Глава 2

Небо над Лейквудом застыло. Серое, плотное, без малейшего намека на ветер. Воздух был тяжелый, влажный, как перед дождем, но он так и не начался. Люди в черном двигались медленно. Всего было около пятнадцати-семнадцати человек – не очень много для похорон, но достаточно, чтобы увидеть, как погибший был важен для них. Мия узнала соседей и несомненно родителей Нэвила. И, конечно, среди всех прочих шли, склонив головы, Шон и Вайолет. Мия шла рядом с матерью, не отрывая взгляда от земли. Отца рядом не было, он еще не вернулся из командировки.

На ней было простое черное платье с квадратным вырезом и темный шарф, который мать накинула перед выходом.

За эти два дня она так и не произнесла ни звука. Даже когда кто-то к ней обращался, даже когда пытались обнять. Голос будто растворился вместе с ним, в том озере, и теперь возвращался к ней только во снах коротким, пронзительным эхом.

Мир вокруг звучал неестественно громко: кашель старика, далекий лай собаки, шелест венков, чей-то плач и всхлипывания. Все это было слишком четко и слишком близко, Мие хотелось закрыть уши и ничего не слышать. Она не плакала. Слезы застряли глубоко под ребрами, где сжалось израненное от потери сердце. У нее не оставалось сил даже на всхлипы.

Когда они пересекли «порог» кладбища, и темно-бордовый гроб опустили на подставки, люди выстроились вокруг него. Напротив Мии, по другую сторону, стояли родители Нэвила. Его мать безутешно рыдала, скрывая свое лицо ладонями, а отец обнимал ее за плечи. На них не было лица. И Мия даже не могла представить, какого это — родителям хоронить своего ребенка. Сама она стояла рядом с Нэвилом, почти у его лица, и обнимала себя руками, пряча ладони, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Он был очень бледный, почти как рассеявшийся по утрам туман. Губы плотно сомкнуты. Мия не могла поверить в то, что ее Нэвил сейчас лежал перед ней в гробу. Ее любимый Нэвил. Часть ее души. Вся ее жизнь.

Мия, он не дышит...

У него остановилось сердце.

Дефибриллятор, быстро!

Кто-то начал шептать молитвы, кто-то подхватил рыдания миссис Уинслоу, которая плакала больше, чем все остальные; кто-то просто стоял с пустым взглядом. Это все было противно и до ужаса неприятно. Ей хотелось исчезнуть, стать прозрачной, раствориться в этой серости или уйти под землю вместе с Нэвилом.

Она потеряла счет времени, пока длилась похоронная служба. Мия не смогла слушать речь пастора и речи пришедших. Мистер и миссис Уинслоу вовсе говорили с трудом. Звучали молитвы и слова священника, которые хотелось стереть из памяти. Мия смотрела в землю у своих ног, влажную, потемневшую, усыпанную мелкими камнями и обломками листьев. Один из них прилип к краю ее обуви, и она все время возвращалась к нему взглядом, словно могла зацепиться за эту мелочь и не рассыпаться окончательно.

Время тянулось вязко и мучительно. Кто-то подходил, осторожно касался ее плеча, шептал слова утешения. Мия кивала автоматически, не поднимая глаз и не понимая, кому именно отвечает.

Когда гроб опустили в могилу, земля зашуршала глухо и тяжело. Каждый удар лопаты звучал как удар под дых. Люди кидали цветы: белые лилии и темно-красные розы ложились пятнами на свежую землю. Мия подошла ближе. Подошва ботинок тонула в рыхлой земле. Во рту пересохло. Вырвалось сдавленное дыхание. В руке она сжимала маленький клочок бумаги — записку, что написала ему накануне злосчастного дня. Она хотела устроить ему сюрприз завтра.

Завтра так и не наступило.

Пальцы побелели от напряжения, но она не разжимала руку. Потом, не глядя по сторонам, шагнула вперед, взяла горсть земли и бросила все вниз. По щекам покатились слезы. На мгновение она захотела шагнуть в эту пропасть. Остаться там, вместе с Нэвилом, в этом деревянном заключении под земляной горкой, где нечем дышать. Но ее удержала мать, обнимая за плечи, будто чувствовала.

