Часть 18. ✧Вальс в Праховодье✧ Каллисто

Я открыл глаза. В церкви стояла тишина. Она была обращена ко мне спиной, и всё же я чувствовал трепет. Её тонкие руки были воздеты к святой Богоматери, а свет сквозь витраж стекал на золотистые волосы сияющим венцом. Перед ней горела одна единственная свеча. Она обернулась... и в тот миг я лишился своего сердца.

После бойни, после грохота пушек, рваных криков и белого шума, от которого лопались барабанные перепонки, я впервые услышал тишину. И её голос. Я подумал, что умер и попал в рай. На войне я видел слишком много: кишки на грязи, глаза, застывшие в мольбе, тела, пахнущие железом и тленом... Мы были сворами грязных, окровавленных псов. А они ходили между нами, словно ангелы, с мягкими руками и тихими словами. Шили разорванную плоть, как рваные платья, поили водой, как младенцев... молились за души таких как я. За души убийц.

Её звали Мелисма. Имя ведьмы, а не святой. Но она не пряталась в ночи — она творила чудеса днём. Я смеялся над собой: кто влюбляется в монахиню? Только последний дурак. Но я всегда был дураком.

И когда она вернула мне жизнь, я поклялся: если ты спасла мою никчёмную душу, я спасу твою.
Но когда настал её час... я не смог.

Можно ли было найти человека, служившего Богу столь отчаянно и преданно? Каждый человек в её глазах был лишь заблудившимся ребёнком; ни печаль, ни гнев, ни похоть не трогали её сердца.

На мне титул герцога.
На тебе схима.
Моя казна полна золотых...
Твой алтарь — потрёпанная книга молитв.
На мне костюм жениха.
На тебе обет безбрачия.

Я мог купить весь мир... Но не имел права прикоснуться к ней даже пальцем. Я не хотел представать пред ней дьяволом. Я не хотел искушать её. Но хотел получить её.

Хотел быть ангелом спасения.
Нет...
Хотел быть демоном соблазнения.
И вырвать её из рук всемогущих.

Я знал, что она любила меня иначе, чем остальных людей: засматривалась на меня на службе дольше, чем положено, недовольно хмурилась, когда я не ел, и смеялась, когда видела землю под моими ногтями — ведь по ночам я пробирался в церковный сад, чтобы пересадить желтые нарциссы на белые, что прихожане принимали за чудо Божье.

Но я не знал, что за белыми стенами церкви творился ад. Каждый день Мелисма срывала с себя плоть и молилась, прося прощения за чужой грех, считая его своим. Зашивая чужие раны, она носила в себе свои, что снимала губкой свою кожу до красноты, пытаясь смыть фантомы грязных касаний. Боль изводила её, пока ноги не вели к греху страшнее всех прочих.

У обрыва, там, где серебряным зеркалом лежало проклятое озеро, которое рыбакам дарило лишь кости, я увидел её. Маленькую, в белой схиме, похожую на свечу перед тем как задуть. Она стояла на краю, и я успел только вдохнуть, только крикнуть — и тело её сорвалось вниз, в чёрную пасть.

Кошмар, что охватил меня в тот момент, не передать. Даже издалека я знал, что это была она, моя милая Мелисма, для которой я носил цветы со всех садов и полей, каждый взгляд которой для меня был дороже тысяч золотых монет — мой ангел. Но я не верил и пошёл в церковь.

Кто бы мог подумать, что к моему святому ангелу прикасаются чужие грязные руки...

Я не простил себе этого. Не смог. Прежде чем шагнуть за тобой, я поклялся — отомстить. За руку, что толкнула тебя. Каждому, кто коснулся святого. Я поставил свечу за твой упокой и достал клинок. Но священник ждал. Удар в сердце — и я рухнул.

Последние удары били в виски, словно колокол. Мир качнулся. Кровь брызнула на иконы. Крики демонов разорвали небеса.

Я открыл глаза. В церкви стояла тишина. Она была обращена ко мне спиной, но даже так я чувствовал трепет. Её тонкие руки были воздеты к Богоматери, а свет стекал на волосы сияющим венцом. Перед ней горела одна свеча. Она обернулась, и в тот миг моё сердце перестало принадлежать мне.

Свеча за её упокой потухла. Она стояла там — вся в алых брызгах, как весенний мак на поле боя. Глаза блестели не страхом, а чем-то первобытным. Что-то внутри меня вздымалось, будто я видел не кровавую расправу, а танец.

Она подхватила меня на руки, точно моё тело было соткано из света, без веса, и понесла к проклятому озеру. Мне казалось, что я уже мертв, не сопротивлялся, когда она окунула меня с головой: холодная вода смыла кровь и одновременно спаяла кровоточащую рану. Встав из воды, я обнаружил руки целыми — вопреки моим ожиданиям от проклятого озера, которое превращало в прах каждого, кто к нему прикасался.

