Ч II

***

Совещание подошло к концу. Альбедо уединился в отведённой ему комнате, сразу же обложившись пожелтевшими фолиантами и алхимическими колбами. Кэйя отправился якобы «осматривать окрестности», что в переводе с его личного языка означало лишь одно – неторопливо бродить по виноградникам и предаваться глубоким размышлениям. Дилюк остался в кабинете, Мия тоже не спешила уходить.

Она и сама толком не понимала, ради чего медлит. Вероятно, у неё просто подкосились ноги от пережитого потрясения. Девушка по-прежнему сидела в том же самом дальнем углу, на том же жёстком стуле, и отрешённо разглядывала свои ладони.

«Всё гораздо страшнее. Ты просто растворишься».

Жестокие слова учёного, как звуки барабана, отдавались в её сознании, напоминая безжалостный приговор, не подлежащий обжалованию.

– Перестань, – внезапно нарушил тишину Дилюк.

Мия вздрогнула и подняла глаза. Он застыл у стола, методично убирая разбросанные бумаги в выдвижной ящик.

– Что?

– Прекрати без конца прокручивать в голове мрачные пророчества Альбедо. Я же вижу, с какой силой ты сжимаешь ладони. Ещё немного – и ты попросту сломаешь себе пальцы.

Девушка растерянно посмотрела вниз. Действительно, она судорожно сцепила руки в замок, да так сильно, что тонкие костяшки пальцев болезненно побелели.

– Я не исчезну, – упрямо прошептала Мия, адресуя эти слова скорее самой себе, нежели собеседнику. Ей жизненно необходимо было повторить данную фразу вслух, чтобы окончательно в неё поверить.

Дилюк с негромким стуком задвинул ящик стола и неторопливо подошёл к ней.

– Нет. Ты не исчезнешь, – отчеканил он с такой уверенностью, словно единолично диктовал бескомпромиссные условия важнейшего договора.

– Откуда в тебе такая уверенность?

– Оттуда, что я этого не допущу.

Мия заворожённо глядела на него снизу вверх. Хозяин винокурни замер возле неё, небрежно спрятав руки в карманы брюк. Лицо его оставалось абсолютно бесстрастным, однако в глубине алых глаз горела столь несгибаемая, первобытная решимость, что у девушки сладко и одновременно больно защемило в груди.

– Ты ведь неспособен держать под контролем абсолютно всё на свете.

– Но я могу, по крайней мере, попытаться.

– Однако...

– Иди поешь, – перебил он её. – Аделинда уже накрыла обеденный стол, а ты с самого утра маковой росинки во рту не держала.

С этими словами он демонстративно отвернулся обратно к рабочему столу. Напряжённый разговор был окончательно исчерпан, и невидимая стена между ними мгновенно вернулась на своё привычное место.

Мия послушно поднялась со стула и покинула кабинет, аккуратно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

***

Обед на винокурне «Рассвет» в тот день был самым странным за всю историю поместья.

За столом сидели: Дилюк (с выражением огромного сожаления на лице, что не уехал в Снежную), Кэйя (с улыбкой, которая могла бы осветить весь Мондштадт, если подключить к ней генератор), Альбедо (с тетрадью, в которую он записывал что-то, прихлёбывая суп), Аделинда (с выражением заботливой матери, чьи дети собрались за столом после десяти лет разлуки) и Мия (с красными щеками и мечтой стать невидимой – уже буквально).

– Чудесный суп, – восхищённо произнёс Кэйя. – Аделинда, ты превзошла себя.

– Спасибо, капитан.

– Ну, какой я тебе капитан? Называй меня, как раньше – по имени. Мы же почти семья.

Дилюк медленно положил ложку на стол. Мия видела, как он напрягся.

– Мы не семья, – сказал он.

– Ну, формально... – начал Кэйя.

– Не семья.

Альбедо перевернул страницу тетради. Руди запрыгнул на свободное место и уставился на рыбу в тарелке Мии.

Кэйя откинулся на спинку стула. Его улыбка не исчезла, но потускнела, как свеча на ветру. Всего на секунду Мия увидела в нём что-то настоящее, спрятанное за слоями иронии и обаяния. Похожее на боль.

