4.3 Фёрст и Пит. БРАЧНАЯ НОЧЬ
Фёрст
— Мы можем уже уйти? — прошептал Пит мне на ухо.
Церемония осталась позади, тосты сказаны, поздравления приняты. Все вокруг были чуть пьяные и очень счастливые.
Я искренне наслаждался этим днём. Каждым моментом. Нашими клятвами. Тёплыми словами от друзей. Объятиями родителей Пита. И — моей мамы. Она сидела рядом с его мамой и, кажется, впервые за долгое время не пыталась держаться. Просто плакала.
От счастья.
В зале играла музыка. Кхэм отплясывал с кем-то из своих сестер. Дэй что-то оживлённо рассказывал моему брату. Родители общались между собой. Я провёл взглядом по свечам, гирляндам, нашему столу...
И вдруг я понял: я счастлив. По-настоящему.
Я знал это и раньше — конечно, знал. Но сейчас чувство накрыло с головой. Полная тишина внутри. Та, которая бывает, когда всё правильно.
Пит сидел рядом — тёплый, немного уставший, сияющий.
Мой муж.
Теперь уже официально.
Но сквозь эту лёгкую эйфорию, сквозь улыбки, музыку и тосты — было и другое.
После всей истории с карнизом... После падения Пита, после страха, который, возможно, добавил мне десяток седых волос, — у меня снова разболелась нога. Сильно.
Я терпел. Не хотел портить ему этот день. Свадьба и так едва не сорвалась — прямо там, на высоте второго этажа, где мой мышонок пару часов назад стоял над пустотой.
Я выпил обезболивающее — оно всегда со мной. Помогло, но ненадолго. Видимо, что-то дёрнул или потянул, когда ловил его. Кожа на культе уже зажила, но осталась чувствительной. А падения ей, мягко говоря, противопоказаны.
— Осталось всего ничего, — сказал я Питу. — Потерпим ещё пару часов. Нам же ещё торт резать.
— Торт? — нахмурился он и вдруг встал.
Как же он был красив...
Белый смокинг, тонкая, хрупкая фигура, чуть растрёпанные волосы. В ухе — маленькая серёжка с бриллиантом, которую я сам ему подарил. Она ловила свет и блестела, как в кино.
Мой Пит. Мой муж.
Это слово всё ещё застревало у меня в голове, но я повторял его — чтобы привыкнуть.
— Сейчас, тигрёнок, — сказал он и решительно направился куда-то.
Я наблюдал, как он подошёл к официанту, что-то тихо сказал. Тот нахмурился, но кивнул.
Пит тут же вернулся к столу. Сел.
— Всё. Надоело ждать. Пусть остаются — мы уходим.
— Ты уверен? — спросил я. — Это же наш вечер. Если ты хочешь остаться, я...
Он покачал головой и взял бокал. Там была просто вода — Пит сегодня отказался пить алкоголь. Только пригубил шампанского во время тоста.
— Я хочу тебя, — сказал он просто.
Его рука легла мне на бедро. Медленно скользнула вверх.
— Я тоже... очень, — пробормотал я. И тоже опустил руку под стол, проводя пальцами по внутренней стороне его бедра. Почти касаясь ширинки. Почти.
Рядом были родители, гости — надо вести себя прилично. Не гулять же потом со стояком напоказ.
Но, как оказалось, Пит придерживался другого мнения. Его ладонь уже уверенно скользнула к моей ширинке — и он начал...
— Мышонок, — зашипел я, перехватив его руку. — Ещё чуть-чуть — и я не отвечаю за последствия. Смотри, как твой папа на нас смотрит строго.
— Что?! — Пит тут же отдёрнул руку, испуганно покраснел.
Я засмеялся. Его отец в этот момент спокойно разговаривал с Дэем, сидя к нам спиной.
Пит в шутку стукнул меня в плечо.
— Теперь ты мой муж, — сказал он с озорной ухмылкой. — И никуда тебе от меня не деться. Вот доберусь до тебя — и всё.
И снова его рука легла мне на ширинку. Но в этот момент открылись стеклянные двери, и в зал торжественно закатили свадебный торт. Я выдохнул с облегчением и резко встал.
— Пошли резать.
