Глава 15 Цвет костюма
Вечером тринадцатого числа костюм для пресс-конференции уже висел на дверце шкафа — тёмный, простой, выбранный Итом (это отдельная история: Ним прислала стилиста, стилист прислал варианты, Фэм сфотографировал, отправил Иту, Ит ответил через сорок секунд: «Третий. Остальные сожги»).
Капля лежала на тумбочке. Кружка с чёрным котом красовалась на полке — она давно перестала быть неотданным подарком и стала просто его вещью, и в этом тоже была какая-то правда: некоторые вещи покупаешь другому, а они, оказывается, тебе.
Фэм лежал и держал телефон над лицом. В чате с Милк было напечатано: «Завтра увидишь новости про "Дом у воды". Напиши мне сразу, ладно? Что бы ни подумала — сразу мне».
Большой палец висел над кнопкой. Отправить — значит почти проговориться. Стереть — значит оставить её один на один со вспышками.
Он стёр. Напечатал снова. Стёр. Напечатал: «Завтра будет громкий день. Ты первая, с кем я захочу его обсудить». Посмотрел. Отправил — раньше, чем успел передумать.
Ответ пришёл через минуту: «??? интригуешь. ладно. я всегда на связи, ты знаешь. 🐸»
Лягушка. У неё все важные вещи заканчивались лягушкой — это означало высшую степень серьёзности, замаскированную под несерьёзность.
«Хорошо, — сказала Ана тихо. — Это было хорошо. Не проговорился — и не бросил».
«Завтра она узнает».
«Завтра все узнают. — Ана помолчала. — Страшно?»
Фэм прислушался. Внутри было гулко, как в зале перед третьим звонком: страшно, да, но тем страхом, у которого с другой стороны — сцена.
«Страшно. Но мы идём».
«Мы идём, — согласилась она. — Спи. Завтра нам понадобится наше лицо».
Он выключил свет. Капля на тумбочке поймала последний отсвет города и погасла вместе со всеми.
Утро четырнадцатого числа дом Дэи встретил в режиме штаба перед премьерой.
Марта накрыла завтрак, который иначе как «перед экзаменом» назвать было нельзя: всё любимое, всё лёгкое, ничего, что могло бы взбунтоваться в желудке под вспышками. Она не суетилась — Марта не суетилась никогда, — но количество еды выдавало степень её волнения точнее сейсмографа.
— Ешь, — сказала она. — Голодный человек на сцене думает о еде. Сытый — о деле.
Тэй приехал к восьми и провёл экспресс-чек прямо за столом: пульс, руки, три вопроса.
— Протокол на день, — он положил перед Фэмом карточку размером с визитку. — Читать не надо, всё уже в голове, это якорь для кармана. Пункт один: вода каждые сорок минут, Ним в курсе, она подаст. Пункт два: если под вспышками накроет — слово-стоп для Ним «регламент». Скажешь «а какой у нас регламент?» — она объявит технический перерыв, это отработано. Пункт три: капля в правом кармане. Косточка запястья при тебе бесплатно. Пункт четыре...
Он помедлил.
— Пункт четыре: ты это заслужил. Пункт нестандартный, в протоколах не пишут, поэтому запомни устно.
«Записала, — сказала Ана. — В наш протокол».
Дэи спустилась в девять — и до самой машины была матерью: поправила воротник, который не нуждался в поправке, посмотрела, повернула за плечо («повернись... хорошо»), убрала невидимую нитку. А у машины Фэм увидел то самое переключение — как у Атта на читке: спина выпрямилась иначе, взгляд стал шире и холоднее, из него ушло всё личное и пришло всё рабочее.
— Госпожа продюсер, — сказал Фэм.
— Господин артист, — отозвалась Дэи, и только в самом углу её рта дрогнуло что-то, что осталось от матери. — Поехали. Сегодня я тебя не знаю. Сегодня я тебя представляю.
Зал пресс-центра SILA был набит так, что воздух казался плотным. Фэм стоял за кулисами в тёмном костюме («Третий. Остальные сожги») и слушал, как по ту сторону занавеса гудит зал.
«Инвентаризация, — деловито сказала Ана. — Капля — правый карман. Косточка — левое запястье. Вода — у Ним. Слово-стоп — "регламент". Дыхание — по квадрату. Я — на месте. Мы — в комплекте».
«Принято».
«И, Фэм. Что бы там ни было — это просто ещё один порог. А пороги мы сносить умеем»
Каст выводили по одному. Известные имена зал встречал аплодисментами узнавания — тёплым шумом, у которого есть адрес. Той вышел предпоследним, и по залу прокатилась волна вспышек: его знали, его ждали.
— И наконец, — сказал ведущий, — в роли Нонга — дебютант. Фэм.
Он вышел на свет.
И услышал тишину.
Одну полную секунду зал молчал — сотня журналистов смотрела на лицо, которого не было ни в одной базе, ни в одной фильмографии, ни в одном списке «перспективных». Это была честная тишина незнания, и в ней, как в прозрачной воде, была видна вся ставка SILA — целиком, без страховки.