– Конечно, – беззаботным тоном произнёс он. – Не семья. Просто двое людей, выросших под одной крышей с одним отцом и каждый день обедавших за одним столом. Совершенно чужие.

Дилюк молчал. Мия видела, как его пальцы постепенно сжимаются в кулак.

– Суп остывает, – сказала Аделинда с невозмутимым видом. – Ешьте.

Все послушно продолжили есть, молча поднося ложки ко рту. Даже Кэйя.

Мия ковыряла суп и думала о том, что знала из лора. Кэйя Альберих, ребёнок из Каэнри'ах, подброшенный в семью Рагнвиндров в качестве «шпиона». Мальчик, который полюбил своего названого отца и брата, и всю жизнь разрывался между двумя семьями. Он признался Дилюку в своём происхождении в ту страшную ночь, когда умер Крепус, – и этим признанием разбил то немногое, что между ними оставалось.

Она знала обе стороны. Знала боль Дилюка: предательство, ложь, потеря отца и брата в одну ночь. Знала боль Кэйи: невозможность быть честным, невозможность быть принятым, невозможность быть своим.

И не могла ничего сделать. Потому что это была не её боль и не её место.

Или нет?

– Кэйя, – сказала Мия, прежде чем успела себя остановить.

Все посмотрели на неё. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Но слова уже были на полпути, и втянуть их обратно было невозможно.

– Передай, пожалуйста, хлеб.

Он моргнул. Потом улыбнулся – настоящей улыбкой, не показной.

– Конечно.

Он передал ей корзинку с хлебом. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Рука Кэйи была холодной, точнее, даже ледяной, как и положено носителю Крио.

– Спасибо.

– Не за что, – ответил Кэйя. И добавил, уже тише: – Приятно, когда кто-то произносит моё имя без ненависти.

Дилюк уставился в свою тарелку и больше не поднимал взгляда.

***

После обеда Мия вышла во двор в поисках глотка свежего воздуха. Ей хотелось оказаться подальше от людей, каждый из которых нёс в себе столько скрытой боли, что стены дома казались тесными. Она пристроилась на заднем крыльце возле кустов лаванды. Вскоре приковылял Руди и улёгся рядом, подставив тёплому солнцу живот. Девушка машинально чесала кота за ухом, разглядывая бесконечные ряды виноградников.

– Можно к тебе?

Обернувшись, Мия увидела Кэйю, который стоял в дверях, небрежно привалившись плечом к косяку.

– Да, конечно.

Он опустился на ступени на расстоянии вытянутой руки, соблюдая вежливую дистанцию.

В воздухе стоял густой лавандовый аромат, а рядом довольно мурлыкал кот.

– Ты ведь знаешь обо мне всё? – спросил капитан.

– Да, – Мия ответила честно, поскольку смертельно устала прятаться и лгать.

– Что именно?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Про Каэнри'ах.

Кэйя сохранил привычное выражение лица, лишь его пальцы на колене сжались в кулак.

– Значит, в твоей «игре» раскрыли и это, – он горько усмехнулся. – Моя главная тайна, о которой, оказывается, знает весь чужой мир. Иронично.

– Не весь мир, а только те, кто интересовался историей.

– И какого они были обо мне мнения?

Мия ненадолго задумалась.

– Считали тебя храбрым человеком, которому приходится очень тяжело. И все сошлись на том, что ты заслуживаешь лучшей доли.

Кэйя долго молчал, устремив взор на виноградники, далёкие горы и бескрайнее небо.

– Храбрым, – повторил он. – Забавно. Сам я всю жизнь считал себя трусом.

– Почему?

– Потому что сильный человек рассказал бы правду вовремя. Не в ту страшную ночь, когда всё вокруг рушилось, а намного раньше. Пока Крепус был жив, и можно было... – Он резко осёкся.

– Что можно было?

– Ничего, это уже неважно.

Кэйя поднялся и привычным движением отряхнул полы плаща. Знакомая маска беззаботности мгновенно вернулась на его лицо.