— Повезло, — фыркнул Пит, но улыбался.
Мы вместе подошли к торту. Музыка стихла. Все наши гости обступили нас полукругом.
Организатор протянул серебряный нож с бантиком на ручке — довольно нелепо, но мило. Мы взяли его вместе.
— Спасибо вам всем, что разделили с нами этот день, — начал я. — Для нас это очень важно.
— Спасибо, — добавил Пит, немного смутившись, но от души.
— Как мы могли такое пропустить? — раздался голос Кхэма. Он стоял в первом ряду, обняв Дэя за талию. — Такое шоу — жених на фасаде, паника, спасательная операция. Жаль заснять не успел.
— Кхэм... — нахмурился я, но Дэй меня опередил.
Он игриво отвесил Кхэму подзатыльник. Гости хихикнули. Кхэм театрально застонал, схватившись за голову:
— Вот так всегда. Стоишь, по щиколотку в грязи, ловишь неудавшегося канатоходца — и никто спасибо не скажет. А стоит по-шутить — сразу подзатыльник.
Все снова засмеялись. Я махнул рукой, немного устав, но всё ещё улыбаясь:
— Мы можем продолжить?
— Валяй, — кивнул Кхэм.
Я посмотрел на Пита. Он — на меня. Я поцеловал его в щёку, он чуть наклонился и улыбнулся шире.
— Вы — наши самые близкие люди, — сказал я уже всем. — Мы счастливы, что вы здесь. Мы вас любим.
— Даже меня? — не удержался Кхэм.
— Всех, кроме тебя, — сразу же парировал Пит.
Гости снова рассмеялись. У Кхэма вытянулось лицо.
— И зачем я вообще собирался тебя ловить? — буркнул Кхэм, делая обиженное лицо героя, которого недооценили.
— Только бы попробовал не словить, — уже вполне серьёзно сказал я.
Гости одобрительно кивнули, а Пит коснулся моей руки и мягко провёл пальцами по коже ладони.
— Всё уже хорошо, — прошептал он.
И это была правда..
Торт был разрезан. Мы ещё раз поблагодарили всех гостей.
Пит бросил букет — его об этом буквально попросили. И поймал его...
Бум. Даже не Дэй.
Дэй расстроился.
Кхэм фыркнул, что если тому так уж нужен букет — он ему купит.
Дэй расстроился ещё сильнее.
А мы, наконец, оказались в нашем номере. Не в том, где я ночевал до свадьбы.
Не в том, где был Пит. В новом.
В нашем.
— Лепестки на кровати... — пробормотал я, окинув взглядом декор.
На белоснежном покрывале — аккуратное сердце из лепестков роз. От двери к кровати вела дорожка из тех же лепестков.
А за огромным окном рассыпался мягкий свет садовых фонарей, подсвечивая ухоженный витиеватый сад. Не зря мы выбрали этот отель. Всё выглядело как в фильме — чуть нереально, красиво до замирания сердца.
— С чего начнём? — спросил я с лёгкой усмешкой.
— С тебя, — без колебаний ответил Пит.
Он мягко толкнул меня назад — прямо в центр этого цветочного сердца. Залез на кровать, устроился сверху и поцеловал. Так, что мир исчез. Остались только его руки, дыхание, тепло его тела.
— Я сейчас вернусь, — сказал он, соскальзывая с меня. Подмигнул и скрылся в ванной.
— Только недолго, — выдохнул я, улыбаясь. — Я очень тебя хочу.
Он отправил мне воздушный поцелуй — и исчез.
Я остался один. Скинул пиджак, потом жилетку. Развязал бабочку — ту самую, с которой с утра мучились сначала Дэй, потом Бум. Растегнул верхнюю пуговицу рубашки и сел на край кровати.
Потянулся к ноге. Снимать протез сейчас... или потом?
Я уже не стеснялся Пита. Ни капли. Я провёл ладонью по коже ниже колена — там, где заканчивалась нога и начиналась боль.
Пальцы на секунду замерли на напряжённом участке...
Из ванной донёсся его голос — негромкий, мягкий, будто обволакивающий:
— Мой муж...
Я поднял глаза. Открыл рот — и так и не закрыл.
Пит...
