Глава 10.

Небо над Парижем раскрылось.

Не метафорически — буквально. Фиолетовая твердь разошлась, как ткань, разрываемая невидимыми пальцами, и оттуда выплыл Глаз. Без век, без ресниц, без зрачка — просто вертикальная щель, заполненная мерцающим светом, который пульсировал в ритме, похожем на сердцебиение. Или на обратный отсчёт.

Каждый житель Парижа почувствовал это одновременно. Даже те, кто спрятался в подвалах, даже те, кто отключил все гаджеты — Глаз видел их через стены, через землю, через кожу и кости. Глаз смотрел в душу.

— Это конец, — прошептал кто-то в толпе внизу. Но не с ужасом — с облегчением.

Лоран, Маринетт и Феликс стояли у входа в базилику, задрав головы. Глаз смотрел на них. Только на них.

— Он ждёт, — сказал Феликс, сжимая в кулаке свой талисман-кольцо. — Хочет, чтобы мы поднялись к нему. Чтобы сдались.

— Не дождётся, — Маринетт активировала трансформацию.

Чёрный латекс облепил её тело, алая линия зажглась на спине, из-под маски блеснули красные глаза. Токси Баг вернулась — не злодейкой, не жертвой, а воином. Йо-йо-гильотина свистнула в воздухе.

Феликс последовал за ней. Чёрный доспех, когти, хвост-цепь — Супер Коготь тоже был здесь, сломанный, но не сломленный.

Лоран поднял талисман Павлина. Голубой свет обвил его руку, поднялся к плечам, сформировал лёгкий, почти прозрачный плащ, сотканный из перьев. На лицо опустилась маска — не жёсткая, как у Всевышнего, а мягкая, как второй слой кожи. Он не стал сильнее физически, но чувствовал... иначе. Он чувствовал боль каждого человека в Париже. Их страх, их надежду, их отчаяние. И это знание давило, как тысяча тонн бетона.

— Центр управления под Триумфальной аркой, — сказал он, хотя откуда знал — не понимал. Подсказывал талисман. — Там узел, который связывает всех одержимых. Уничтожим его — и сеть падёт.

— А Всевышний? — спросил Феликс.

— Всевышний — это сеть. Убей сеть — убей бога.

Они спустились с холма. Внизу их уже ждали.

---

Не одержимые. Исправленные.

Разница была тонкой, но важной. Одержимые двигались как зомби — бессознательно, механически. Исправленные же шли с улыбками. У них на лбах светились фиолетовые клейма — знак того, что Всевышний не просто захватил их разум, а переписал его. Эти люди были счастливы служить. Они видели в фиолетовом свете спасение, а в сопротивлении — болезнь, которую нужно выжечь.

И среди них была она.

Маринетт остановилась, как вкопанная. Посреди толпы исправленных стояла женщина лет пятидесяти с седыми прядями в тёмных волосах и фиолетовым клеймом на лбу. Она улыбалась — мягко, умиротворённо, как на семейных фотографиях. И смотрела на дочь, но не узнавала.

— Мама... — прошептала Маринетт так тихо, что Лоран едва услышал.

Женщина — мать Маринетт, та самая, ради которой дочь годами терпела пытки Всевышнего — шагнула вперёд, протягивая руки. Не для объятий. Для того, чтобы сомкнуться на горле дочери.

— Ты — препятствие, — сказала мать её голосом, но интонации были чужими, механическими. — Всевышний сказал, что ты мешаешь ему сделать мир лучше. Прости, доченька. Это ради твоего же блага.

Она бросилась на Маринетт, и Токси Баг, лучший хищник Парижа, не смогла пошевелиться. Её парализовало — не магией, а горем.

Феликс попытался вмешаться, но тут же был атакован с двух сторон другими исправленными — мужчины в рабочих комбинезонах, женщина в халате врача, подросток с книгами в руках. Все они улыбались. Все они пытались убить.

— Лоран! — заорал Феликс, отбиваясь от троих сразу. — Используй свою силу!

Лоран колебался секунду. Талисман Павлина шептал ему: «Каждый раз — год жизни. Ты продержишься недолго». Но он видел, как мать Маринетт сжимает пальцы на шее дочери, а Токси Баг не сопротивляется — только смотрит в глаза матери с мольбой, беззвучно шепча: «Это я, это я, мама, пожалуйста...»

