Глава 12 Две ночи без сна
На следующем занятии Милк была невозможно возбуждена. Она вваливась в аудиторию с планшетом, как привезла что-то тяжелее самого себя, и приземлилась на соседний стул с видом человека, готового потратить всё своё свободное время на одну-единственную тему.
— Слушай, я знаю, что ты говорил, что это просто интересная роль, но вот я прочитала первоисточник. ВСЮ вебновеллу. Две ночи подряд. И теперь я скажу тебе что-то, что изменит твою жизнь.
Фэм посмотрел на неё с весёлой опаской.
— Нонг — самый недооценённый персонаж всей истории.
— Ты уже это говорила.
— Да, но тогда я говорила так, просто так, а теперь я скажу с ДОКАЗАТЕЛЬСТВАМИ. — Она включила планшет и развернула к нему. — Смотри. В первой части читатели его не любят. Кажется, он холодный, закрытый, сбежал после аварии, бросил семью погибшего друга, даже на похороны не пришёл. Но потом...
Она листала страницы — выделенные, помеченные стрелочками и восклицательными знаками.
— Потом выясняется: Нонг был там. В ту самую секунду. Он видел, он рванулся, он тянулся — и не успел. На полсекунды, понимаешь? На длину руки. И вот эта фраза, смотри: «Я помню, как тянулся. Помню, что почти. А дальше — только звук, и всё стало белым». Почти. Самое страшное слово в языке. Если бы он стоял далеко — было бы легче. Он стоял близко. Он живёт с длиной собственной руки.
Фэм сидел очень ровно. Пальцы сами нашли косточку запястья.
— И это ещё не всё, — Милк подалась ближе, понизив голос до заговорщицкого. — Читатели спорят до сих пор, но я уверена: он его любил. Не как друга. По-настоящему. Тихо, безответно, годами — там всё в деталях: как он смотрит, что запоминает, какие мелочи хранит. Друг так и не узнал. И вот теперь сложи: Нонг потерял человека, которого любил и которому не признался, не успел его спасти на полсекунды — и молчит об этом перед его братом. Не потому что трус. А потому что если он расскажет брату, как близко было спасение — брат будет жить с этим «почти» так же, как живёт он. Нонг забирает это себе. Всё целиком. Одному.
Она подняла взгляд, и в нём была чистая, горячая вера:
— Если его правильно сыграют — все будут плакать именно из-за него. Потому что он самый честный персонаж в истории. Молчит не потому что скрывает. Молчит потому что любит больше, чем может выговорить.
«Фэм, — очень тихо сказала Ана. — Дыши».
Он дышал. По квадрату, как учили. Потому что Милк, сияющая, довольная своим разбором, не знала, что сидит рядом с человеком, внутри которого живёт та, что успела — и заплатила за это всем. Две стороны одной секунды: тянулся и не достал, дотянулась и не вернулась.
— Интересная теория, — сказал он ровно.
— «Интересная теория», — передразнила Милк. — Это лучшая теория. Запомни мои слова: весь успех сериала будет зависеть от того, кто сыграет Нонга. Найдут правильного — получат легенду. Не найдут — получат ещё один проходной сериальчик про красивых грустных мальчиков.
«Без давления», — прокомментировала Ана.
«Абсолютно без давления», — согласился Фэм и глотнул воды.
Актёрский тренинг — день первый. Тренинги по актёрскому мастерству и сплочению коллектива начались без помпы — в большом павильоне, на полу, в спортивной одежде. Атт собрал полный состав: актёров, ассистентов, даже старших операторов и гаффера.
— Мы будем работать телом, — объявил он, проходя мимо сидящих на мате людей. — Потому что в кадре живёт тело. Голос можно озвучить потом, лицо можно наснимать с разных углов, но тело — оно всегда присутствует честно. Оно не врёт. Вот и не будем им врать.
Фэм сидел в углу — не специально, но место оказалось удачным: видно всех, самому видно хорошо. Той оказался прямо напротив, через мат, и несколько раз их взгляды пересекались над головами остальных, как нечаянно.
Первое упражнение было о доверии. Парами. Один падает спиной в руки другого — вслепую, честно, без подстраховок.