Он стоял в проёме ванной — словно из другой реальности. Мой мышонок. Мой муж.
Одна рука на косяке двери, вторая — на талии. Поза уверенная, провокационная. И такая... красивая.
На нём была моя белая рубашка. Слишком большая. До середины бёдер. Широкая, мягкая, с распахнутыми полами.
Он слегка приподнял край, делая шаг ко мне — медленно, будто смакуя каждый свой жест.
И всё это время не отводил от меня взгляда. Прямой, открытый, смелый. В нём не было ни капли стеснения — только нежность и желание.
Под этой рубашкой — его тело. Хрупкое, розоватое, тонкое. Кожа — как фарфор. Талия узкая, почти девчачья. Ноги длинные, стройные. А когда он приблизился, встал между моих ног, опустил ладони мне на плечи — я увидел, что под рубашкой он был не просто нагим.
Он был в белых кружевных стрингах.
Прозрачных. Красивых.
Я... просто забыл, как дышать.
Кружево ложилось на его кожу, как иней. Через тонкую ткань просвечивалось всё: очертания, линии, тепло. Его член — аккуратно обёрнут в этот кружевной узор.
Это было не пошло. Это было... искусство.
Я сглотнул. Медленно раздвинул полы рубашки.
Провёл руками по его талии. Опустился ниже — сжал его ягодицы, крепко, жадно.
Потом наклонился.
И поцеловал его сквозь ткань.
Засосал.
— Не так быстро, тигрёнок, — прошептал он с усмешкой. Голос дрожал — от желания, от волнения, от нас.
Он усмехнулся — медленно, уверенно — и толкнул меня обратно на кровать. Я упал в лепестки, а он тут же оказался сверху.
Рубашка была распахнута, ткань мягко спадала с его плеч. Он стоял на коленях, глядя на меня сверху вниз — открыто, дерзко, любя. И этот взгляд выбивал из головы всё.
Он опустил руку на себя. Сжал через ткань трусов. Медленно, нарочно. Провёл пальцами, прекрасно зная, как действует на меня.
Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Моё тело откликнулось сразу — слишком честно, слишком быстро.
Я потянулся к себе, но он заметил это мгновенно. Перехватил мою руку. Убрал.
— Это обязанность мужа, — промурлыкал он, наклоняясь ближе. — Заботиться о супруге.
Его пальцы уже тянули молнию моей ширинки. Медленно. С чувством. Никуда не спеша — и зная, что время сейчас полностью на нашей стороне.
Он наклонился ниже, прижался через ткань. Дыхание горячее, губы мягкие. От каждого движения становилось тесно в груди, слишком остро, слишком хорошо.
— Пит... — выдохнул я, когда понял, к чему он ведёт. — Мы не занимались сексом неделю. Я не позволю тебе просто сделать мне минет и всё...
Он уже стянул ткань ниже и коснулся меня губами — легко, дразня. Не торопясь. Не доводя до конца.
— А чего ты хочешь, любимый? — спросил он, с улыбкой, в которой было слишком много обещаний.
Он наклонился вперёд, поднял бёдра — и я увидел его спину, линию поясницы, напряжение в теле.
Я приподнялся на локтях, провёл рукой по его коже, ниже, коснулся между ягодиц — осторожно, но уверенно. Он вздрогнул. Подался назад.
— Себя в тебе, — сказал я тихо. Без сомнений.
Он рассмеялся — коротко, хрипло. Сжал мой член ладонью, провёл по всей длине — медленно, почти лениво. Не доводя.
— Будешь, — пообещал он. И наклонился ближе, шепча: — Но сначала... я слишком скучал.
И, наклонившись, он взял мой член в рот — сразу, глубоко, до середины. Я застонал и откинулся на спину, потеряв опору.
Пит сосал уверенно, ритмично. С хлюпающими звуками, с тихим причмокиванием. Так вкусно, так правильно, что я быстро перестал думать вообще о чём‑либо.
Боль отступила. Живот сжимался от напряжения. Дыхание сбилось.
Он умел. Он знал, что делал.
Я дышал всё громче, чаще. Бёдра сами начали подниматься ему навстречу. Пальцы запутались в его волосах, скользнули по затылку, задели щёку. Я не тянул — просто держался, как за якорь.