— Прости, — сказал Лоран, поднимая руку.

Голубое перо сорвалось с его пальцев, разрезало воздух и вонзилось в клеймо на лбу матери Маринетт. Женщина замерла, её глаза расширились — фиолетовый свет погас, сменившись нормальным, человеческим. Клеймо съёжилось и исчезло.

Она моргнула. Посмотрела на свои руки, сжимающие горло дочери. На лицо Маринетт, на слёзы, текущие из-под маски.

— Мари... нет... что я... — мать отшатнулась, прижимая ладони ко рту. — Господи, что я делала?

Маринетт рухнула на колени, обняла мать, и они заплакали обе.

Но вокруг них кипел ад. Толпа исправленных наступала со всех сторон, и Лоран понимал, что на каждую слезу, на каждое возвращённое сознание, он платит частицей себя. Руки дрожали, из носа пошла кровь — первый год жизни ушёл на мать Маринетт. Ещё три года — на врача и двух рабочих, которых отбросило перьями. Ещё пять — на подростка, который, очнувшись, посмотрел на Лорана с благодарностью, а затем разрыдался.

— Хватит, — сказал Феликс, хватая Лорана за плечо. — Ты истекаешь кровью. Не только годами — реальной кровью.

Лоран посмотрел на свои руки — перья на кончиках пальцев были красными не от света, от крови. Нос кровоточил, из ушей тоже. С каждым использованием силы талисман Павлина буквально высасывал из него жизнь.

— Ещё немного, — прошептал Лоран, вытирая лицо рукавом. — Мы почти у арки.

Триумфальная арка была в двух кварталах. Но толпа исправленных сгущалась. Они не нападали активно — они просто стояли, перекрывая путь, улыбаясь, шепча хором:

— Остановитесь. Вернитесь. Всевышний простит. Всевышний любит вас.

Мать Маринетт, всё ещё дрожащая от пережитого, вдруг подняла голову и заговорила. Не с дочерью — с Лораном.

— У него есть тело, — сказала она. — Он говорил с нами не только через сеть. Иногда... иногда он приходил лично. В маске. Но однажды он снял её. Я видела его лицо.

Лоран замер.

— Кто он? — спросил он.

— Я не знаю имени, — мать Маринетт зажмурилась, словно пыталась вспомнить сон. — Но у него были твои глаза, Лоран. Такие же усталые. Такие же добрые. Он плакал, когда отдавал приказы. Плакал по-настоящему.

Феликс выругался так громко, что эхо разнеслось по улице.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он, поворачиваясь к Лорану. — Оригинал. Тот самый Лоран Бертран, который погиб три года назад, спасая Маринетт. Он не умер. Он стал Всевышним.

Лоран — тот, кто стоял сейчас на мостовой, носитель талисмана Павлина — почувствовал, как мир уходит из-под ног. Он был копией. Он был клоном. Оригинал, его оригинал, добрый и усталый человек с его глазами, стал чудовищем, которое они поклялись уничтожить.

— Значит, — тихо сказал Лоран-клон, — мы должны убить меня. Настоящего меня.

Маринетт поднялась с колен. Её мать шаталась, но держалась на ногах. Токси Баг снова стала собой — опасной, решительной.

— Нет, — сказала она. — Мы должны убить то, во что он превратился. А человеком, которым он был, мы его вспомним. Это всё, что мы можем.

Вдалеке, со стороны арки, раздался звук. Не вой сирены, не голос Всевышнего. Тихий, ритмичный стук. Каблуки по камню. Кто-то шёл к ним.

Из-под сводов Триумфальной арки вышел мужчина. В полицейской форме, с нашивками инспектора. С фиолетовыми глазами. С лицом Лорана Бертрана — но более старым, более измождённым, со шрамами, которые клон не помнил.

Он улыбнулся. Той же улыбкой, что и исправленные. Только в ней не было счастья — была тоска.

— Здравствуй, — сказал он своему клону. — Я так долго ждал, когда ты придёшь. Мы должны поговорить.