Глава 11 Проверка на прочность
За два дня до первой читки Тэй устроил ему полную проверку — по всем правилам, с тонометром, тестами на координацию и длинным опросником, который он зачитывал вслух, ставя галочки.
— Сон?
— Нормальный. Почти.
— «Почти» — это сколько раз просыпался?
— Один. Ну, два.
— Пишу «два», — невозмутимо сказал Тэй. — Тремор?
Фэм вытянул руки. Пальцы дрожали — привычно, мелко, не сильнее обычного.
— Стабильно, — кивнул Тэй, записывая. — Теперь слушай главное. Читки и репетиции — это не фотосессия. Там нельзя сказать «пауза» и выйти на десять минут, когда двадцать человек сидят за столом и ждут твоей реплики. Значит, меняем протокол.
Он развернул к нему планшет со схемой.
— Микропаузы. Учишься отдыхать, не выходя из комнаты: тридцать секунд глаза в текст, дыхание по квадрату, вода. Я договорился с ассистентом площадки — у тебя всегда будет место у края стола, ближе к окну, и выход за спиной. Не потому что ты слабый. Потому что любой профессионал строит себе рабочее место под себя. Ясно?
— Ясно, - протяжно и немного устало ответил Фэм.
— И ещё. — Тэй отложил планшет и посмотрел уже не медицинским взглядом, а обычным, человеческим. — После того вечера в репетиционной прошёл месяц. Ты справился с текстом, прошёл пробы на этом же материале. Я, как врач, обязан спросить: строчка всё ещё бьёт?
Фэм подумал. Честно, не отмахиваясь.
— Бьёт. Но теперь я знаю, откуда прилетает. Это другое.
— Это сильно другое, — согласился Тэй и закрыл папку. — Годен. Иди отсюда.
Читка проходила в большом зале на третьем этаже SILA — длинный стол, таблички с именами, стаканы, стопки сценариев. Народу оказалось больше, чем Фэм ожидал: актёры, вторые режиссёры, кто-то из продюсерской группы, Ним с неизменным планшетом.
Во главе стола сидел Атт.
Фэм знал, конечно, что Атт — режиссёр проекта. Но одно дело знать, и другое — увидеть, как человек, который приносил тебе журналы и мягко объяснял, что такое эмоциональная безопасность, вдруг переключается, как переключают передачу. Другой голос — ниже, собраннее. Другая посадка — не «рядом с тобой», а «во главе». Даже очки он поправлял иначе.
— Начнём, — сказал Атт, и зал стих мгновенно, без единого «тише». — Читаем целиком, без остановок на разбор. Ваша задача сегодня — не сыграть, а услышать. Историю. Друг друга. Поехали.
Табличка «Фэм» стояла у края стола, ближе к окну, с выходом за спиной. Он мысленно поблагодарил Тэя.
А табличка «Той» — наискосок, через стол. Той поймал его взгляд, когда рассаживались, и вместо приветствия молча приподнял свой стакан с водой — жест на полсекунды, никем не замеченный, адресованный одному человеку в комнате.
Фэм приподнял свой в ответ. И только потом подумал, что даже не задумался, как ответить — рука сама.
Читка шла волнами. Чужие сцены накатывали и отступали, история собиралась из голосов, как мозаика. Фэм следил по тексту, ждал своих реплик — их было немного, и от этого каждая весила больше.
Первая сцена Нонга пришла на сороковой минуте.
Он начал читать — и почувствовал странное. Голос шёл ровно, слова ложились как надо, дрожь в нужном месте, пауза в нужном месте — всё, что он готовил. Но внутри, там, где всегда, сколько он себя помнил в этой новой жизни, стояла Ана, — было тихо.
Совсем тихо. Она не ушла. Он чувствовал её — как чувствуют человека, стоящего за дверью. Но она не подсказывала, не держала свет, не дышала с ним в такт. Она отступила.
Сцена кончилась. Кто-то из актёров одобрительно хмыкнул, Атт сделал пометку, читка покатилась дальше.
«Ты где была?» — спросил он внутри, дождавшись чужой длинной сцены.
«Здесь, — отозвалась она сразу. — Просто отошла к стенке».
«Почему?»