– Спасибо за беседу, Мия. Ты весьма занимательная собеседница для той, чьё имя не значится в хрониках Ирминсуля.

Он задорно подмигнул и скрылся в доме лёгкой, пружинистой, походкой, будто они только что мило побеседовали о погоде.

Мия грустно смотрела ему вслед. Под одной крышей за общим столом оказались двое глубоко израненных людей, и ни один из них не мог сделать шаг навстречу, ведь для каждого это означало признать собственную слабость.

Руди ткнулся мокрым носом в её ладонь. Девушка крепко прижала к себе кота и осталась сидеть на крыльце, пока солнце не начало медленно клониться к горизонту.

***

Вечером Дилюк позвал Мию к себе. Войдя в кабинет, она приготовилась увидеть разложенные карты, бумаги и услышать очередной тяжёлый разговор о Скверне. Однако хозяин дома стоял у камина с кинжалом в руке. Он держал оружие за лезвие, протягивая девушке рукоять.

– Что это? – растерянно спросила она. Вопрос был глупым, но мысли путались.

– Кинжал, – ответил Дилюк. – Короткий клинок для ближнего боя. Лёгкий, как раз для небольшой ладони.

Мия опустила взгляд на оружие. В отсветах пламени тускло поблёскивала сталь. Рукоять была обмотана потемневшей от времени кожей.

– Зачем он мне?

– За тобой охотятся. У тебя нет ни Глаза Бога, ни боевых навыков. Тот кухонный нож, которым ты пыталась отмахиваться от магов Бездны, тебя не зашитит. Возьми.

Мия нерешительно протянула руку. Холодный металл лёг в ладонь, оружие оказалось неожиданно тяжёлым.

– Но я ведь совершенно не умею им пользоваться.

– Научишься.

– Это просто смешно, Дилюк. Я без одышки и сто метров не пробегу. Я роняю тарелки, а пока шла сюда, умудрилась споткнуться на ровном полу.

– Тебе не нужно становиться рыцарем и осваивать фехтование. Достаточно запомнить три вещи: как правильно держать клинок, куда наносить удар и в какой момент нужно бежать.

Он шагнул ближе и поправил её пальцы на рукояти. Его тёплая, широкая ладонь накрыла её руку.

– Большой палец клади сюда, а указательный направляй вдоль гарды. Не сжимай пальцы слишком сильно, иначе запястье потеряет подвижность.

Мия послушно кивала, но почти не воспринимала инструкции. Она слишком остро ощущала его близость, прикосновение рук и знакомый запах кострового дыма с виноградной лозой.

– Мия.

– Что?

– Ты меня вообще слушаешь?

– Да, конечно! Большой палец сюда, указательный вдоль гарды. И не зажимать кисть.

– Попробуй сама.

Она попыталась повторить хватку, но пальцы легли криво. Дилюк снова мягко скорректировал её ладонь. Чувствуя, как пульс ускоряется от каждого прикосновения, Мия отчаянно надеялась, что он не замечает её волнения.

– Теперь перейдём к удару, – Дилюк отступил на шаг. – Замахиваться не нужно. Кинжалом колют, а не рубят, поэтому движение должно быть коротким, направленным от себя – вперёд и слегка вверх.

Он продемонстрировал это быстрым жестом, который выглядел обманчиво простым.

Мия попыталась повторить и неуверенно ткнула клинком воздух. Вышло довольно жалко.

– Ещё раз.

Она сделала выпад снова, на этот раз чуть увереннее.

– Ещё. И быстрее.

Девушка колола воздух опять и опять. После тридцати повторений рука окончательно устала, а в плече появилась тянущая боль, но молодой человек и не думал её щадить.

– Вот твоя главная цель, – он приложил ладонь к собственной груди, чуть ниже левой ключицы. – Направляй остриё именно сюда. У большинства врагов это уязвимая зона: промежуток между рёбрами, расположенный выше доспехов.

– А если у противника нет уязвимостей?

– Слабое место найдётся у каждого.

Мия внимательно посмотрела на него.

– И у тебя тоже?

Винодел замер, и его рука медленно опустилась.

– Мы занимаемся делом, – отрезал он, – а не рассуждаем о жизни.