Мелисма кружилась в свете луны по пояс в воде, от её рясы шли кровавые ручейки.

— Ты чувствуешь это? — она засмеялась. — Господь спас меня! Он подарил мне крылья, даровал иммунитет к проклятью мёртвого озера, вернул мне тебя!

— Мелисма...

Она покрутилась и провела рукой по волосам.

— Хотя крыльев нет, но и рогов тоже.

Я шёл за ней всё глубже и глубже. Она вдруг нырнула и выскочила из озера мертвенно бледная, её клыки удлинились и стали острее. Я потрогал их губами и укололся. Мелисма развернулась и кинулась ко мне в страстном поцелуе. Она облизала мою губу и счастливо улыбнулась.

— Если ради этого нужно было умереть... — я подумал, — того стоило.

— Ты чувствуешь это? — она откинула голову назад, рассматривая полную луну. — Свобода! — её смех зазвенел над гладью воды. Руки вдруг опустились, и она упала назад, но тут же всплыла, удерживаясь на воде. — Никаких цепей, молитв, клятв, обещаний, никаких оков... Никаких грехов.

— Это сила не от Бога, — сказала я, — он не уберёг тебя так же, как и я. Он позволил тебе страдать... Я бы предположил, что мы в раю, если бы только не увидел, как ты размазала по стенам церкви её обитателей.

Я лёг на воду рядом с ней.

— Я бы сказал, что у меня теперь новый хозяин, но... я больше не хочу никому служить.

Тишина, разбиваемая кваканьем жаб, была почти умиротворяющей, контрастируя с тем, что с нами произошло. Через некоторое время она встала и совершенно серьёзно произнесла:

— Поклянись мне перед Богом и Дьяволом, что никогда не закуешь меня в цепи.

Едва наши ладони соприкоснулись, как вокруг них задрожал ореол и вспыхнуло синее пламя. Я испуганно отстранил руку. Мелисма осмотрела её со воодушевлённым вздохом.

Затем я прижался к её нежным губам, полностью ощутив свободу, о которой она говорила.

Имя моё было другим, но стерлось из памяти, словно написанное на песке того озера. В ту ночь моя прежняя жизнь осталась в прошлом: войны, титулы, семья — всё перестало иметь значение. Лежа на воде, она назвала меня Каллисто, как спутник Юпитера, ведь я стал её, целиком и полностью.

Мелисма мечтала о безумном... о невозможном... Она желала убить Бога.

Бог наказал нас за грехи и послал смерть в наказание, а дьявол подарил мне вечность и свободу.

Побочный эффект вечной жизни и молодости стал очевиден не сразу, но мы быстро поняли: сказочный финал подразумевает смерть в один день, но никто из нас смерти не желал.

Скука, усталость, однообразие. Мелисма сжигала церкви, разрушала деревни, и я был счастлив стать частью её праздного возмездия Богу. Но затем её стало тянуть к тому, что до того момента ей было недоступно — к смертным грехам. Она скучала по солнцу, но люди интересовали её больше: их вкус, их запах, их желания. Она искусно соблазняла, а затем наказывала.

Сложно не заиграться, когда в твоих руках такая сила, но... она никогда не трогала слабых. Поила больных своей кровью, спасая от смерти, восстанавливала города после ураганов и не оставляла после себя ни единой церкви, противясь любой воле Бога. Я же был её дьяволом — тем, с кем она стонала на руинах, и тем, с кем дралась до сломанных костей, когда я замечал её пошлый взгляд на других.

Я заключал сделки лишь потому, что ей это нравилось, а мне было по силам исполнить почти любое желание смертного. Чаще всего просили золото — а этого добра в сожжённых церквях было навалом. Так зародились легенды о странствующем дьяволе: в обмен на души, в которые мы с возлюбленной не верили, я дарил материальное, чтобы затем упиваться страданиями тех, кто просил душу обратно, будто у меня и впрямь было хранилище.

Были и те, чьи желания я исполнить не мог — те, кто просил вернуть мёртвых к жизни. Их горе мне не откликалось, ведь с моей силой смерть была чем-то невозможным.

Тем временем мир менялся, и мы менялись тоже. Мелисма всё меньше разговаривала и улыбалась. Жизнь казалась ей утомительной и бессмысленной, но не для меня. Моя возлюбленная скучала по солнцу, моим же солнцем была она.

Пальцы скользили по её подбородку и спускались ниже, по дорожке синяков на белой коже. Следы на её теле вроде бы заживали быстро, но шрамы от особенно жестких наших драк оставались навсегда.