Фэм вытянул длинный номер — Прае досталась. Она оказалась не такой громкой вблизи: тихо посмотрела на него перед упражнением и просто кивнула, как будто сказала: я тебя поймаю. И поймала — четыре раза, крепко, без колебаний. На пятый раз, когда Фэм падал уже совсем расслабленно, услышал её голос совсем близко:
— Молодец. Ты умеешь отпускать.
Когда они менялись местами, Прае падала в его руки с той же честностью, с какой ловила его, и Фэм чуть ли не испугался ответственности за её вес, её спину, её доверие, которое она вложила в паузу перед падением.
Дальше упражнение было про движение — волну через весь зал. Встали, образовали цепь, и нужно было передать жест, движение, волну энергии от человека к человеку, не разговаривая.
Фэм стоял в третьем звене. Перед ним — какой-то парень с красными волосами, позади — Той.
Волна пошла с одного конца. Достигла красного парня — тот вздрогнул, как от тока, раскинул руки. Фэм ловил это движение и передавал дальше, к Тою, и чувствовал, как он её ловит — и что-то в этом переходе энергии от спины Фэма прямо в грудь Тоя было на грани ощутимого, настоящего, не игры.
«Это упражнение на сплочение, — прокомментировала Ана с некоторым юмором, — или на самоуничтожение?»
Атт прошёл между рядами, наблюдал, иногда выбирал двоих и просил повторить волну отдельно. Дошёл до Фэма и Тоя.
— Вы двое, повторите ещё раз. Отдельно. Просто волна.
Они остались в центре зала, остальные отступили, образовав полукруг зрителей. Край, на котором Фэм жил последний месяц, скользнул под ногами.
«Спокойно, — сказала Ана. — Это просто упражнение. Это ремесло».
Той встал напротив, на расстоянии шага.
— Давай, — сказал Атт. — От тебя, Той.
Той сделал движение — волна от плеча, через грудь, до пальцев, и это было красивым образом волны, почти танцем. Фэм ловил её — не руками, телом, от ребёр до колен, и волна прошла сквозь него насквозь, как сквозь воду.
Потом его очередь. Фэм начал волну совсем иначе: не от силы, а от паузы, от того самого молчания, которое Атт требовал от Нонга. Волна вышла замедленной, почти горестной, как что-то тяжёлое, медленно опускающееся на дно.
Той встретил её сначала сопротивлением, потом — отпусканием, и волна прошла сквозь него как горе, как потеря, как то, что нельзя остановить.
Когда это закончилось, зал молчал три полных секунды.
— Хорошо, — сказал Атт. — Очень хорошо. Вот видите? — обратился он ко всем. — Тело помнит больше, чем голова. Верьте телу. В кадре будет видно.
Остаток дня прошёл волнами и падениями, и ещё одним упражнением — про импровизацию в паре: один даёт импульс, другой ловит и ведёт дальше. Фэм получил Прае опять и они танцевали свой тихий, грустный танец в центре зала, пока остальные смотрели и чувствовали.
В конце дня Прае коротко хлопнула его по плечу:
— Ты хороший партнёр, — сказала она. — Слушаешь. Не все умеют.
— Спасибо, — выдавил Фэм, понимая, что опять получил подтверждение того, что он в этом деле не фальшивка.
Вечером, лежа дома, Фэм прокручивал в голове теорию Милк. Болело то, что она совершенно права, и он не может это признать.
Вот там, в планшете у неё, неправильные выводы о том, как проводить роль — но Фэм хотел бы спросить, как она сама его играет в голове. Как она видит интонацию, какой тембр должен быть у голоса, когда Нонг говорит про тормоза и тишину.
Он воровал её анализ, и это было что-то среднее между плагиатом и молитвой.
«Надо сказать ей», — решительно подумал он.
«Нельзя, — напомнила Ана. — NDA. Контракт. Пока каст не объявлен, ты не существуешь в этом проекте для внешних людей».
«А для внутренних?»
«Для внутренних ты существуешь очень существенно. Вот и живи с этим противоречием».
