Часть 14. ✧Хозяева и питомцы✧ Лисса

Ветер был попутным, море — тёмным и тихим. Кадериан усиленно грёб — в пустоту, где небо сливалось с водой. Его профиль был резким, напряжённым, будто вырезанным из камня.

Пирит удалялся, и в груди ныла странная тоска по этому месту и странное чувство, будто я уже когда-то видела этот пейзаж... Два холма по краям острова — словно уши большого кота.

Тишина между нами была не просто тяжёлой — она была враждебной. Казалось, если я сделаю вдох чуть громче, она меня укусит. Кадериан грёб, его лицо было спокойным, и я ненавидела эту его непроницаемость. Я вообще ненавидела, когда не понимала людей, а людей я не понимала почти всегда. Лодка покачивалась на волнах, я поджала ноги и сползла к краю рассматривая звёздное небо.

- Вампиры получают имена звезд. Ты сказал мне походил полярная звезда, почему?

Кадериан выдохнул и отпустил весла, восстанавливая дыхание.

- Эта звезда помогала морякам ориентироваться в чёрной пустоте и указывала на север, в то время как остальные звезды вращались вокруг нее.

- Как лестно... - тихо сказала я.

- Я сказал, что она подходит тебе не поэтому. Мама рассказывала, что когда-то давно люди без причины шли в ледяную пустоту, не реагировали на мольбы близких, на препятствия. Это сумасшествие называлось зовом полярной звезды.

- Так... Ты назвал меня ведущей к гибели?

Он выдохнул и вновь взял весла, заполняя ночную тишину шумом воды.

— Крокус говорил, что Сириус сейчас в тюрьме и его схватил Траппист... Кто это? — спросила я, чтобы разбавить молчание, природа которого была мне неясна.

— Муж моей старшей сестры, Капеллы, королевы Ноктиллии, который откусил от полуострова графство Венеры. Она всё равно не покидает стены своего дворца, так что особенно не сопротивлялась. Надеюсь, и для меня она станет лёгкой мишенью.

— Насколько она опасна?

— Смертельно.

— Она первородная?

— Да. Одна из первых.

— Графиня Венера — это та, о которой бард пел в том баре, где ты продал меня Сириусу?

— О ней написано много песен, стихов, даже есть сказка... Когда я был маленьким, просил маму читать её мне каждый вечер перед сном.

Я закашлялась и вслушалась в размеренный шум воды под вёслами.

— Ты помнишь её?

Он кивнул, и его глаза наполнились грустью.

— Расскажи, пожалуйста, — тихо попросила я, кутаясь в плащ.

— Даже спустя сотни лет помню наизусть, — он поднял глаза. — Давным-давно, когда мир ещё не знал о вампирах, а Праховодье было просто неизвестным проклятым озером, в западном графстве правила Венера. Она была прекрасна так, что люди опускали руки и складывали оружие, лишь завидев её. Но тело у неё было слабым: кожа тонкая, как лепесток, кости ломкие, дыхание тихое.

За её сердце бились трое графов. Один — гордый, как лев, другой — харизматичный охотник, третий — кроткий, как монах. Каждый хотел доказать, что достоин её любви.

Первый засеял поле лилиями, белыми, как её кожа. Второй — маками, красными, как её губы. Третий — васильками, синими, как её глаза. Так что каждое утро Венера смотрела вниз — и видела море цветов, склонённых в её честь.

Выбор был сложным, и графиня не торопилась. Однажды от каждого графства были отправлены по одному верному псу.

Кадериан сделал паузу, вспоминая, что было дальше.

— Тогда графы решили устроить турнир, думая, что сталь решит то, что не смогли слова. Она наблюдала из окна. Когда один пал, она заплакала. Когда второй упал — отвернулась. Когда третий преклонил колено — она закрыла окно.

На следующий день её кожа покрылась пятнами, словно от ожога: по стране в то время гуляла проказа. Слуги бежали, никто больше не приходил любоваться ею — лишь три пса остались рядом. Чувствуя скорую гибель, графиня отослала их графам вместе с письмами с просьбой позаботиться о её питомцах, а сама отправилась на север.

Через неделю на берег Праховодья выбросило скелеты трёх собак. Венера не вынесла этого и пошла к озеру в белом свадебном платье, предназначенном для свадьбы, но послужившем для смерти. Вода не приняла её, как не принимала всякого, кто осмеливался коснуться её после захода солнца.

