей за последние два года? Вообще хоть что-то в их семье осталось настоящим?

— Это поможет, вот увидишь. Тебе обязательно станет лучше, — мама поспешно застёгивает лёгкое пальто, и её пальцы начинают нервно теребить рукава.

Не то чтобы Тайлер этого не понимает. Он сам собрал свои вещи, сам сел в машину, когда родители молча положили перед ним буклет с фотографией слишком идеального здания, спрятанного в зелени. Всё, что угодно, лишь бы сбежать из этого пластикового дома. Чистого, аккуратного и до тошноты правильного. Каждая тарелка на своём месте, каждое полотенце висит без единой складки и не единой пылинки на подоконниках. И-де-аль-но. Но это всё лишь приятная ложь. Этот дом уже не может быть идеальным, не после всего, что произошло. Не после того, как ему запретили открывать дверь напротив своей спальни.

— Ты ведь попробуешь, Тай?

Голос его мамы звучит почти умоляюще. Она заглядывает в его глаза с выражением отчаянной надежды, с этим бесконечно грустным, почти детским взглядом, которым когда-то смотрела на отца, когда тот приезжал домой из долгих командировок. Тайлер чувствует, как в нём что-то разгорается, где-то далеко за ребрами начинает расти ярость. Он хочет сделать ей больно. По-настоящему больно. Хочет, чтобы она перестала строить из себя заботливого родителя и наконец призналась, что не может на него смотреть, потому что он напоминает ей о том, что она потеряла. Призналась, что ей проще избавиться от него, чем видеть, как он тонет в этой боли, с которой она ничего не может сделать.

— Я Тайлер, сколько можно повторять? — его голос звучит жёстко, почти с отвращением.

Мама, не сдержавшись, слегка морщится, опуская глаза, но только тихо выдыхает. Тайлер ждёт, что она накричит на него, как, бывало, раньше, или, может быть, даже заплачет, измотанная усталостью и его постоянным недовольством. Но вместо этого она просто снова натягивает на лицо ту же фальшивую улыбку.

— Да… прости, прости, — быстро соглашается она.

Тайлер знает, что она делает это специально: пропускает его слова мимо ушей, будто они ничего не значат и ей надо поскорее его успокоить, как будто её вообще не волнует, что он чувствует. Это только злит его ещё больше. Он дёргает плечом, запихивает замёрзшие руки в карманы своей потрёпанной толстовки, такой же чёрной, как и вся его одежда сейчас, и нащупывает там смятую пачку сигарет. Пальцы сжимают её, словно это единственное, что ещё принадлежит ему, единственное, над чем у него есть контроль. Если повезёт, он успеет выкурить хоть одну перед тем, как зайти внутрь.

— Так что скажешь? — делает она ещё одну попытку. — Ты же знаешь, что мы не сможем забрать тебя до окончания лечения. Доктор Штрауд сказала — это займёт не меньше полугода и тебе придётся остаться…

Тайлер больше не слушает её и направляется вперёд, даже не оборачиваясь. Он не кричит и не злится, просто хочет, чтобы она поняла — что он чувствует, даже если он сам ещё не знает, как назвать то, что происходит внутри него. Отчаяние? Беспомощность? Гнев?

Клиника стоит уединённо, среди густых дубовых и кленовых рощ, словно специально спрятанная здесь от всего мира. Частная лечебница, подальше от городской суеты, где пациенты могут отдохнуть и сосредоточиться на своём выздоровлении. Здание вблизи оказывается не столько клишировано белым, как он ожидал, а скорее светло-голубым, будто кто-то случайно капнул в белоснежную краску синюю и не заметил, покрасив прямо так. Большие окна, аккуратный сад перед входом, наверняка прекрасно выглядящий летом, пышные кусты и зелёные деревья, скрывающие за своей густой листвой лавочки для пациентов и посетителей, решивших присесть и отдохнуть на прогулке. Судя по верхушкам деревьев, выглядывающим позади, за зданием начинается настоящий лес.

Выглядит слишком уж уютно для психиатрической клиники и совсем не так, как Тайлер себе представлял. В его голове это должно было быть мрачное, тёмное место, с облупившимися от времени стенами и узкими коридорами, окна на каждом этаже закрыты железными решётками, а вокруг обязательно должен возвышаться высокий забор с колючей проволокой, как в тюрьме. Но здесь нет ни забора с колючей проволокой, ни решёток — только табличка у входа: "Woodheaven Mental Health Center".Центр психического здоровья Вудхейвен (далее — Вудхейвен) — учреждение, предоставляющее психиатрические услуги и реабилитацию людям с психическими расстройствами.Woodhaven (с англ. — «лесной рай» или «убежище в лесу») — составное слово: wood (лес, дерево) и haven (рай, убежище).