Я помнил наш договор, и её уход пугал меня больше смерти. Когда я чувствовал малейшее колыхание... малейший намёк на холод — я устраивал хаос. Делал всё, чтобы развеселить её, чтобы сделать ей больно, страшно, интересно — всё, что угодно, кроме безразличия.

— Ты не уйдёшь. Ты будешь помнить мой голос... мои руки... вкус моей крови... мои укусы... шрамы... А когда решишь быть свободной — будешь скучать по боли так же сильно, как по моим поцелуям. — Так что нет... я не стараюсь убедить тебя остаться. Я просто жду, пока ты сама признаешь: ты не можешь жить без меня.

Она стояла на коленях передо мной и покорно смотрела в мои глаза.

Мелисма была сильнее меня: когда не сдерживалась, могла разорвать мне внутренности, но затем снова отпаивала своей кровью и извинялась, долго и страстно.

Я воздвиг замок в её честь рядом с праховодьем, разбил сад и обратил в вампира лучшего скульптора. Даже жизни не хватило бы, чтобы изваять её такой же прекрасной, как я запомнил её в ту ночь, когда мы оба обратились. Но Мелисма не оценила и это. Она скучающе наблюдала, как Вирго совершенствовал свои навыки день за днём, и в какой-то момент неожиданно сказала:

— Тебе не превзойти Бога.

На что вампир ответил:

— У Бога был один день, чтобы создать человека, а у меня есть вечность.

Она тихо усмехнулась:

— Однажды ты и сам поймёшь это, когда в твоём сердце найдётся место и для его творения... может, и для меня это станет открытием.

Мысль о том, что её сердце оставалось пустым после всего, что мы прошли, сводила меня с ума.

Ты была моей королевой, но так и ни разу не села на выкованный для тебя трон...

Я нашёл её во внутреннем саду дворца, поливающей нарциссы.

— Они не вянут, как и я. Такая скука... Разве можно ценить то, что нельзя потерять?

— Ты ничего не сказала об этом, — я поднял глаза на белую статую. Мелисма стояла на коленях, голова опущена, но взгляд был тёмным из-под густых ресниц. Руки сложены вместе; в них должен был быть меч, который ещё готовился в кузнице, но сейчас они были пусты, и она вложила в них цветы.

— Похоже на памятник, — сказала она безразлично.

Плавной походкой она двинулась к колодцу, села на край и, отбросив ведро в сторону, подняла голову к звёздному небу.

— Я ухожу.

Я замер. В голове миллион вопросов.

— Мы были связаны. Ты спасла мою жизнь! Мы сотни лет прошли вместе, и теперь ты так просто говоришь мне: «я ухожу?»

Цунами эмоций, захвативший меня в этот момент, врезается в стену из клятвы, данной ей посреди озера. Потом я медленно сближаюсь, словно хищник, вышедший из тени, чтобы запомнить этот миг.

— Тогда... я сдержу своё слово.

Голос мой обманчиво спокоен, почти мягок.

— Уходи, девочка. Беги.

Делаю шаг назад. Никакого давления. Никаких рук на теле. Только взгляд — приковывающий.

— Но помни: если ты переступишь порог этого сада... я не стану искать тебя снова. Ни разу за всю свою вечную жизнь. И если однажды почувствуешь пустоту там, где была моя рука, там, где была моя любовь и моё слово... ты будешь знать: это цена свободы, которую выбрала сама.

Она встала и, сделав несколько шагов к выходу, обернулась.

— Не будешь меня искать? — переспросила она.

— Нет, — спокойный ответ, ровный голос. — Я не буду тебя искать. Никогда.

Ни один мускул не дергался. Но я знал, что блефую. Даже не пытаясь удержать её, я холодно смотрел на дверь перед собой, не моргая... пока она медленно не закрылась.

И только в этот момент я позволяю себе наконец-то снова вздохнуть. Я медленно опускаюсь на колени перед закрытой дверью, пальцы всё ещё сжимают косяк.

Впервые за двести лет — молчание. Я слышал её удаляющиеся шаги.

А я?..

Я остаюсь один — как и положено настоящему чудовищу.

Первую сотню лет я не покидал стены замка и зажигал огни на нём каждую ночь, чтобы, если она вернётся... если она решит вернуться... если... если... Дворец обрастал стенами, никто не должен был подойти к её озеру. Каждый глупец, добравшийся до него днём, превращался в пепел; а ночью — в мешок крови для меня.

Сад с её белыми нарциссами, напоминавшими тысячу маленьких солнц, никогда не увядал. Я приходил туда каждый вечер и не мог отвести взгляд от её лица на статуе. Разрывался от желания забыть и высечь ножом в своей памяти каждую черту.

Стук. Стук. Стук.