Она помолчала — не растерянно, а подбирая точные слова, по-учительски.
«Потому что там, где начинается Нонг, должен быть один голос, а не два. Смотри, как это устроено. Когда ты живёшь — мы вместе, и это правильно. Когда ты в панике — я держу тебя, и это правильно. Но когда ты играешь... Фэм, роль — это единственная комната, где ты должен быть один. Иначе получится, что мы вдвоем играем Нонга, а он один. Зритель не поймёт, но почувствует».
«А если я там один — и не справлюсь?»
«Тогда я помогу».
Он сидел, глядя в текст, и чувствовал, как эта мысль устраивается внутри — непривычная, чуть щемящая и правильная.
Сцена Тоя пришла во второй половине читки — та самая, из шестой серии, ради которой он, по официальной версии, взял эту роль.
Читал он вполсилы, как и положено на первой читке, — но даже вполсилы это было хорошо. Зал притих по-настоящему. Монолог был о человеке, который опоздал сказать важное — и теперь договаривает в пустоту.
А напротив Тоя сидела актриса — Прае, звонкая, красивая, с профессионально поставленным смехом. По сценарию её героиня была единственным слушателем этого монолога, и читали они в паре: его слова — её молчание и одна финальная реплика, от которой у половины стола что-то дрогнуло в лицах.
На перерыве Прае что-то сказала Тою — неслышно, через стол. Той рассмеялся. Она тронула его за рукав, показывая что-то в тексте, наклонилась ближе, и они склеились над страницей — две головы над одним сценарием, смех вполголоса, лёгкость людей одного цеха.
Фэм смотрел на это поверх своего стакана.
Внутри, под рёбрами, слева, что-то кольнуло — коротко, тонко, как иголкой. Он даже не понял сначала, что это. Подумал: устал. Подумал: душно. Подумал: надо открыть окно.
Окно было открыто.
«Интересно», — нейтрально сказала Ана.
«Что?»
«Ничего. Пульс интересный. Тэю бы понравился».
«Душно просто».
«Конечно, — покладисто согласилась она. — Душно. У открытого окна. Записываю в дневник наблюдений: реакция на духоту наступает избирательно, в момент, когда некоторые актрисы трогают некоторые рукава».
«Ана».
«Молчу. Пей воду, помогает от... духоты».
Он выпил. Не помогло. Той через стол поднял голову от сценария, нашёл его взглядом — секунда, не больше, — и что-то спросил одними бровями: ты как? Фэм кивнул: норм. Иголка под рёбрами почему-то растворилась.
Этого он тоже не стал анализировать. Инстинкты — не для анализа.
После читки раздали графики репетиций. Фэм вёл пальцем по своей строке, потом — сам себе не признаваясь, что ищет, — по строке Тоя.
Их сцены не пересекались. Ни одной. Нонг и персонаж Тоя существовали в истории в разных плоскостях — даже в павильоне им предстояло бывать в разные дни.
— Несправедливость, — сказал голос над ухом. Той стоял рядом, глядя в его график поверх плеча — близко, тепло от него шло, как от нагретой солнцем стены. — Я тоже уже посмотрел. Мы с тобой в одном сериале — и ни одной общей минуты. Кто это писал?
— Сценарист.
— Сценарист, — мрачно повторил Той. — Человек без сердца. Ну что ж. Придётся видеться, как простым смертным. Без служебного повода.
Он сказал это легко, походя — и осёкся на долю секунды, будто фраза прозвучала более значимо, чем он собирался. Фэм сделал вид, что не заметил. Той сделал вид, что не делал вид.
— Кофейня? — сказал Фэм.
— Кофейня, — с облегчением согласился Той.
В конце Атт собрал всех для короткого разбора. Говорил по делу, сухо, по несколько слов каждому. Дошёл до Фэма — и зал слегка развернулся ушами: новичка, о котором шептались, разбирали при всех впервые.
— Нонг, — сказал Атт, глядя в свои пометки. — Тише на треть. Тебе кажется, что тебя не слышно. Тебя слышно. Тебя даже слишком слышно, когда ты молчишь — это твой инструмент, пользуйся. Остальное — на репетициях.
И всё. Ни грамма особого отношения — ни доброго, ни строгого. Ровно столько же слов, сколько остальным.