– Я вовсе не рассуждаю, а просто спросила.

Дилюк молча разглядывал её. Пламя камина полыхало позади него, из-за чего его лицо разделилось ровно наполовину: одна сторона оставалась в ярком свету, другая тонула в густой тени. Огненная и мрачная грани, уживавшиеся в нём одном.

– У всех есть слабости, – повторил он. – У меня в том числе. Но тебе знать об этом совершенно необязательно.

С этими словами он мягко забрал у неё оружие.

– На сегодня тренировка окончена. Завтра продолжим, как и послезавтра. Будем заниматься ежедневно, пока ты не научишься бить автоматически, не задумываясь ни на секунду.

– Каждый божий день?

– Именно так.

Мия смотрела на стоявшего перед ней молодого человека, чувствуя, как в груди расцветает щемящее тепло. Дилюк учил её основам боя вовсе не потому, что всерьёз верил в её победу над магом Бездны или огромным Руинным Стражем. Он просто хотел подарить ей хотя бы малейший шанс на спасение в тот момент, когда его самого не окажется рядом.

«Слабое место найдётся у каждого».

«И твоё уязвимое место, Дилюк, – это отчаянная забота о тех, кого ты не в силах контролировать».

Мия вышла из кабинета и аккуратно притворила за собой дверь. Счастливая улыбка, горящие щёки и бешено колотящееся сердце – всё развивалось по до боли знакомому, классическому, сценарию.

Она опустила взгляд на свои ладони. На левой руке проступали бледные линии, а на правой уже намечалась мозоль от грубой рукояти кинжала. Одна ладонь хранила клеймо Тейвата, стремящегося стереть чужака из своего бытия, а другая – след заботы человека, который отчаянно желал, чтобы она осталась. Мия крепко прижала руки к груди и быстро направилась к себе.

***

Ночью она проснулась от приглушённых, доносящихся с первого этажа, голосов. Мия тихо встала, накинула шаль, и на цыпочках подошла к лестнице.

Камин в гостиной догорал. В его тусклом свете Мия увидела два силуэта.

Дилюк сидел в кресле у камина. Кэйя стоял у окна, спиной к брату.

– ...не должен был приезжать, – говорил Дилюк.

– Ты не можешь мне указывать, что делать.

– Я не указываю, а ставлю перед фактом: тебе здесь не место.

– А ей – место? – Кэйя обернулся. – Девчонке из другого мира? Которую ты поселил в своём доме, которой даришь вещи матери, которую учишь обращаться с оружием? Ей – место?

Дилюк молчал. Кэйя подошёл ближе. Его голос стал тише.

– Ты привязался к ней, Дилюк. Не спорь. Я вижу. Весь Мондштадт видит, хотя ты думаешь, что прячешь это за своим каменным лицом. Ты смотришь на неё так, будто...

– Хватит.

– Нет, не хватит. Потому что если ты привязался к ней, а она исчезнет, как говорит Альбедо, ты сломаешься. Снова. И в этот раз я не уверен, что ты соберёшь себя обратно.

Угли в камине тихо шипели.

– Я не сломаюсь, – сказал Дилюк отстранённым голосом.

– Ты так говорил после смерти отца. А потом ушёл на четыре года.

– Это другое.

– Чем? Чем это другое, Дилюк?

– Тем, что в этот раз я не уйду.

Кэйя замолчал, продолжая глядеть на брата. Потом тихо, почти неслышно, выдохнул:

– Ты действительно изменился.

– Нет. Я просто устал терять близких людей.

Мия стояла на лестнице, прижав ладонь ко рту.

Она не знала, говорил ли он о ней. Может, обо всём сразу. Но эти слова, произнесённые в тёмной гостиной, в тусклом свете угасающего камина, вошли в неё глубже, чем Скверна и страх.

Мия тихо отступила обратно в коридор и вернулась в свою комнату. Она легла в постель и закрыла глаза.

Внизу братья ещё говорили. О чём – она уже не слышала. Но их голоса, сплетающиеся в ночной тишине, звучали как что-то, что могло, может быть, когда-нибудь, стать началом прощения.