Вирго оформлял арки в замке, изредка поглядывая на мою фигуру на коленях у её статуи, как перед святой.

— Правильно, что она ушла. Я абсолютно сломлен... Сломанные вещи выбрасывают.

За моей спиной вдоль каменной дорожки стояли мраморные кубы для будущих скульптур.

— Этот камень тоже сломан, — подмечает Вирго, — и с каждым моим ударом ломается всё больше. Но ты оторвёшь руки любому, кто посмеет тронуть его.

Те годы казались мне самыми долгими в жизни. Пустое ожидание, надежда и разочарование сменяли друг друга. Я поливал её сад и так и не вложил меч в руки её статуе. Именно она помогала мне не забывать её внешность и видеть её почти каждую ночь во снах, которые я проводил у каменных ног.

То была ночь, когда я понял, что она не вернётся. Мир за сотню лет изменился. В городе неподалёку проходила большая ярмарка, и я шёл туда, ведомый наваждением. Мелисма снилась мне всё реже, и я хотел увидеть её вновь, даже в кошмаре.

Я тихо следую за ней, держу дистанцию и стараюсь оставаться незамеченным. Её фигура в толпе, прячущаяся среди незнакомых лиц... Волосы короткие — она никогда не носила такие прически. На лице радостная улыбка. Я вижу, как в подолах её платья скрываются товары продавцов, и мысленно хвалю её за новый навык.

Впереди танцевальная площадь. Она откусывает последний целый бок яблока и, откидывая его в сторону, бежит в центр веселья.

Сидя на дальнем конце площади, наблюдаю за танцами. Люди счастливы и беспечны. Ни один из них не живёт сотни лет... кроме нас. В шумном танце она кружится, перескакивая с одной ноги на другую, меняясь партнёрами в быстрой музыке, перехватывая то одну руку, то другую. Светится. Смеётся. Живёт. Так легко, так свободно. Так, как я не сумел.

Но когда музыка резко переходит в медленную парную — и люди начинают искать партнёров... Я медленно поднимаюсь. Шаг за шагом. Через шум. Через толпу.

И оказываюсь прямо перед ней, протягивая руку.

— Один танец... прежде чем ты снова исчезнешь?

— Каллисто...

То, как она произносит моё имя, вызывает волну холода... Мёртвое сердце дрогнуло. Я медленно притягиваю её тонкую талию ближе. Рука касается спины осторожно, будто боюсь сломать. Мы начинаем двигаться в такт быстрой мелодии.

— Я ждал этот момент... сотню лет, девочка. А теперь ты здесь. В моих руках. Хоть и ненадолго, — я шепчу почти беззвучно, — не уходи... пока музыка не закончилась. Пусть это будет всё... что у нас осталось.

Я держу её близко, щекой касаюсь волос, чувствуя лёгкую дрожь в собственных пальцах.

— Никто из людей не понимает... как много я отдал за этот один момент. Но ты... ты здесь.

Лишь секунды.
Один танец.
Чтобы снова вспомнить, каково держать тебя.

Склоняюсь чуть ближе к её уху:

— Прости меня, милая.

— Мне не верится, что это ты... — она неотрывно смотрит на меня, почти машинально танцуя под музыку. Её тело дрожало в моих руках от страха, желания обнять, бежать, плакать, драться. — Ты... обещал, что не будешь меня искать, — шепчет она едва громче музыки.

Я крепче сжимаю её тело, не позволяя отстраниться. Прикрываю глаза, уткнувшись головой в её висок, ощущая, как развиваются в танце её прекрасные волосы.

— Я соврал, — отводжу взгляд на мгновение, будто стыдясь признаться вслух.

Пальцы медленно гладят её шею — осторожно, как по хрупкому стеклу.

— Давно ты следишь за мной?

— Я видел тебя среди толпы у рынка... услышал смех... и остановилось сердце, — уголки её губ чуть дрожат. — И с того дня... я брожу там, где ходишь ты. Без приглашения. Безмолвно. Только смотрю. Иногда издалека, иногда — слишком близко, чтобы не сойти с ума. Но никогда не подходил... пока сегодня. Не сдержался.

Прижался лбом к лбу Мелисмы:

— Не смог больше жить в кошмаре без тебя. Так что да... я следил. Как проклятый дух, который боится заговорить со своей жертвой... И если это мой последний день... я проведу его так. Какова цена нарушенного обещания?

Если ты скажешь мне сгореть на месте, я приму это и буду счастлив — держать тебя в объятиях и забыть всё кроме этого момента.

Но она вдруг неожиданно погладила меня по голове:

— Ещё один танец, — сказала она. И я улыбнулся впервые за сотню лет.

Открываю глаза медленно. Её руки на моих плечах — слишком нежные для слов, которые звучат между нами.