Фэм выдохнул. Именно этого он и хотел — и только сейчас понял, насколько.
В дверях, уже на выходе, он столкнулся с Дэи — она заходила на финал разбора, стояла у стены, в рабочем режиме, с кем-то из продюсеров. Взгляды встретились на секунду. Она не улыбнулась — на людях, на территории компании, это было не положено по её же правилам. Только едва заметно опустила ресницы: видела. всё хорошо. иди.
Он пошёл. И только Ана, смотревшая на мир его глазами, заметила, как мать проводила его спину взглядом — на два шага дольше, чем позволил бы себе продюсер.
Они вышли из здания вместе с Тоем — не сговариваясь, просто оказались в одном лифте, потом на одном крыльце, и всё это выглядело случайностью ровно настолько, насколько оба старались.
Вечер был тёплый. Машина за Фэмом ещё не пришла — водитель написал «буду через десять минут», и Той, у которого не было ровно никаких причин ждать вместе с ним, остался ждать вместе с ним. Прислонился к перилам крыльца, крутил на пальце ключи и рассказывал что-то про Прае — оказывается, они снимались вместе три года назад, она отличная, «увидишь её в работе — поймёшь».
— Она классная, да, — согласился Фэм. Иголка не кольнула. Наоборот — стало отчего-то легко, что Той рассказывает ему. Сам. Не дожидаясь вопроса, которого Фэм никогда бы не задал.
— Кстати, а ты чего без машины? — Той кивнул на парковку. — Тебе подошло бы что-нибудь неприлично блестящее.
— Мне подошло бы сначала научиться водить, — хмыкнул Фэм. — Прав нет. И не было никогда.
— Серьёзно? — Той посмотрел на него с искренним интересом. — Слушай, а ведь точно. Я как-то не думал. — Он побарабанил пальцами по перилам. — Захочешь учиться — скажи. Я знаю площадку за городом, пустую. Могу... ну, посидеть рядом. Понервничать за твой бампер.
— У меня нет бампера.
— Вот и отлично, значит, нечего терять.
Фэм рассмеялся. Где-то на краю сознания Ана произнесла задумчиво:
«Если будем учиться — сразу спроси про механику. Я не доверяю коробкам, которые думают за водителя».
«Сейчас все на автоматах».
«Вот именно это меня и тревожит».
Фары мазнули по крыльцу — подъехала его машина. Та самая неловкая секунда: день кончился, а расходиться рано.
— Держи, кстати. — Фэм полез в рюкзак и вытащил бутылку воды, вторую, взятую со стола машинально. Протянул.
Той взял. Пальцы на секунду легли поверх его пальцев — обыкновенно, буднично, при передаче предмета так бывает у всех людей на свете.
Ни один не убрал руку сразу.
Секунда. Ещё половина секунды. Бутылка перешла из рук в руки.
— Спасибо, — сказал Той обычным голосом, только уши его чуть выдали — впрочем, в вечернем свете кто разберёт. — Ну. До кофейни.
— До кофейни.
Фэм сел назад, машина мягко тронулась. В зеркале заднего вида крыльцо уплывало вместе с Тоем, который так и стоял у перил — с бутылкой воды в руке, не спеша идти к своей машине.
Фэм смотрел в окно, дышал ровно, думал о графике репетиций — честно пытался думать о графике репетиций.
«Открытая бутылка, — задумчиво сказала Ана где-то на третьем светофоре. — Переданная без просьбы. Где-то я недавно слышала про этот язык».
«Это просто вода».
«Конечно. А у Тана просто куртка не по размеру. — Она помолчала и добавила мягче, без всякого ехидства: — Не разбирай это, Фэм. Не надо пока. Некоторые вещи должны дозреть в темноте, как фотоплёнка. Засветишь раньше времени — потеряешь кадр».
«Ты сегодня подозрительно мудрая».
«Я подышала твоей профессией. Заразно».
Он улыбнулся окну. Дома, разбирая рюкзак, наткнулся на свёрток на дне — кружка с чёрным наглым котом, так и не отданная, уже вторую неделю кочующая из сумки в сумку.
Подержал в руках. Поставил на полку — не на виду, но и не пряча.
Пусть дозревает.