— Пит... мой мышонок... я... — голос сорвался.
Он сменил положение, устроился удобнее — и задел ступнёй мою ногу. Ту самую.
Я так и не снял протез.
Живот тут же свело. Я резко напрягся, закусил губу, стараясь не испортить момент, не показать как стрельнуло болью.
Но он почувствовал. Сразу.
Он выпустил мой член изо рта и медленно поднял глаза. Взгляд стал другим — внимательным, сосредоточенным. Слишком серьёзным.
— У тебя нога болит, — это был не вопрос.
— Продолжай, всё хорошо, — ответил я почти сразу.
Он недовольно покачал головой, не оставляя мне пространства для споров.
— Это после того, как ты меня ловил? — спросил он, глядя на меня. — Нога разболелась?
— Нет, — начал я.
Пит щёлкнул языком и сердито посмотрел на меня. По‑настоящему сердито.
— Мы женаты всего полдня, — сказал он ровно. — А ты уже врёшь. Так не пойдёт. Что там?
Я сжал зубы, сел ровнее и, неохотно, признался:
— Немного тянет.
— Немного или много? — тут же уточнил он. — Раздевайся. Показывай.
Я застонал, бурча, что он слишком раскомандовался, но всё же стал стягивать штаны.
Он помогал — аккуратно, без суеты.Сначала брюки, потом трусы.
Я остался в расстёгнутой рубашке — как и он.
Я сел на край кровати. Пит встал передо мной, наклонился, коротко поцеловал — в губы, быстро, как будто извиняясь за строгость. Потом опустился на колени перед моей ногой — в чулке и протезе.
— Можно? — тихо спросил он.
Я молча кивнул.
Он поцеловал колено — легко, бережно. Потом его пальцы потянули ткань ниже. Он медленно стянул чулок, добрался до протеза — и уверенными, умелыми руками снял и его.
И тут же выругался.
— И это ты называешь «немного»?
Я опустил глаза. Культя была красной, раздражённой, местами воспалённой.
— Нам надо в больницу, — сказал он решительно, уже поднимаясь. — Одевайся.
Он был таким сердитым, таким решительным — и таким желанным, что я не мог оторвать взгляда. Он подошёл к чемодану у стены — в моей рубашке, распахнутой до груди, и прозрачных стрингах. Его член ещё не до конца опал, и эта полуявная эрекция была пугающе интимной... настоящей.
Любовь нахлынула на меня с такой силой, что я едва не ляпнул какую-нибудь глупость — вроде: ты моя жизнь. Сердце застучало, дыхание стало тяжёлым.
Я встал, держась за край кровати, нога всё ещё тянула, но я не обращал внимания. Допрыгал до него, обнял сзади, всем телом — плотно, намеренно. Он был здесь. Он был мой.
— Нет, любимый. Нога просто ноет, но это пройдёт. Никуда не надо ехать.
Я наклонился и поцеловал его в щеку. Мои ладони лежали на его животе, тёплом, напряжённом... и медленно скользнули вниз.
— Мне нужна лечебная страсть... — прошептал я. — Вот и всё.
Он повернул голову, глядя на меня. Гнев уже ушёл — будто его и не было. В глазах осталась только нежность... и что‑то тёплое, опасно‑горячее. Он улыбнулся, медленно, обещающе.
— Говоришь... лечебная страсть?
— Ага, — тихо ответил я. — Такая, что забирает всё. Даже боль.
Он резко развернулся в моих руках, обнял меня за талию. Его макушка оказалась на уровне моих губ — я наклонился и поцеловал его в волосы. Он приподнялся на носочках и быстро, почти невинно, чмокнул меня в губы.
— Ложись, — сказал он. — Будем тебя лечить.
И снова улыбнулся — хитро, соблазнительно.
— Только не снимай рубашку... — прошептал я, уже опускаясь на кровать и стягивая с себя всё свою. Я остался полностью голым. Он — нет.
— Я могу и трусы не снимать, — промурлыкал он, мягко толкая меня на спину и забираясь сверху.
— Можешь не снимать...