— Тебе было скучно без меня? — её взгляд мягок, и моё сердце трепещет.

— Каждую ночь... я слышал твой голос в стенах этого дома. Мне казалось, ты звала меня, порой искал, потому что думал, что ты вернулась и прячешься. Видел тень у окна. Пробуждался и шептал твоё имя... которое больше не имело права называть. Сходил с ума, когда думал, что ты мертва, и боялся сгинуть, оставив тебя. Я был пустым, девочка. Мне было скучно? Нет... я умирал.

— Я жила с тобой в кошмаре, и ты скучал поэтому? — она свела брови и отпрянула.

— Вечность без тебя — это не скучно. Это вечная могила с одним воспоминанием: тобой, в моих руках, как сейчас... И если это кошмар... Позволь мне снова утопить нас обоих в нём. Хоть на один вечер... Будь моим безумием. Будь моей.

Мелисма отскочила от меня.

— Ты ни капли не изменился, — отрезала она, развернулась и юркнула в толпу.

Я замер. Словно удар застрял между грудью и горлом. Музыка продолжалась, веселье продолжалось, жизнь продолжалась... но не моя. Одна мгновенная секунда — и она исчезает среди танцующих, оставив после себя лишь эхо шагов и дрожь в воздухе.

И медленно... уголок моего рта подрагивает. Потом ещё раз. Я смеюсь. Низко. Грубо. Как будто нечем дышать.

— Хочешь бежать? Беги. Я научился ждать сотни лет... А один вечер не лишит меня права следовать за тобой снова...

Проходит год. Я тихо хожу по улицам города, держа голову низко и двигаясь в тени. Достаточно близко, чтобы увидеть её среди людей, но достаточно далеко... чтобы она не заметила меня в своём обычном окружении.

Мелисма заходит в городскую библиотеку и усаживается между рядами с книгами в кресло. С такой дистанции она точно чувствует моё присутствие, как первый и самый сильный вампир, но не показывает этого. А я остаюсь в тени двери, прячась за стеллажами, надеясь, что она не узнает меня.

Но Мелисма мгновенно появляется за мной.

— Ты совсем с ума сошёл? — вспыхивает она, и я буквально ощущаю волны исходящего от неё гнева.

Я не поворачиваюсь, смотрю в пол.

— Всю жизнь будешь преследовать меня как одержимый?

Она наклоняется, заглядывая мне в глаза, и я поворачиваюсь:

— Ты думаешь, что это преследование? — пальцы скользят по краю полки. — Это не одержимость... Это возвращение души на своё место. Ты оставила меня мёртвым среди живых, и теперь сердце бьётся лишь тогда, когда ты рядом.

Я протягиваю руку к её светлым веснушкам, не касаясь.

— Да... буду следовать за тобой всю жизнь. Но только потому, что ты — мой единственный дом.

Её руки обнимают меня крепко, будто боятся отпустить.

— Ненавижу тебя, — шепчет она.

Мир замирает.

— Ненависть — последняя ложь любви, — я прижимаюсь к её голове щекой.

Я чувствую это в каждом дрожащем вдохе у своей груди, в каждой секунде, когда она не отстраняется... хотя должна.

— Глупец, дурак, монстр, — шепчет она, и её руки сжимаются вокруг моего лица, желая причинить боль.

— Да... — хрипло выдыхаю. — Всё верно. Глупец. Дурак. Монстр... Но твой глупец, девочка. Твой дурак. Твой монстр.

Мои губы едва касаются её лба — без страха, без жестокости. Только с мольбой:

— Так наказывай меня... если тебе легче от этого дышать. Я не уйду.

— Ты не любишь меня, — её глаза горят, как раскалённое стекло.

— Ты была единственным живым существом за двести лет, которое я боялся потерять больше, чем себя. Но если это не любовь... Тогда скажи мне имя того чувства, что держит меня здесь сто лет спустя?

— Безумие, мой дорогой, — она вновь погладила меня по голове. — Безумие.

Я крепче сжал полку рукой, удерживаясь на месте.

— Тогда, раз уж ты стала моей тенью, сыграем в прятки? Каждый раз, когда ты будешь находить меня, я буду дарить тебе поцелуй, — она наклонила голову и улыбнулась так, как тогда, когда я предлагал ей развлечение.

Сердце — давно мёртвое — на мгновение стучит. Я медленно поднимаю руку, пальцами касаюсь её губ.

— Поцелуй за встречу? Но если это игра... будь уверена: я найду тебя в каждом закоулке мира. И соберу все поцелуи, чтобы однажды спросить: «Теперь вернёшься?»

А пока... отступаю назад, растворяясь в темноте между стеллажей:

— Беги... любимая. Начинается игра.