А потом вспышки ударили все разом — потому что неизвестное лицо на анонсе главного проекта года это и есть новость.
Фэм стоял в белом стробоскопе и не тонул. Тело держало — тренинги; дыхание шло — квадрат; в правом кармане теплела капля. На своей отметке, полшага сзади и сбоку, стоял Той — не касаясь, не глядя, просто существуя в поле зрения, как перила существуют у лестницы.
Вопросы пошли предсказуемые: о проекте, о сроках, о первоисточнике. А потом с третьего ряда поднялся человек с диктофоном:
— Вопрос руководству проекта. SILA доверила ключевую драматическую роль человеку без единой работы в фильмографии. Даже без актёрского образования. Это смелость — или протекция?
Зал сделал стойку. Камеры развернулись веером.
Атт взял микрофон не торопясь. Поправил очки — тем самым жестом.
— Хороший вопрос. Отвечу цифрами, я их люблю. На роль Нонга мы посмотрели двадцать четыре человека. Среди них были очень известные лица — часть из них сидит сегодня в этом зале, и я благодарен им за пробы. — Пауза, ровно такой длины, чтобы зал успел оценить. — Я двадцать лет в профессии, и все двадцать лет я ищу не резюме. Я ищу лица, которые умеют молчать так, что оператор забывает сказать «стоп». За двадцать лет я видел такое три раза. Сегодня одно из этих лиц сидит слева от меня. — Он не повернул головы, не указал рукой — цифры и факт, ничего личного. — Что касается протекции. Протекция — это когда человека тянут наверх вопреки материалу. Посмотрите сериал, когда она выйдет. Потом, если захотите, зададите мне этот вопрос ещё раз. Я приду.
По залу прошёл короткий смешок — и вопрос умер. Убитый не защитой, а спокойствием.
«Запомни, как он это сделал, — сказала Ана с уважением. — Ни разу не сказал "поверьте". Только "посмотрите". Так защищают тех, в кого верят по-настоящему».
А потом на экраны дали промо.
Фотографии шли сериями — и зал, привычный, циничный, всё видевший зал, на четвёртой фотографии ахнул. Та самая: руки поверх рук, щека к щеке, приоткрытые губы Тоя, расфокусированный взгляд и мурашки, которые было видно, кажется, даже с последнего ряда.
Вспышки ударили с новой силой — теперь снимали не сцену. Теперь снимали их двоих, стоящих рядом, потому что каждый в зале уже писал в голове заголовок, и в каждом заголовке их имена стояли через тире.
Тандем «Той — Фэм» родился публично, в прямом эфире, за одну секунду.
— Скажите, — крикнул кто-то без микрофона, — а в сериале у ваших героев есть общие сцены?
— Ни одной, — сказал Той в микрофон с непроницаемым сожалением. — Мы уже подавали жалобу сценаристу.
Зал засмеялся. Вспышки продолжались.
Милк открыла трансляцию в 11:58 — на его планшете, что было удобно: свой она так и не починила, а пост в реальном времени сам себя не напишет.
Документ был готов заранее: три заголовка-заготовки. «Они поняли материал». «Всё пропало». И третий, добавленный после того странного разговора: «Я его не знаю, но подожду судить».
Каст выходил по одному. Милк печатала быстро и зло-весело, как умела: «Прае — да! тысячу раз да...», «Той в проекте — окей, интересно, кого дали ему...»
— И наконец, в роли Нонга — дебютант. Фэм.
Пальцы остановились над стеклом.
На сцену выходил Фэм.
Её Фэм. С курсов. Который приносил ей кофе и слухи с площадки. Который сидел рядом, пока она, брызжа восторгом, разбирала ему Нонга по косточкам —
— Нет, — сказала Милк пустой комнате. — Это похожий. Бывают похожие.
Камера дала крупный план. Похожий смотрел в зал глазами Фэма, стоял плечами Фэма и молчал — так, как она сама писала в разборе: «молчание, которое слышно».
Милк перемотала трансляцию назад. Посмотрела ещё раз. Поставила на паузу. Посидела.
А потом два месяца знакомства пересобрались у неё в голове за сорок секунд, со щелчками, как кубик Рубика: «интересная роль, потом расскажу». Вопросы про гипотетического новичка. «А если у него было своё почти». Слухи, которые он «приносил с площадки» — с площадки, где он, оказывается, не слухи собирал. «Завтра будет громкий день. Ты первая, с кем я захочу его обсудить».
Планшет. Он отдал ей планшет — «у тебя дедлайн по разборам». Она смотрела анонс его каста с его планшета, разбирая его роль.
— Ах ты ж... — сказала Милк с чувством и не закончила, потому что словарный запас внезапно разошёлся по швам.
