Глава 14 Объектив на двоих

Еще одно письмо от пресс-службы: «Парная фотосессия для промо-материалов анонса. Закрытая площадка. Список допущенных прилагается». Список был короткий. Фамилия фотографа в нём была знакомая.

— О, — сказал фотограф, увидев их в дверях студии. — Вы двое. Ну наконец-то нормальная работа, а то всё свадьбы да стартапы. Свет уже стоит. Раздевайтесь... в смысле, переодевайтесь. Всё как в прошлый раз, только лучше — вы оба выглядите живее.

— Это репетиции, — сказал Той. — Они либо убивают, либо украшают.

— Тебя украсили, — согласился фотограф и ушёл к свету.

Концепция была простая: два героя одной истории, которые в самой истории не встречаются, — «поэтому на снимках они должны быть ближе, чем позволяет сюжет. Пусть зритель мучается вопросом». Пресс-служба знала своё дело.

Первые полчаса шли рабоче: рядом, спина к спине, вполоборота. Фэм с лёгким удивлением отмечал, как изменилось его собственное тело в кадре — после тренингов оно слушалось, держало, знало, где у него края. Фотограф это тоже отмечал — тем, что почти не давал указаний.

А потом была поза с объятием сзади. Той встал за спину, положил подбородок ему на плечо, руки сомкнул на груди — всё по раскадровке, всё видел арт-директор, всё утверждала Ним.

Не было в раскадровке одного: на четвёртом кадре, в паузу между вспышками, Той — едва слышно, дыханием, не губами — дунул ему в ухо.

Тёплая струйка воздуха по самой кромке уха. Расчёт был очевиден: новичок дрогнет, как тогда, у неона, — смажет кадр, покраснеет, и можно будет весь оставшийся день иметь моральное превосходство и предлагать воду.

Фэм не дрогнул. Год тренировок у Тэя: тело в присутствии, дыхание по квадрату, якорь в кармане брюк — капля, кстати, его же подарок, что было отдельно смешно.

«Так, — сказала Ана голосом, которым, наверное, когда-то встречала жвачку под партой. — Мальчишка. Шутить он вздумал. На рабочем месте. Фэм».

«М?»

«Ты же не оставишь это просто так».

«Ана. Ты же педагог».

«Именно поэтому. Безнаказанность развращает. Отвечай».

Руки Фэма легли поверх рук Тоя, головы рядом, щека почти к щеке. Фотограф колдовал с выдержкой, ассистент двигал отражатель. Три секунды никто не смотрел.

Фэм повернул кисть — на сантиметр, не больше — и кончиком пальца, еле-еле, самым краем подушечки, провёл за ухом Тоя и вниз, по шее, до воротника. Один раз. Медленно. И убрал руку на место, в утверждённую позу, с лицом человека, честно отрабатывающего смену.

Эффект был стихийный. Той почувствовал его раньше, чем увидел: по его спине, прошла волна — настоящая, крупная, мурашечная, от лопаток вверх, в загривок. Той не шевельнулся. Той героически, профессионально, отработанный всеми годами подиума не шевельнулся — только дыхание сбилось на полтакта, и уши, беззащитные предательские уши, начали медленно наливаться цветом.

— СТОП! — рявкнул фотограф, влипнув в видоискатель. — Вот! Вот это лицо! Не трогай его, оставь как есть! Что у тебя там случилось — я не знаю и знать не хочу, но именно это мы и снимаем! Не дыши!

Той не дышал. У Тоя не было выбора.

Щёлкнула серия — двадцать кадров той самой секунды: приоткрытые губы, расфокусированный взгляд, мурашки, которые, кажется, было видно даже на матрице.

— Гениально, — фотограф оторвался от камеры, счастливый. — Вот теперь верю, что вы из одной истории. Перерыв десять минут, я это солью на диск, пока оно настоящее.

Той медленно повернул голову. Посмотрел на Фэма. Во взгляде было всё: потрясение, возмущение, восхищение и жалоба в профсоюз.

— Это, — сказал он тихо, — было нарушение конвенции.

— Не понимаю, о чём ты, — Фэм взял бутылку воды, открыл, протянул ему первому. — Душно тут. Бывает.

Той взял бутылку, не сводя с него глаз, отпил, и уголок его рта пополз вверх — медленно, неудержимо, капитулянтски.

— Один — один, — сказал он.