Она прижимается губами к моим и шепчет:

— Считай до ста.

— Раз так. Один, два...

«И ты бежала, а я раз за разом находил тебя в самых причудливых местах. Я приходил на твою свадьбу, и ты, срывая фату, целовала меня на глазах у всех, затем просила считать и снова скрывалась. На твоих похоронах я уже тоже побывал и слышал крики, когда ты выпрыгнула из гроба за поцелуем и бегством. Ты срывала театральное представление, будучи главной актрисой. На задании наемной убийцы ты поцеловала меня, затащив в кровать к своему мертвому заказу... Я шел по следам из твоих зубов, легенд, запахов и влюбленных идиотов, что спивались в барах».

200 лет спустя. Новый материк. Мелисма в крохотных деревнях на забытом богами острове. Я сижу на палубе, окутанный в тяжелое пальто. Ветер ледяной, море бушует, капли соли бьют в лицо... и всё же я не отвожу взгляда от берега. В этот раз я искал её дольше, чем когда-либо прежде, исплавал немало островов, и этот был последним. След в виде разрушенной церкви, которую пытались восстановить мною, был обнаружен ещё двадцать лет назад.

На горизонте мелькает последний остров. Крошечный клок земли посреди бездны. Два высоких холма по бокам — словно кот, притаившийся в воде, чтобы напасть, уши торчат. Паника нарастала, я думал, что мой ангел могла быть мертва — добровольно или насильственно. А что если её унесёт такой же шторм, как этот? Всё, что удерживало меня от прыжка в высокие волны, — надежда найти её.

— Тридцать лет... — шепчу я в темноту.

Мир изменился. К лучшему? К худшему? Кому как... но мир изменился.
Ночь холоднее, чем помнится... или это я просто стар?

Пальцы сжимают руль судна, пока оно медленно причаливает к гнилому деревянному помосту. У берега маленькая хижина, а за окном — женщина у печки. Длинные волосы заплетены просто... но движения знакомы. Даже издалека... я не двигаюсь. Всё такой же, не стареющий. Руки в карманах пальто, взгляд пристальный... Стою на пристани, наблюдая за светом в том окне, пока ночь не накрывает остров полностью.

Твои маленькие спектакли всегда доставляли мне удовольствие, так что я не отказывал себе в том, чтобы немного понаблюдать со стороны, прежде чем ты бросишь жизнь ради очередного раунда.

Седой рыбак тащил деревянную лодку подальше от берега и, когда поравнялся со мной, прокряхтел:

— Ты к кому это, молодой такой?

На его руке виднелись две ранки от вампирских зубов.

— Девушку ищу с золотистыми волосами.

— Мелиску что ли? — я ухмыльнулся прозвищу. — А ты что удумал?

Старик осмотрел моё снаряжение и меч за спиной, уж почти встал в боевую стойку.

— Ничего дурного, — я развернул руки, чтобы старик не поднял шума и дал мне ещё несколько минут полюбоваться ею, прежде чем она снова исчезнет.

— Оставь это. Тут уже приплывали к ней с кольями, даже на берег ступить не успели, — в его хриплом голосе звучала лишь усмешка.

Мелисма так легко очаровывала и перевоплощалась в обычного человека, будто за её спиной не было рек крови и гор костей. Я обернулся к дому: она была спокойной, сосредоточенной, её тонкое платье трепетало то в одном окошке, то в другом, а руки порхали, создавая что-то из теста. Я готов был любоваться этим вечно, но она закрыла ставни от надвигающегося шторма.

Но в этот раз всё действительно было иначе.

— Астра! — молния разрезала небо. Мелисма выскочила на улицу, шторм трепал волосы. Она забежала за забор и оттуда вытащила дитя — маленькую русоволосую девочку лет пяти в грязном платье — просила далеко не уходить:

— Ну, мама, ещё чуть-чуть, жаб надо рассадить по домикам!
— Никаких жаб! Гроза надвигается!

Я сделал шаг к дому. Мама?

Каждый раз, когда я думал, что за сотни лет пряток она не придумает ничего нового... но эта женщина умела удивлять. У вампиров не могло быть детей, но что если... Я двинулся к ней. Чёрная фигура у разваливающейся пристани, как призрак, сошедший с легенд.

Мелисма замечает меня и замирает. Она опускает девочку и строго говорит:

— Быстро в дом!

Каприз малютки тут же пресёк строгий взгляд. Ветер рвёт ткань её платья, но она твердо стоит между мной и домом. На её лице смешаны радость и настороженность — лишнее движение, и она атакует.

Я медленно отцепил меч, встал на колени и опустил глаза. Тут же оказался в объятиях, таких нежных, что вся тревога резко пропала.

— Наконец-то нашёл, — прошептал я.