Он устроился на мне, наклонился и начал целовать — медленно, глубоко. Его язык лениво скользил по моей коже, он прикусывал, тут же успокаивал поцелуем, посасывал, оставляя горячие следы. Соски, грудь — я невольно выгибался навстречу, ловя его дыхание.
Я гладил его спину, плечи, спину под распахнутой рубашкой. Ткань касалась моей кожи, путалась между нашими телами. Он был тёплый, живой, слишком близко — и этого всё равно было мало.
Он спускался ниже, оставляя поцелуи на животе, медленно, дразня. Я уже не сдерживал дыхание.
Я перевернул его одним движением и оказался сбоку. Он только тихо выдохнул — не удивлённо, не испуганно, а доверчиво. Я потянулся за смазкой, и он сразу же закинул ногу мне на бедро, открываясь сам, словно ждал этого.
Я убрал в сторону тонкую полоску ткани на его ягодицах — медленно, нарочно, чувствуя, как он напрягается подо мной. Мои движения были неспешными, уверенными. Он тихо стонал, тёрся, выгибался, так как ему нужно, как он и я хотел.
Я целовал его губы, плечи, шею — коротко, жадно. Одной рукой ласкал его через ткань трусов.
Кружево на мужском члене.
На его члене.
Это сводило меня с ума сильнее, чем нагота.
Когда он был готов, я снова лёг на спину. Он перелез ко мне, устроился на бёдрах, тяжело дыша. Я направил себя — и он подался назад, принимая меня. Мы застонали одновременно, будто поймали один и тот же момент.
Он начал двигаться, выпрямляясь, опираясь руками мне в грудь. В моей рубашке. В трусах. Его движения были уверенными, красивыми, слишком возбуждающими — он словно знал, как выглядит со стороны. Я чувствовал его целиком, каждым движением, каждым вдохом.
Он сводил меня с ума — медленно, сладко, неотвратимо.
Я сдерживался, изо всех сил. Нужно было, чтобы он кончил первым. Я тянул его к себе, целовал, гладил, когда мог — его дыхание сбивалось, тело дрожало. Потом он сменил угол, лёг на меня, и я начал двигаться сам, поднимая бёдра, чувствуя его полностью.
Я сжимал его ягодицы до боли. Его член был прижат между нашими телами, горячий, пульсирующий.
— Мышонок... я...
— Давай, — прошептал я. — Я сразу за тобой.
Я не выдержал первым — выкрикнул его имя, изливаясь в него. Он тут же слегка приподнялся, довольный, присосался к моему соску и быстро, жадно задвигался. Его оргазм накрыл его почти сразу следом за моим.
Он упал на меня, тяжело дыша. Влажная ткань его трусов липла к моей коже. Я провёл пальцем между его ягодиц, лениво, удовлетворённо. Там всё текло. От меня, от нас.
— Я люблю тебя, мышонок... — пробормотал я, целуя куда‑то — в щёку, в висок, не разбирая.
— А я тебя...
Пауза. Он смотрел на меня молча — и медленно, очень медленно улыбнулся. А потом улыбка исчезла. Он коротко чмокнул меня в щёку и решительно сел рядом на край кровати.
— Вставай. Душ, потом — в больницу, — сурово сказал он. Такой грозный, решительный... мой мышонок.
Я рассмеялся и притянул его к себе, перевернул на спину и навалился сверху, прижимая к матрасу. Теперь ему никуда не деться.
— Нет, всё уже хорошо, — прошептал я. — Ты меня вылечил.
— Не выдумывай. Твоя нога...
— Она уже не болит. Почти, — добавил я и сжал его крепче, всем телом, так, что ни рукой, ни ногой не пошевелить.
— Вот. Почти. А если... — начал он, но я прервал:
— Не-а, Пит. Ты просто не закончил лечение. Это была только первая процедура...
Он фыркнул, не сопротивляясь, и усмехнулся — тот самый его взгляд: озорной, влюблённый.
— Вторая лечебная ванна? — промурлыкал он, обнимая меня за спину.
— Или... — я сделал вид, что задумался, потом наклонился к самому уху и прошептал:
— Доктор Пит, скажите... что вы особенно любите?
Он сладко, почти хитро, улыбнулся, глядя мне в глаза.
— Молоко.
И мы оба громко расхохотались. Ну конечно. Как же без него...