Тайлер задерживается у входа на несколько секунд, проводя кончиками пальцев по выгравированным на металле буквам. РайHeaven в переводе с английского означает «рай»., как иронично. Маленький рай с запертыми дверями. Класс.

Встречать их выходит главный врач клиники — доктор Эвелин Штрауд. Тайлер не знает её лично, в отличие от родителей, которые, судя по всему, уже успели с ней пообщаться.

Доктор Штрауд— высокая, статная женщина с собранными в строгий пучок светлыми волосами, она одета в лаконичные пастельные брюки и синий, почти ультрамариновый, свитер. Если одежда и может что-то сказать о человеке, то стиль доктора Штрауд сразу предупреждает: перед ними стоит профессионал, который не станет сюсюкаться и не будет разводить лишние разговоры. Она держится с той безупречной уверенностью, которая свойственна людям, знающим себе цену. Каждое её движение выверено, каждый жест — сдержан, а голос ровный и спокойный, почти гипнотизирующий. Она из тех, кто видит людей насквозь, но не спешит раскрывать свои карты, давая собеседнику возможность самому заговорить первым.

Доктор Штрауд стоит на крыльце клиники, сложив руки на груди, и смотрит на Тайлера с лёгким, едва заметным интересом на лице. Это не взгляд равнодушного врача, который видит перед собой очередного пациента, но и не взгляд человека, в котором есть личное участие. Скорее, она оценивает его, как если бы разбирала сложную головоломку на части: спокойно и методично, без лишней спешки. Тайлеру это не нравится, но он не отводит взгляда. Наоборот, он щурится, вглядываясь в её внимательные глаза, скрытые за узкими стёклами очков в тонкой оправе.

Они оба молча оценивают друг друга, словно играют в гляделки. Тайлер пытается определить, что она за человек — строгая, но справедливая или же насквозь лживая? А она, вероятно, анализирует его так же, как сотни пациентов до него, за доли секунды выхватывая из его вида что-то важное для дальнейшей работы. Пока между ними разворачивается этот немой диалог, отец Тайлера спешит пожать её руку, а мать заламывает свои тонкие, ухоженные пальцы, бросая на него обеспокоенные взгляды, словно ждёт, что он сорвётся прямо здесь, на пороге, и наговорит кучу гадостей.

— Извините, мы немного задержались, — виновато произносит отец.

Доктор Штрауд принимает его объяснения с лёгким кивком и улыбается — спокойно и уверенно. Тайлер не может решить, искренняя ли эта улыбка или же мысленно она уже назвала их всех последними словами.

— Ничего страшного, мистер Риверс, — отвечает она, её голос мягкий, но в нём есть нотка профессионального отстранения. — Правда, Тайлер пропустил завтрак.

Мама тут же сдержанно выдыхает, как будто только что вспомнила, что в клинике на них, вероятно, не станут кричать за опоздание. Хотя если бы действительно накричали, Тайлеру это показалось бы более профессиональным, чем эта никому ненужная любезность.

— Но зато сейчас начинается время личной терапии, и он сможет спокойно осмотреться, — добавляет доктор Штрауд, бросая взгляд на наручные часы с тонким кожаным ремешком.

— Нам придётся поторопиться с оформлением документов, — продолжает она уже более официальным тоном. — Персонала у нас не так много, и я сама веду большинство сессий с пациентами.

Отец понимающе кивает и разворачивается к Тайлеру, который стоит чуть в стороне от них, засунув руки в карманы.

— Тайлер, — зовёт он негромко.

Тайлер перестаёт рассматривать своего будущего психиатра и медленно переводит взгляд на него. Его отец тоже выглядит ужасно уставшим и измотанным, вот только это, к сожалению, не от долгой дороги сюда. Между его бровей появилась глубокая морщинка, а взгляд кажется тяжелым и мрачным. Лёгкая щетина, которая раньше придавала ему вид уверенного в себе человека, теперь превратилась в неухоженную бороду, которой не повредила бы бритва, и это делает его больше похожим не на директора крупной и успешной компании, а на странствующего барда, живущего в лесах и зарабатывающего себе на жизнь пением. Тайлер даже ждёт, что он вот-вот откуда-то достанет спрятанную до этого гитару и споёт пару песен, хотя его отец никогда не пел, даже в караоке. Тайлер вспоминает, как в детстве он думал, что его отец всегда будет непоколебимым, что он сможет удержать всю их семью на своих широких плечах, пряча их от всех бед. Но это тоже было ложью.