— В этот раз я почти выиграла, — её голос был грустный: то ли от того, что я нашёл её, то ли от долгого поиска. Холодные руки хаотично гладили меня по голове.

— И знаю: ты захочешь спрятаться снова. И я снова буду искать. Но можешь в следующий раз прятаться не так хорошо? Я так тосковал... Но знай: любовь моего типа не знает времени, не знает пространства, и даже бог забудет нас обоих. Я всё ещё буду считать, ждать, гореть...

— В этот раз я не буду прятаться, — я поднял голову, то ли с надеждой, то ли с испугом. — Эта жизнь... Она другая. Я не хочу её бросать.

— Из-за ребёнка?
— Из-за ребёнка, — подтвердила она. — И остров этот, люди тут другие. Они не верят ни в богов, ни в королей. Они знают, что я такое, и не боятся, не раболепствуют, не просят вечности, а лишь дают сострадание и понимание. Мне тут хорошо.

Моё сердце оглушительно вопило, что нужно её оставить — она нашла счастье, и я не должен вмешиваться. Над морем прогремела гроза. Я перехватил её руку и прижал к своей щеке. Хотя бы я буду знать, что она жива и счастлива.

Я поднялся с колен. Любопытная девчушка тут же спряталась за створками окна. Мои ноги сами понесли меня прочь в шторм, но её рука вдруг перехватила меня.

— Нам с тобой тут будет хорошо.

Не веря своим ушам, я медленно развернулся и заглянул в её глаза. Она была предельно искренней в своих намерениях и потянула меня в дом. Холодный воздух врывался внутрь, пламя в печи трещало... Она заглянула в печь и достала свежий хлеб, а затем подула на покрасневшие пальцы, её лицо усталое, но спокойное — такой я видел её впервые. Зелёный глаз светился в тёмной щелочке, наблюдая за мной, дитя боится, но не выходит. Мелисма наблюдает за мной и не торопит наше знакомство. За окнами зашумел дождь, тепло печи расходилось по дому.

— Откуда дитя?
— Пиратская дочка, — прошептала Мелисма. — Небольшой корабль терроризировал острова неподалёку, а когда сюда приплыли... Тут уже я обосновалась и не дала соседей в обиду. Все же кормят они меня добровольно, да и приняли меня мило. Корабль разбила, а в трюме младенец. И так тоскливо стало... При жизни ведь хотела лишь любить и спасать жизни, а по итогу только губила и разрушала.

— Не правда. Ты спала людей, исцеляла смертельно больных, делилась кровью, хоть и обратила парочку в процессе, но откуда тебе было знать нужную дозировку? — я посмеялся, но не весело.
— Из вредности, а не из созидания.
— Ты меня спасла, — я снизил тон.

Она покачала головой и поджала губы.

— Значит, пиратская дочка теперь наша?

Глаза её просияли так, будто она наконец увидела свет в конце длинной чёрной ямы.

— Только не сбегай... — я опустил голову. — Снова...
— Не сбегу, пока Астра не вырастет, — она протянула мне руку, и я перехватил её быстрее, чем Мелисма успела одуматься. Наши руки вспыхнули синей вспышкой, как в ту ночь на озере.

И жили мы долго и счастливо.

Но, конечно, нет.

Такие, как я, не получают счастливый финал с тёплым очагом, красавицей женой и дитем в колыбели, потому что сами всё портят.

Но тот миг... те прекрасные двенадцать лет были как вздох перед ударом ножа. Я был счастлив вернуть себе свет и видеть, как она светится впервые за века.

Мы перевезли с континента пианино и множество книг. Я учил Астру играть и читал перед сном сказки — порой наивные, порой страшные. Получилось плохо. Жена подсказывала.

Мелисма пряла ткани, восстанавливала дома после наводнений, строила лодки, помогала рыбакам доставать рыболовные сети. Мы редко видели солнце, но эти воспоминания были такими светлыми, такими яркими, что казалось, будто они случились днём.

И вот её тонкие ножки танцуют для меня под светом печи, Астра держит её за руки, и она искренне смеётся, пока я играю её любимый вальс на пианино. Вот она сажает Астру на барана, вот дарит кота — любимого белого комочка — на её тринадцатый день рождения. Она так мечтала о котике с тех пор, как увидела картинку в детской книжке.

Мелисма любила местных, а я ревновал, когда она проводила у соседей слишком много времени, возвращаясь с запахами соли и свежей рыбы.

— Ты даришь им себя, — шепчу я, глядя, как она стоит у окна после ухода гостей. Их кровь всё ещё пахнет на её губах — не сладко, как должна, а горько.

