Глава 13 За пределами текста
Первая настоящая репетиция началась с того, что Атт отобрал у всех сценарии.
— Текст вы знаете, — сказал он, складывая стопку на подоконник. — Сегодня работаем то, что между текстом. Фэм. Сцена семь. Нонг приходит в дом погибшего — первый раз после аварии. Брат ещё не знает, что Нонг был там. Играем не слова. Играем порог.
Порог был настоящий — выгородка из фанеры, дверной проём без двери. Фэму нужно было просто войти. Одно действие. Три метра.
Он пошёл — и Атт остановил его на втором шаге.
— Не верю. Ты входишь как гость. А он входит как... — Атт пощёлкал пальцами, подбирая.
— Как человек, который живёт с длиной собственной руки, — сказал Фэм.
Сказал — и услышал сам себя. Это были не его слова. Это были слова Милк, произнесённые взахлёб над планшетом с выделенными цитатами, и они выскочили из него сами, потому что были точнее всего, что он накопал за недели подготовки.
Атт медленно повернулся.
— Повтори.
— Он... живёт с длиной собственной руки. Полсекунды, полметра. Если бы стоял далеко — было бы легче. Он стоял близко. И порог этого дома — это ровно те полметра, которых не хватило.
В репетиционной стало тихо. Атт снял очки, протёр, надел обратно — жест, который, как Фэм уже знал, означал высшую степень одобрения.
— Сам придумал?
Секунда растянулась. Соврать было легко. Соврать было нельзя. Сказать правду было нельзя тоже.
— Услышал от одного умного человека, — сказал Фэм. — Читателя первоисточника.
— Передай умному человеку, что он понимает эту историю лучше половины моей группы, — Атт кивнул на выгородку. — Ещё раз. От двери. Неси свои полметра.
Фэм пошёл на порог, а внутри тонко и болезненно тикнула заноза: она даже не узнает, что её слова сегодня стали сценой. Пока не узнает.
Тяжёлый отрывок был под конец сцены: немой проход Нонга через дом — комната погибшего, вещи, которые никто не убрал.
Фэм встал на исходную и по привычке приготовился к одиночеству. Так они договорились после читки: роль — комната, где он один, Ана — за дверью. Он сделал вдох, шагнул внутрь сцены —
— и понял, что никакой двери нет.
Ана не подсказывала. Не держала свет. Не дышала за него. Но она была — не рядом, не сзади, не за стеной. Она была в самом дыхании, которым он мерил проход. В том, как рука сама знала, что нельзя трогать вещи на полке — только воздух над ними. В том, как горе Нонга оказалось на вкус знакомым — не выдуманным, не сыгранным: их общим, прожитым, перелитым из той секунды на пешеходном переходе в эту, фанерную, выгороженную.
Он прошёл комнату до конца, повернулся на последней отметке — и Атт не сказал «стоп» ещё секунд десять, потому что забыл.
— Перерыв, — сказал он потом. — Всем. Мне тоже.
Фэм сел у окна с бутылкой воды.
«Ты же собиралась быть за дверью», — сказал он внутри. Без упрёка. С удивлением.
«Я и была, — отозвалась Ана. Голос у неё был странный — тихий и немного растерянный, что случалось с ней редко. — Я честно отошла. А потом... некуда отходить, Фэм. Я думала, я стою в твоей голове, как человек в комнате. А я не человек в комнате. Я...»
Она замолчала, подбирая — по-учительски, точно.
«Помнишь, ты сказал: не твоё и моё, а наше? Про технику, про ноги, которые сами свернули. Я думала, это про привычки. А это не про них, это про всё. Я не смогла найти, где кончаюсь я и начинаешься ты».
Фэм смотрел на воду в бутылке, на то, как в ней дрожит свет.
«И что это значит?»
«Не знаю, — честно сказала она. — Кажется, мы думали, что мы — двое в одном теле. Сосед и соседка. А мы уже давно не соседи. Мы... — она усмехнулась, — я не знаю слова. "Мы" — вот всё слово, которое есть».
«Тебя это пугает?» — спросил он её же вопросом, из магазина техники.
«Спроси через год, — сказала она. — А сейчас — нет. Сейчас это было... это было очень красиво, то, что ты делал в этой сцене. То, что мы делали. Я не могу перестать быть частью этого. И не хочу».
«Тогда новый договор, — предложил он. — Не исчезай. Но и не перехватывай».
«Согласна."
Тан заехал на базу под конец дня — привёз Иту какие-то документы с озвучки, а заодно «просто посмотреть, как вы тут страдаете». Ит был здесь же: у него в соседнем павильоне писали промо.
И Фэм — Фэм понял, что не может отказать себе в маленьком удовольствии.
— Тан! — он просиял навстречу так, что осветительные приборы могли отдыхать. — Ты вовремя. Я умираю. Меня мучили порогом два часа. Мне нужна эмоциональная поддержка и, возможно, вон та булочка из твоего пакета.
— Всё для лучшего шопинг-партнёр, — Тан бросил ему булочку.
— А ещё у меня затекла шея, — продолжил Фэм скорбно, усаживаясь рядом с Таном максимально близко — с точностью до миллиметра рассчитав «слишком близко» по шкале одного конкретного наблюдателя у стены. — Вот тут. Видишь? Страдание.
— Где? — Тан, святая простота, немедленно развернулся и полез разминать ему шею обеими руками. — Тут?
— М-м. Ниже. Да-а. Ты лучший. Женился бы на тебе, если бы не график.
Чашка в руках Ита издала короткий керамический звук о блюдце. Одна маленькая нота. Ит не повернулся. Ит стойко смотрел в свой сценарий, и только желвак на скуле жил отдельной насыщенной жизнью.