Телефон она схватила раньше, чем додумала мысль:
«ЭТО ТЫ»
«ТЫ СИДЕЛ И СЛУШАЛ КАК Я РАССКАЗЫВАЮ ТЕБЕ ТВОЮ РОЛЬ»
«Я ГОВОРИЛА ЧТО ВЕСЬ УСПЕХ ЗАВИСИТ ОТ АКТЁРА НА НОНГА — ТЕБЕ. В ЛИЦО. ДВА МЕСЯЦА»
Потом «печатает...» — долго. Исчезло. Появилось снова. Милк сидела над телефоном, и злость в ней быстро, как всегда у неё, догорала до главного — а главное она уже поняла, потому что была умная и потому что помнила каждое слово своих же разборов.
«ты спрашивал про новичка со своим "почти"»
«это ты. у тебя было»
«я не буду спрашивать что»
И — отдельным сообщением, последним:
«🐸»
К вечеру запрос «кто такой Фэм» вышел в тренды.
Сеть делала то, что умеет: за три часа промо-серию разобрали по кадрам, четвёртую фотографию увеличили, наложили на неё песни и поставили в аватарки. У тандема, которому было шесть часов от роду, появились название, фан-аккаунты и первая тысяча теорий.
Были и другие волны. «Без образования, без работ — чей он?» «Протекция, спорим?» «Чей-то сынок, узнаем чей» — злые догадки, бившие уверенно и мимо: правда была страннее любой из версий.
Тэй прислал регламент отдельным сообщением: «Себя читать: 15 минут утром, 15 вечером. Ночью — нельзя. Нарушишь — узнаю по анализам».
Ана работала фильтром — они листали ленту вместе, и она сортировала: «Это пропускаем. Это тоже. Это смешное — сохрани, покажем Тою. Это злое — но бездарно злое, мимо. А вот это... — на секунду запнулась она на посте с тысячами репостов: та самая четвёртая фотография и подпись "я не знаю, кто этот мальчик, но тот, кто рядом, — знает, посмотрите на его руки", — это наблюдательное. Опасно наблюдательное. Тоже сохрани».
Среди сотен запросов на интервью, которые в тот вечер сортировала Ним, один заставил её нахмуриться и отложить планшет. Издание с душком, формулировка липкая: «...готовим материал о неочевидных связях в кастинге SILA. Хотелось бы услышать комментарий до публикации». Подпись была незнакомая. Но так пишут люди, которые знают чуть больше, чем говорят, и хотят, чтобы это почувствовали.
Ним внесла отправителя в отдельный список — короткий, на котором пока стояло одно имя, — и вернулась к работе. Фэму она не сказала ничего. Не сегодня.
А в доме Дэи был ужин.
Шум остался за дверью — весь: тренды, вспышки, тандемы. Марта поставила на стол то, что ставила в обычные дни, и в этом был точный расчёт: сегодня обычное было роскошью.
— Ты хорошо стоял, — сказала Дэи. Она сидела напротив — уже не продюсер, продюсера сняли в прихожей вместе с жакетом. — Я смотрела из-за кулис. Ты хорошо стоял, Фэм. Спокойно. Тебя было ровно столько, сколько надо.
— Это протокол Тэя, — сказал Фэм. — Пункт четвёртый.
— Что за пункт?
— Устный.
Телефон, лежавший экраном вниз (правило ужина), коротко дрогнул. Потом ещё раз. Фэм перевернул его — просто проверить, не Ним ли с чем-то срочным.
Сообщений было два.
Милк: «завтра на курсах ты покупаешь мне ВСЁ кафе. и рассказываешь ВСЁ что можно по NDA. я уже список вопросов пишу. восемь страниц. 🐸»
И Той: «Перец разбил вазу. Синюю, ту самую. Сидит в осколках с видом победителя. Соболезнования принимаются в четверг в известном тебе месте».
Ни слова про анонс. Ни слова про тренды, тандем, четвёртую фотографию. Сотни людей поздравили его сегодня с тем, что он стал сенсацией. И только один человек написал ему про разбитую вазу — потому что понял, что единственный подарок, который сегодня имеет смысл, это разговор, в котором Фэм не сенсация, а просто человек, и у одного знакомого кота неприятности.
Фэм улыбнулся телефону — не заметив, что улыбается.
Дэи посмотрела на эту улыбку. Потом на Марту. Марта, разливавшая чай, подняла бровь на миллиметр: видела. Дэи опустила ресницы: вот и хорошо.
Никто ничего не сказал. Ужин продолжался.
«Отправь вазе соболезнования, — сказала Ана. — Это важнее трендов».
Фэм напечатал: «Соболезную осколкам. Перец ни в чём не виноват, ваза сама. В четверг буду. Скажи ему, что я на его стороне».
Ответ пришёл через секунды: «Он и не сомневался. Он вообще в тебе не сомневается. Странный кот».
Фэм положил телефон экраном вниз и вернулся к ужину — в дом, где пахло чаем, где мать смотрела на него просто так, где Марта подкладывала добавку, которую он не просил.
Самый громкий день его жизни заканчивался тихо. И это было правильно устроено.