— Думаю, нам пора попрощаться, — говорит он.

Тайлер безразлично пожимает плечами, вытаскивает одну руку из кармана и протягивает её вперёд, забирая свою сумку. Отец недовольно поджимает губы, будто хочет сказать что-то ещё, но не решается и просто молча передаёт вещи. Доктор Штрауд замечает их молчаливое противостояние, и её взгляд задерживается на Тайлере чуть дольше.

— Милый, пожалуйста… — тихо просит мама.

Тайлер знает, чего она хочет от него: чтобы он улыбнулся, пообещал вести себя хорошо и сказал, что всё будет в порядке. Ему тут же хочется сказать или сделать что-то вопреки, но он видит, как у неё дрожат губы и как она крепко сцепляет пальцы, чтобы не показать своего отчаяния, и что-то внутри него надламывается. Тайлер наклоняется вперёд, впервые с той поездки на озеро, позволяя ей себя обнять, не просто сжать руку или ненароком погладить плечо, а самые настоящие объятия. Её руки обхватывают его осторожно, будто он может сломаться от одного её неосторожного движения, ложатся на его плечи, аккуратно, так, чтобы не задеть спину и не причинить ему боль. Тайлер позволяет себе прикрыть глаза, представляя себя где-то ещё, подальше от этого места, и сделать глубокий вдох. Она пахнет так же, как и всегда — чем-то родным и до боли знакомым, как может пахнуть только близкий тебе человек. Так же, как в те утра, когда она вставала раньше всех и готовила им завтрак, так же как в те дни, когда они возвращались домой с прогулок уставшие и счастливые, ещё даже не представляющие какие испытания ждут их семью в будущем. Только теперь этот запах больше не приносит ему желаемого утешения.

— С днём рождения, — шепчет она ему прямо на ухо.

Тайлер сжимает зубы, не давая эмоциям вырваться наружу — у него нет настроения праздновать. Когда она отстраняется, её пальцы скользят по его волосам, поправляя крашенную в светлый прядь. Мама проводит пальцами по его скуле, ласково, почти незаметно, как делала, когда он ещё был невинным ребёнком.

— Мы любим тебя, — говорит она, глядя ему прямо в глаза.

Тайлер задерживает дыхание, не понимая, что чувствует от этого признания — слишком часто в последнее время они повторяли эти слова, словно заевшая пластинка твердили одно и тоже при каждом удобном случае. Он не отвечает, просто кивает отцу, делая шаг назад, и уходит в сторону, бросая напоследок:

— Увидимся через шесть месяцев.

Тайлер не оборачивается. Он крепче сжимает в пальцах лямку сумки, а затем, ни слова не говоря, отходит от родителей и занимает одну из скамеек в тени деревьев. Холодное, чуть влажное дерево под ладонями, свежий воздух и сухие листья, закатившиеся под лавку — всё это сейчас кажется реальнее, чем слова его матери, чем её взгляд, полный боли, чем всё, что произошла с его семьёй за последние почти два года.

Он терпеливо ждет, пока доктор Штрауд и его родители скроются в клинике, а затем достает из кармана желаемую пачку сигарет. Его пальцы дрожат, но Тайлер тут же списывает это на холод. Он извлекает одну сигарету, зажимает её зубами, нащупывает в кармане зажигалку и закрывает огонёк ладонью, оберегая его от порывов ветра. Тайлер боится огня и, как всегда, прикрывает глаза, чтобы не видеть пламени. Он даже задерживает дыхание, чтобы случайно не почувствовать знакомый запах. Первая затяжка всегда самая крепкая. Горький, едкий дым обжигает лёгкие, растекается внутри удушливой волной, но не приносит ожидаемого облегчения. Тайлеру даже, кажется, что он чувствует знакомый горьковатый привкус на языке. Он запрокидывает голову и медленно выдыхает в серое, затянутое облаками небо. Сигаретный дым смешивается с морозным воздухом, делая этот день ещё тоскливее.