На третий день после её гибели трое графов исчезли.

Но в её поместье и поныне слышен человеческий лай.

Его взгляд был нежнее, чем когда-либо: он думал о матери, о человеке, что любил его. Он провёл рукой по лицу, отгоняя наваждение. Впервые в жизни я подумала о том, что и у меня есть мать. Я вообразила тучную, блаженную, накачанную таблетками женщину, вечно беременную и совершенно не ведающую, куда забирают её детей, когда им исполняется год. Была бы я чуть крупнее, а мой таз чуть шире — стала бы одной из рожениц и никогда бы не узнала о проклятом мире за стенами колыбели.

— Красиво... — прошептала я и, не сдержав ухмылку, добавила: — Удивительно: сейчас ты идёшь за головой героини любимой детской сказки.

Кадериан невесело хмыкнул.

— Слушай... Оставишь мне несколько глоточков от неё? — вдруг добавила я.

— Как в тебе уживаются вера в Бога и алчная тяга к жизни, за которую Бог и проклял людей?

— Бог нас не проклял. Он даровал вам свободу от смерти, и раз я до сих пор жива, значит, заслуживаю быть среди избранных.

Кадериан сократил дистанцию и обхватил меня за плечи.

— Ты прекрасно интерпретируешь религию в свою пользу, дорогуша. В тебе есть хоть что-то, кроме гнева от божественной самоуверенности, азарта убийства, стремления выжить и желания устраивать хаос?

— А этого мало?!

Он отпустил меня.

— Ты когда-нибудь плакала? — спросил он, не поднимая головы.

Я замешкалась от внезапного вопроса, отвернулась и вгляделась в тёмную пучину воды, вихрящуюся под лодкой. Жажда чувствовать живое, даже если живое — это боль, страх, страсть или кровь, пожалуй, делала меня ближе к зомби, чем к вампиру... Но была ли я сама живой?

— Нет, — тихо сказала я, и это была абсолютная правда: мою душу не трогали грустные истории. — Может, я и пустышка, может, не способна на высокие чувства, а о любви слышала лишь из историй с плохим концом. Может, я и не стремлюсь помочь слабым и спасти мир, но и ты — не герой.

Кадериан молчал, и я начинала жалеть, что не соврала ему, что не притворилась удобной, милой фляжкой, которая, вероятно, пришлась бы ему больше по вкусу. Но он уже знает, какая я... Так зачем играть этот спектакль?

Больше никто из нас говорить не хотел. Я задремала. Прошли часы — мы приближались к материку.

Сквозь туман постепенно вырастал силуэт. Сначала — свет, яркий, прорывающий туман, затем шпиль. Потом — весь маяк: огромный, чёрный, изъеденный временем. Его огонь мерцал, словно зрачок уставшего гиганта. А позади него плавно вырисовывался замок — готический, гротескный, с башнями, будто иглы. Его окна горели мягким розовым светом.

— Что это?! — воскликнула я, тыча в горизонт пальцем.

— Шпиль — один из великих замков Ноктиллии. Сейчас его занял Траппист — бывший муж моей сестры, фляжка, получившая любовь и согласие на брак, но отказ в вечной жизни и, воспользовавшись её доверием, взявшая кровь силой... Редкостная тварь. И он был бы следующим в моём списке, если бы я был уверен, что сестра не вмешается. У Капеллы переменчивый характер: их отношения строились и разрушались бесчисленное количество раз, и сестра — единственная причина, почему он всё ещё жив.

— Бог бережёт... — я задумчиво поднесла палец к губам. — Подожди, но ты сказал, что Венера — первородная, так почему ты считаешь её противником проще, чем королеву Капеллу?

— Графиня делит силу между собой и ещё тремя вампирами, постоянно подкармливая их только своей кровью, и потому она слабее Капеллы, а значит, шансов выйти из этой схватки победителем больше.

Лодка причалила, зацепив брюхом песчаное дно. Кадериан первым спрыгнул на берег, зачищая орду зомби. Некоторые живые мертвецы слонялись поодиночке, и их качающиеся силуэты были заметны во всех обозримых направлениях.

— Они тут так близко к замку! — удивилась я.

— Это Ноктиллия, пташка. Тут полно мертвецов, целые деревни вспыхивают вирусом.