Мия стояла, пока люди медленно расходились после захоронения. Теперь перед ней только ровный холм, как тонкая печать, подтверждающая то, что случилось — окончательно и необратимо. Поверх земли аккуратно уложили цветы: белые и желтые хризантемы, красные розы, уже напитавшиеся холодным воздухом. Их яркость резко контрастировала с темным грунтом. Рядом стояла временная табличка с именем и датами: простая, металлическая, зафиксированная в земле. Позже ее заменит каменная плита. Но ни она, ни что-либо еще уже никогда не вернет Нэвила. Он останется придавленный ею до конца жизни Мии, пока они не встретятся в ином мире.

В воздухе держался запах свежей земли. Легкий ветер пробегал по кладбищу и колыхал цветы на могилах. Мия начала дрожать, а через мгновение до нее донесся тихий голос матери:

— Мия... Пора.

Она кивнула, но не двинулась. Мир застыл. Она подняла голову: в небе все та же унылая серость. Такая же, что царила сейчас на сердце Мии, оставшейся одной. Она смотрела наверх, будто искала там Нэвила, пока глаза не защипало от слез. Открыла рот, хотела что-то сказать. Вырвался только всплеск воздуха, бесшумный и сухой. Голос не пришел. Она просто опустила взгляд, сделала шаг назад и пошла вслед за всеми. Уже не оставалось сил распознать, кто шел рядом, а кто — далеко впереди. На плечо тихо опустилась рука — матери, бабушки или кого-то еще — она не разобрала. Но не отстранилась. Просто шла, глядя вниз.

Мие казалось, что хуже сна в ее жизни никогда не было. Однажды она проснулась от кошмара, трясясь от страха, и тем же днем рассказала о нем Нэвилу. Он успокоил ее, и все пришло в норму. Теперь она поняла, что тот сон был не самым страшным.

Самый страшный случился два дня назад.

Только теперь Нэвил ее не успокоит. Его уход обернулся для нее новым кошмаром.

Дом встретил тишиной. Такой густой, что даже шаги по коридору звучали слишком громко. Мать тихо закрыла дверь, сняла пальто, что-то сказала — Мия не слушала. Она сразу пошла в свою комнату, словно все остальное перестало существовать.

На подоконнике стояла кружка, наполовину заполненная водой, в которой давно увяла ветка полевых цветов. Их принес Нэвил не так давно. Мия машинально дотронулась до нее и вдруг поняла, что сжимает ее слишком сильно. Вода всколыхнулась и пролилась на подоконник, тонкой струйкой потекла вниз.

Мия опустилась на пол у окна. За стеклом день медленно темнел и сменялся вечером. Мия долго смотрела в окно, пока не поняла, что видит отражение своего лица — бледного, безмолвного, но уже не такого неподвижного. В груди было пусто, но не так больно, как утром. Она закрыла глаза, сделала вдох, и воздух защекотал горло.

Когда и как она уснула – Мия не знала. Но ей отчаянно не хотелось проснуться на следующий день. Ей хотелось увидеть Нэвила.

Всего один раз.

***

— Дорогая, позови Мию к завтраку, — попросила Шарлотта, расставляя тарелки на стол. Лицо ее было угрюмым, безучастным и печальным. В доме со дня трагедии не появилось ни одной улыбки, ни одного радостного взгляда. Изабель молча кивнула, хотя прекрасно понимала, что дочь не выйдет. В таком состоянии человек не способен есть. Не способен даже дышать.

Когда Изабель постучала в комнату Мии, ей ответила тишина. Беззвучная, но звонкая. Эхо от стука застыло в ушах. Иза медленно отворила дверь, через щель заглянув внутрь. Мия лежала в постели спиной к матери. Было непонятно – спит она или нет. Иза осторожно отворила дверь шире — та протяжно и тонко скрипнула — и зашла, ступая к кровати по тонкому коврику босыми ногами. Изабель поняла, что Мия не спала. Дочь не моргала и смотрела в сторону окна, словно в пустоту и неизвестность, не замечая ничего вокруг. У Изабель сжалось сердце. Она с тяжестью вздохнула и присела на край кровати.