— Два — один, — поправил Фэм. — Неон я тоже считаю.

«Раунд, — удовлетворённо констатировала Ана. — Чистая победа!».

«Это была командная работа».

«Разумеется. ».

Суббота исполнила обещанное: торговый центр, новый этаж, состав — Фэм, Тан и Ит, который пришёл, как и обещал. «Обязательно».

Первые полчаса Фэм честно вёл святое дело. У примерочных он повис на плече Тана («я устал, у меня было четыре репетиции»), в отделе очков надел на Тана самые нелепые розовые авиаторы и долго, с наслаждением, поправлял их у него на переносице двумя руками, стоя вплотную («не дёргайся, тут дужка... вот так... идеально, женился бы»), а на фудкорте отпил из Танового стакана, не спросив.

Ит держался как линкор во льдах. Но на новом этаже открылся его контрудар — асимметричный и страшный.

— Не этот, — сказал Ит, когда Фэм приложил к себе горчичный лонгслив. Это были его первые слова за сорок минут.

— Что?

— Цвет. Не твой. — Ит подошёл, снял с рейла другой, глубокого синего. — Этот. У тебя холодный подтон и тёмная радужка. Синий соберёт лицо. Горчичный его разберёт.

Фэм моргнул. Тан просиял, как человек, чья мечта сбывается на глазах.

— И джинсы не эти, — продолжал Ит с ледяной, убийственной заботливостью, листая вешалки. — У тебя длинная нога, зачем ты её режешь этим кроем. Вот. Примерь. И вот эту куртку. Не потому что мне нравится. Потому что тебе пойдёт. Это разные вещи.

Через двадцать минут Фэм стоял в примерочной, заваленный вещами, каждая из которых — он видел это в зеркале — сидела лучше, чем всё, что он выбрал сам. Ит подавал следующую через штору с точностью операционной сестры.

«Он мстит, — восхищённо сказала Ана. — Он мстит тебе безупречным вкусом. Ты его дразнишь — а он тебя одевает. И ты ничего не можешь предъявить».

«Это самая элегантная ответка в моей жизни».

«Учись, Фэм. Вот так выглядит выдержка. Человек-айсберг с чувством стиля».

На фудкорте Тан ушёл за добавкой («сидите, я сам, вам взять по десерту? возьму по десерту»), и они остались вдвоём — впервые за день. Ит молчал, глядя ему вслед. Потом сказал, не поворачивая головы:

— Заканчивай спектакль.

— Какой спектакль? — светски спросил Фэм.

— Тот, где ты вешаешься на него, чтобы посмотреть на мой желвак. — Ит повернулся. Взгляд был спокойный, без угрозы — просто очень честный. — Желвак настоящий, наслаждайся. Но ты зря стараешься вызвать что-то ещё. Он всё равно видит только меня. Всегда видел. Даже когда смотрит на тебя — он видит меня, потому что думает, как я на это посмотрю.

Это было сказано без грамма хвастовства — констатацией, как говорят «сегодня суббота». И от этой спокойной, глубокой уверенности человека, три года прождавшего своего шумного солнечного заповедника, у Фэма внутри что-то тихо и уважительно сняло шляпу.

— Красиво, — искренне сказал он. — Аплодирую. Перемирие?

— Перемирие. — Ит отпил кофе. Помолчал. И добавил, глядя в сторону: — Дразнить можешь дальше. Ему полезно видеть, что я живой.

Фэм поперхнулся. Ит не улыбнулся — но где-то в углу его рта лежала тень, отбрасываемая улыбкой, которой не было.

Вернулся Тан с тремя десертами:

— О чём говорили?

— О цветовых подтонах, — ровно сказал Ит.

— Я же говорил, что вы подружитесь! — расцвёл Тан, и оба, не сговариваясь, ему кивнули.

С Милк Фэм увиделся в понедельник, на курсах. До анонса оставалось одиннадцать дней, и Фэм пошёл в разведку — так осторожно, как сапёр выходит на минное поле с чайной ложкой.

— Слушай, — сказал он в перерыве, максимально между делом, — а вот чисто теоретически. Если Нонга дадут не звезде? Вообще неизвестному? Новичку без единой работы?

Милк оторвалась от планшета.