«Фэм», — с укором сказала Ана, в укоре которой отчётливо булькал смех.
«Что? У меня правда затекла шея».
«Конечно. А сел ты так, чтобы Иту было лучше видно, исключительно по эргономическим соображениям».
«Исключительно».
Штука была в том — и Фэм сам отметил это с некоторым удивлением, — что подтекст изменился. Месяц назад он подкатывал к Тану на пробу, примеряя на себя флирт, как чужую куртку. Сейчас в прикосновении Тановых рук к затёкшей шее не было ничего, кроме того, что было: старший брат, которого у него никогда не было, тёплый, надёжный, разминающий дурацкую шею после тяжёлого дня. Ещё одно заботливое плечо в коллекцию — к Тэевой жестянке, к Мартиным завтракам.
А вот бесить Ита — это было отдельное, чистое, ничем не замутнённое искусство. Святое дело.
— Тан, — сказал Фэм громче необходимого, — а поехали в выходные опять в тот торговый центр? Только вдвоём. Там открылся новый этаж.
Скула Ита достигла совершенства скульптурных форм.
— Могу! — легко отозвался Тан. И, будучи Таном, тут же всё испортил лучшим из способов: — Ит, ты с нами? Ты же хотел наушники посмотреть.
Пауза. Ит поднял глаза от сценария. Посмотрел на Фэма — долгим, ровным взглядом человека, который обещал держаться и держится, но ведёт очень точный учёт.
— С вами, — сказал он ровно. — Обязательно.
«Он тебя раскусил, — прокомментировала Ана. — Причём давно».
«Знаю, — довольно отозвался Фэм. — Это и делает игру честной. Он знает, что я дразнюсь. Я знаю, что он знает. Тан не знает ничего».
«Тан — заповедник. Его нельзя расстраивать».
«Тан — национальное достояние».
Дома за ужином Фэм рассказывал про репетицию, про порог и полметра, и левая рука его при этом жила своей жизнью: большой палец мерно поглаживал что-то маленькое, гладкое с одной стороны, ребристое с другой. Стеклянная капля ловила свет столовой лампы и бросала на скатерть крошечный тёплый блик.
Дэи не спросила. Она никогда не спрашивала раньше времени — это было её фирменное: заметить на месяц раньше и спросить на месяц позже, когда ответ созреет сам.
Но взгляд задержался. На блике. На том, как спокойно лежат пальцы. Тэй ставил сыну якоря по науке: коробочка, беруши, косточка запястья. Этот якорь был не по науке. Этот якорь кто-то выбрал — глазами, для него, под его ладонь.
Она перевела взгляд на Марту. Марта, вытиравшая руки полотенцем, чуть подняла бровь: видела, давно уже, третью неделю носит. Дэи едва заметно кивнула: вот и хорошо.
Странным образом её это не встревожило. Наоборот: где-то в списке материнских тревог, который она вела так же аккуратно, как студийные бюджеты, одна строка тихо сменила статус. У её мальчика появлялись вещи, выбранные для него людьми, которых выбрал он сам.
Это называлось «своя жизнь». Она у него была.
Тэй вёл опросник, не поднимая головы:
— Сон?
— Семь часов. Без просыпаний.
— Тремор?
Фэм вытянул руки. Пальцы стояли почти ровно — мелкая дрожь, различимая только намётанным глазом.
— Так, — Тэй отложил планшет и посмотрел с подозрением диагноста, у которого улучшаются анализы без смены терапии. — Показатели лучше, чем месяц назад. Заметно лучше. При том что нагрузка выросла вдвое: читки, тренинги, репетиции. По моей науке должно быть наоборот. Что изменилось?
Фэм честно задумался. В кармане, нагретая за день, лежала капля. На полке дома красовалась кружка с чёрным котом. В телефоне висел чат, в котором «печатает...» появлялось и исчезало по вечерам. По четвергам была кофейня.
— Не знаю, — сказал он. — Живу.
Ана внутри промолчала — так выразительно, что он чуть не рассмеялся.
Тэй посмотрел на него ещё секунды три. Перевёл взгляд на карман, из которого Фэм — он сам не заметил когда — успел достать каплю и теперь вертел её в пальцах. Хмыкнул. И записал в карту, старательно и разборчиво: «Стабилизация фона. Терапию не менять. Источник стабилизации — наблюдать».
— Свободен, — сказал он. — Источник стабилизации пусть тоже не меняется.
— Что?
— Ничего. Медицинский термин.
Новость догнала его вечером — сухим служебным письмом с копией на Ним и Атта.
«Пресс-служба SILA Entertainment. Официальный анонс основного состава проекта "Дом у воды" назначен на 14-е число следующего месяца. Пресс-конференция, фотоколл, интервью основного каста. Просьба до указанной даты соблюдать режим конфиденциальности в полном объёме».
Фэм прочитал письмо дважды. Потом открыл календарь и посмотрел на дату — обычную клетку в сетке месяца, ничем не отличающуюся от соседних.
Через три недели эта клетка наступит. На сцену выведут каст, вспыхнут вспышки, и где-то в городе девочка с планшетом, полным выделенных цитат, откроет трансляцию, чтобы узнать, кто сыграет её самого недооценённого персонажа, — и увидит.
«Три недели, — сказала Ана тихо. — Придумаешь, как сказать ей первой? До вспышек?»
«NDA».
«NDA запрещает говорить про роль. Но, может быть, есть способ... подготовить человека к новости, не сообщая новость. Подумай. Ты теперь актёр. Вы умеете говорить без слов».
Фэм положил телефон, взял с полки кружку с чёрным котом, повертел. Кот смотрел с превосходством и ничем помочь не мог.
Три недели. Тикает.