— Мия, нужно позавтракать, — сообщила Изабель, взяв в ладони ледяную руку дочери. Такую же, как сама Мия. Дочь никак не отреагировала. Лицо ее выглядело мертвенно-белым, словно смерть близкого выжала все краски жизни за пару дней.

Изабель не знала, что делать. Никогда в жизни ей не приходилось видеть, как угасает ее ребенок. Никогда она не думала, что придется с этим столкнуться. Она была готова забрать на себя всю боль, лишь бы Мия смогла сказать хотя бы слово. Лишь бы ее щеки налились румянцем и губы хоть на секунду растянулись в улыбке. Иза ощутила, как неистово болит сердце.

Прошло около пяти минут безмолвной тишины. Иза только смотрела на Мию, поглаживая по руке. Дочь раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но не вымолвила ни слова, после чего медленно моргнула и закрыла глаза, показывая, что желает остаться одна. Изабель это понимала. Потому сочувственно сжала губы, коря себя за невозможность как-то помочь Мие, и аккуратно вышла из комнаты.

— Как она? — спросила Шарлотта, уже накрывшая на стол. Она стояла у раковины, вытирая сковороду вафельным полотенцем. Их небольшая кухня, находившаяся с левой стороны дома, озарилась солнечным светом. На окне с деревянной рамой висели старинные белые с красной полосой занавески, слегка выцветшие на солнце. Они пропускали мягкий золотистый свет, отчего кухня казалась почти сказочной. Обеденный стол круглой формы стоял между гостиной и самой кухней. За ним могло уместиться четыре человека, но пока что Шарлотте и Изабель приходилось завтракать вдвоем. По правде говоря, Изе тоже совершенно не хотелось есть, но она слишком любила свою мать, чтобы огорчать ее.

— По-прежнему, — только и ответила Изабель. Сказать было нечего. Шарлотта и сама все понимала. Они сели за стол, на нем в центре стояли ароматные оладьи, а их запах разнесся по всему дому. В чайнике остывал чай с виноградными листьями.

— Когда вернется Аларик? — разливая чай по чашкам, спросила мать и искоса глянула на Изабель.

— Уже завтра, мама, — тихо ответила Иза.

Она увела взгляд в гостиную, вспоминая, как они всей семьей праздновали здесь любые события или просто проводили вечера у камина. Комната была небольшой, но теплой: деревянный пол, белые с узором занавески на окнах, фотографии в потемневших рамках и полки с книгами, к которым тянулись руки уже много лет подряд. В центре стоял светло-коричневый тканевый диван с тонким бежевым покрывалом — такой же старый, как и большинство воспоминаний, связанных с этим домом, но все еще привлекательный на вид. Гостиная хранила в себе тихую жизнь семьи, ее разговоры, смех и долгие вечера у огня. Здесь прошло детство Изабель, и каждый предмет о нем напоминал.

— Ему обязательно нужно поговорить с Мией. Поддержка отца очень важна, — огласила Шарлотта, уже доедавшая свой завтрак. Казалось, что у нее вполне был аппетит, вот только выражение лица выдавало истину. Мать переживала за Мию как никто другой, просто отчаянно хранила эти чувства в себе, как и всегда.

— Конечно...

— Когда умер твой отец, я долго не могла прийти в себя, ты это помнишь. Хотя мне и было уже за пятьдесят. А Мия еще мала, ей нужно время.

— Да, мама. Уход папы мы все пережили тяжело. Это было не так давно...

— Прошло только два года. Я все еще не могу привыкнуть к тому, что по утрам он с заботой не варит мне кофе, как обычно, и не просыпается в пять утра, чтобы убрать листья по осени в саду, — тихо сообщила мать и опустила взгляд. В ее руках застыла чашка с уже остывшим чаем.

Изабель сглотнула, понимая, как матери до сих пор тяжело. Она два года держится как кремень, хотя Иза и видела, что творится у нее на сердце. Оно не заживает и уже вряд ли когда-нибудь заживет.

— Хочешь, я буду просыпаться так же рано и убирать листья?

После трех суток, наполненных лишь безжизненной тоской, появилась совсем крохотная, но настоящая улыбка.