Фэм перевернулся на другой бок.
«Виноват перед ней, — сказал он. — Я обманываю её. Не лгу — но обманываю».
«Она узнает, — тихо отозвалась Ана. — Когда каст объявят. И у вас будет тогда разговор. Надеюсь, она поймёт, что это была не твоя игра. Это была защита проекта. Но да, боль будет. Справедливая боль».
Фэм смотрел в потолок и понимал, что не готов к этой боли.
На следующий день они с Тоем встретились в кофейне — той самой. Сидели за знакомым столиком, у окна. Той пришёл с небольшим пакетом, который положил на стол, не выкладывая содержимое.
Фэм посмотрел на пакет, потом на Тоя.
— Просто увидел, понял, что оно — и купил. Потом долго смотрел, как это живёт на столе, и решил: может, ты подержишь.
Он положил пакет поближе, но не распахивал.
— Внутри сувенир - стеклянная капля. Я подумал, что тебе подойдёт. Для кармана. Для... когда... — он помолчал, подбирая слова, — когда нужно что-то держать в руках, но чтобы никто не видел.
Фэм медленно открыл пакет. Капля была маленькая, теплая, как будто кто-то перед ним давал держал её в ладони. Свет падал через неё, разбивался на две стороны: гладкую сторону отражала свет чуть ли не зеркально, фактурная рассеивала его, делала мягким.
— Я ее обратно не отдам, — тихо сказал Фэм. — Если честно.
— Я знаю, — сказал Той. — Поэтому я и не буду требовать.
Фэм положил каплю в карман рубашки, прямо над сердцем, потому что нужно было куда-то её положить, и эта топография казалась правильной. А может, просто казалась.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — ответил Той, и снова взял сам его стакан воды со стола, отпил из него, и поставил обратно перед Фэмом — буднично, как о чём-то сказать забыл и для этого присутствие жестом восстановил.
Фэм смотрел на стакан, на колечко от губ Тоя на краю, и чувствовал, как капля в кармане начинает нагреваться от его тела.
Позже, вечером того же дня. Той сидел дома, в кресле, и разглядывал пакет из магазина — пустой уже, помятый. Перец прыгнул в кресло и сел на его ноги, занимая треть кресла для одного кота.
— Я сказал ему про каплю, как человек, который только что прогулял встречу на площадке, чтобы пойти в магазин и найти правильный камень, — рассказывал Той коту. — Без драматизма. Буднично. Как будто я всю жизнь скупал украшения для людей, которых едва знаю.
Перец начал мыть мордочку.
— Вот именно, — продолжил Той. — Ты тоже считаешь, что это странно. Но, Перец, вот суть: я видел его сегодня, как он вытягивал руки для проверки тремора — ты помнишь, я рассказывал? — и вот эти дрожащие пальцы, которые он держит как-то аккуратно, как чужие, я подумал: этому человеку нужно что-то гладкое. Что-то, за что можно зацепиться.
Перец обернулся и дал ему пинка в бедро, требуя место в кресле.
— Хорошо, я знаю, ты прав. Я был слишком лиричен. — Той встал, освобождая пространство, и кот растворился в подушках.
Той встал у окна, смотрел на неон Knox за пределами стекла, и как буд-то чувствовал, как капля уже жила в кармане другого человека, нагреваясь от его тела, становясь теплой стеклянной молитвой.
Дома, раскладывая вещи после встречи, Фэм нашёл рюкзак со свертком на дне, развернул его полностью. Завёрнутая в несколько слоёв кружка с чёрным наглым котом.
Он достал её, посмотрел на морду Перца, потом в окно — туда, где где-то там живёт сам кот и его хозяин.
Капля теплела в кармане.
Кружка становилась тяжелее.
И понимание, что обе вещи — они уже не будут отданы. Они останутся. Как якоря. Как молитвы, которые он не может произнести.
На полке рядом с кружкой он поставил маленький букет полевых цветов, который купил в последний момент — зачем, не знает, просто увидел и взял. Одну траву между цветами оставил сухую, намеренно, чтобы букет был честный: не всё свежо, не всё красиво, некоторые вещи уже потеряны.