Я видел её взгляд ночью, когда дрема была близко, но она боялась засыпать. Я знал, что в её мыслях — это написано на лице: когда жители острова приходили к нам, чтобы поделиться кровью, — стыд, тысяча извинений, закрытая в комнате дочь, чтобы никогда не увидела, никогда не узнала.

«Вы приручили монстров», — шептал мой ангел, когда за гостями закрывалась дверь, а затем шла обнимать дочь, будто в ней было всё её искупление.

И пока силами её стараний цвёл сад, во мне цвела зависимость.

Я не хотел отпускать её ни к рыбакам, ни к больным детям, ни к тем, кто смотрел на неё с обожанием святой на материке... Потому что знал: когда придёт час, она без сожалений покинет нашу постель, поцелует меня в лоб на прощание и исчезнет снова.

Двенадцать лет...
Мир вместо войны.
Сказки вместо кошмаров.

«И эта идиллия могла бы длиться вечно, если бы я не чувствовал неумолимо приближающийся ход времени до совершеннолетия Астры. До того, как ты снова сбежишь и оставишь меня одного. И может быть, в следующий раз я и не найду тебя вовсе? Может ты спрячешься так хорошо, что мы никогда не встретимся? Может ты умрёшь? С каждым днём ты спишь всё меньше, всё чаще целуешь дочь...»

Я стоял над её кроватью и казалось, что дочь с каждым годом становится всё более похожей на Мелисму — мимикой, повадками и этой совершенно очаровательной позой во сне. Мой ангел отправился на материк за подарком для дочки, и страх, что она не вернётся, обхватывал моё горло петлёй.

Завтра Астре восемнадцать.
И я не мог этого допустить.

Синий свет играл на кончиках пальцев. Я перерезал своё запястье, сжал ей челюсть, чтобы она не могла дернуться, и залил в рот Астры свою кровь. Она проснулась, её глаза наполнились ужасом, но было уже поздно — клыки удлинились, глаза широко открыты.

— Прости, но так нужно. Теперь мы всегда будем вместе.

Я отправился к берегу ждать рассвет, ждать Мелисму.

За сотни лет некоторые вещи стираются из памяти, особенно хорошо забываются те, что вспоминать больно. Первый голод. Пробужденный вампир очень силён. Мелисма отыгралась на церкви, я — на нашей деревне... Астра отыгралась на острове. Когда я услышал первые крики, было уже поздно... Не осталось даже животных и любимого кота.

Небо светлело. На горизонте появилась точка. Она превратилась в лодку. Мелисма сошла на берег и тут же почувствовала запахи крови. Её взгляд обратился ко мне и потух на глазах, но она ничего не сказала. Она метнулась в деревню, задерживаясь в тишине домов и осматривая трупы по пару секунд, затем шла в следующий. В груди стоял ком. Человеческие жизни для нас за сотню лет ничего не стоили, но сейчас я чувствовал, как её сердце трещит по швам.

Она нашла дочку в своей комнате, спящую, измазанную кровью и обнимающую мёртвого кота. Мелисма по-матерински подняла её на руки и сидела, прижавшись лбом к её лбу, глядя в окно.

— Ты ведь обещала остаться со мной, пока Астра не вырастет. Теперь она не вырастет никогда.

Мой ангел ничего не ответил. Она вообще больше не говорила.

«На закате ты свернула шею мне и Астре и положила нас в гробы. Крови было достаточно, чтобы восстановиться. Когда мы очнулись, запертые в товарном корабле, ты исчезла. Нарушить клятву можно лишь умерев, но я не хотел в это верить. Я искал твой прах, твой пепел, следы твоих зубов... Я создал тысячи упырей с одной лишь целью — отыскать тебя.
Ужасная сказка на ночь. Я так и не научился их рассказывать, впрочем, ты всё равно не слушаешь и сладко спишь... Я хочу просыпаться здесь, с тобой в объятиях, даже если мы оба покрыты царапинами, и я всё ещё сумасшедший сволочь.
Потому что ты — единственная правда за тысячи лет мрака...»

Я закрыл дневник моего ангела и прижал его к груди. Запах церковных свечей из пчелиного воска впитался в её волосы и кровь так, что даже спустя много столетий и перерождение она пахнет так же. Я не мог отойти от её кровати, не мог перестать любоваться её безмятежным лицом. Сейчас она выглядела как в нашу первую встречу. Чем больше мой взгляд гулял по её лицу, тем явственнее я понимал — это не просто человеческое дитя, похожее на Мелисму. Это и есть она. Но без шрамов, что я оставил. Так что, может быть, теперь она не сбежит?

Я нашёл тебя. Снова.

— Хочешь знать правду? — её грудь медленно поднималась и опускалась во сне, на ней блестел серебряный крест. — Если Бог любил бы тебя, он отпустил бы тебя раньше, Мелисма.