— Теоретически? — она задумалась по-настоящему, по-своему, со всей серьёзностью. — Слушай, а это было бы даже правильно. У звезды лицо-багаж: смотришь на него — видишь три прошлые роли и рекламу шампуня. А Нонгу нужно пустое лицо. В смысле — чистое. Чтобы зритель не узнавал, а знакомился. — Она посмотрела в окно. — Нет, ну если дадут совсем деревянного, я, конечно, устрою в блоге пожар. Но если этот новичок будет понимать, про что молчит... — она пожала плечами, — тогда мне вообще неважно, откуда он взялся. Пусть хоть с улицы. Пусть хоть вообще никто. Понимаешь, Нонга нельзя сыграть техникой. Его можно сыграть, только если у тебя у самого что-то такое было. Какое-то своё «почти».

Фэм очень аккуратно поставил стакан.

— А если было? — спросил он. — У этого гипотетического новичка. Своё «почти».

— Тогда я его заранее люблю, — просто сказала Милк. — И заранее боюсь за него. Потому что играть такое — это же по живому. — Она вдруг сощурилась. — А чего ты спрашиваешь?

— Слухи ходят по площадке, — Фэм пожал плечами со всей доступной ему актёрской техникой. — Что кастинг был странный. Что взяли какого-то никому не известного.

— Та-ак, — Милк подобралась, как гончая. — И ты молчал? Что ещё говорят? Имя? Возраст? Хоть что-то?

— Ничего. Секретность.

— Ненавижу твою работу, — с чувством сказала она. — Сидишь в эпицентре и приносишь мне крошки. Ладно. Одиннадцать дней. Я готова. У меня уже пост написан в двух вариантах: «они поняли материал» и «всё пропало».

— Напиши третий, — сказал Фэм. — На всякий случай.

— Какой?

— Не знаю. Что-нибудь среднее. «Я его не знаю, но подожду судить».

Милк посмотрела на него с подозрением:

— Ты сегодня какой-то загадочный.

— Я репетирую загадочного персонажа. Издержки.

Вечером он достал из рюкзака и отдал ей свой планшет — тот самый, купленный «в четыре руки»:

— Держи, кстати, на неделю. Ты говорила, твой сдох, а у тебя дедлайн по разборам. Мне выдали рабочий на площадке.

Это было почти правдой. Милк взяла, поворчав для порядка. Фэм смотрел, как она уходит с его планшетом под мышкой, и думал: когда всё откроется — вспомни, пожалуйста, эти одиннадцать дней. Как я ходил кругами и подкладывал соломку. Я не умел иначе. Мне было нельзя.

«Она вспомнит, — тихо сказала Ана. — Такие, как она, злятся громко и прощают насовсем».

У Тоя дома был ящик. Нижний, в комоде у окна, тот, что раньше стоял пустым, потому что в идеально организованной жизни Тоя для пустого ящика всегда находилась идеально организованная причина.

Теперь ящик был не пустой.

Перец сидел перед выдвинутым ящиком и методично, лапой, проводил инвентаризацию: щётка для кота (для другого кота, не для него — возмутительно), стеклянный шар со снегом и крошечным кинотеатром внутри, набор наклеек с дурацкими улыбающимися овощами, беруши в корпусе цвета морской волны («увидел — вспомнил, что он говорил про свои, зелёные»), билеты на выставку света, срок которых уже вышел, потому что позвать он так и не собрался.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Той с дивана.

Перец медленно повернул голову. Взгляд его содержал в себе все выразительные средства Аны, о существовании которой он не подозревал.

— Это подарки, — сказал Той. — Просто я их не дарю.

Перец моргнул.

— Потому что если дарить всё сразу, это будет... — Той поискал слово, — много. Это будет выглядеть как... — он поискал ещё, — как то, чем оно является. А к этому никто не готов. Я не готов. Он тем более не готов, у него репетиции.

Перец залез в ящик целиком и улёгся на наклейки с овощами.

— А вот это правильно, — согласился Той. — Охраняй. Каплю я отдал, потому что капля маленькая. Маленькое отдавать не страшно. А это всё — крупнокалиберное. Особенно билеты. Билеты — это уже «пойдём вместе», а «пойдём вместе» — это уже... — он махнул рукой и лёг обратно. — Купил новые, кстати. На следующий месяц. Лежат в куртке. Может, к тому времени дозрею.

Кот в ящике завёл мурчание — ровное, снисходительное, как у существа, которое видело эволюцию млекопитающих и знает, что все они дозревают примерно одинаково: медленно и с жалобами.