— Но ты так легко убил пару десятков зомби, при том, что сам для них будто невидим... Почему вампиры просто не могут зачистить материк?

— А от кого им тогда спасать людей? Как держать вас в страхе на фермах? — Кадериан присел, и я запрыгнула ему на спину. Он тут же перешёл на вампирскую скорость, между делом отвечая на мой вопрос: — История испробовала много вариантов. После Алчной войны наступил Великий голод, первородные оправлялись от ран, вспышки зомби, куча упырей, голодных до плоти, и новообращённых с первородным голодом — люди стали главным ресурсом и почти вымерли, а вместе с тем и зомби.

Пока Кадериан говорил, я осматривалась, крепко сцепив руки на его груди. Восток был ярче всех предыдущих мест, где я бывала: пейзажи раскатистых бесконечных полей разливались жёлтыми и оранжевыми пятнами, что не сравнится с чёрным ульем, серым пиритом и безжизненным блеклым севером.

— Затем вампиры решили запастись впрок, очистить земли и завести свои хозяйства. У каждого была своя мини-ферма. В те времена рождалось много дампиров — таких же, как я, полулюдей, полувампиров. Люди начали считать себя равными, солнце было на их стороне, и потому днём люди заживо сжигали вампиров, забивали копьями. Восстания вспыхивали то тут, то там, так что это баланс, дорогуша. Питомцы послушны, только когда знают, чем чреват побег.

— «Питомцы»... — с отвращением и разочарованием повторила я, глубоко вздыхая. — И о ком плакать в этом мире?

В это время Кадериан привёл нас к высоким деревянным резным воротам, сбросил меня со спины и пошёл вперёд. Высокий, покосившийся и почерневший от времени забор едва держался. Кадериан беспардонно толкнул дверь, и она разлетелась на куски. Перед нами предстала большая мощёная, но заброшенная площадь — пустая и безлюдная.

У входа стояли три будки высотой с человека. Древесина в них была почти полностью пропитана кровью и временем: выцветшая, иссохшая, с глубокими бороздами когтей. Ни имён, ни клейм — только силуэты цветков, выжженные на каждой дверце: мак, василёк, лилия. От них веяло чем-то невыносимо личным, болезненно символичным; даже мне, услышавшей эту сказку час назад, было не по себе. Я закашлялась, крепко зажимая рот.

Двери поместья распахнулись с трудом — будто их давно никто не закрывал. Холодный воздух хлынул нам навстречу, пахнул пылью и прелыми цветами. Замок был старым и холодным; внутри хозяйничали пауки, создавая целые шторы паутины. Я ожидала увидеть цепи, служанок, рыцарей, хотя бы охрану. Хоть кого-то.

Но внутри было пусто.

Пустой гулкий холл с почерневшими картинами. Пустые длинные коридоры, заваленные мусором. Кадериан остановился на пороге высокой двери, прислушался, нахмурился. Он снял с плеч рюкзак.

— Дальше ты не идёшь, — он сам хмыкнул, осознавая, что я не послушаюсь, но более серьёзным тоном добавил: — Амариллис, прошу: что бы ты ни услышала, не иди дальше, спрячься. Если что-то пойдёт не так — кричи, я вернусь за тобой.

Он впервые назвал меня полным именем.

— И что мне будет за то, что я не буду подвергать свою жизнь опасности?

Кадериан засмеялся, не сдержавшись.

— Я оставлю тебе пару глоточков от графини.

Я счастливо улыбнулась и протянула ему руку, но он с неприязнью посмотрел на меня и сделал несколько шагов назад.

— Просто будь тут, женщина.

— Скажи «пожалуйста»! — крикнула я вдогонку.

Дверь за ним закрылась.

Я затопала ногой.

Неужели он собирается сделать меня вампиршей только чтобы избавиться от меня? Сейчас я повисла на нём как балласт, как якорь... Я закашлялась и устало облокотилась на стену.

Напротив меня под слоем пыли пряталась картина: трое графов сражаются на мечах в саду, вид сверху; вдали — крошечная фигура графини, но даже нарисованная издалека, она выглядит прекрасной.

Что если Кадериан, как и мужчины из сказки, просто падёт перед её красотой? Я, должно быть, выглядела просто ужасно: одежда сырая, в песке и земле после утренней драки, рукав оторван, на белой рубашке пятна крови и грязи, а на лице... на лице побывал грязный мешок, а после я протёрла собой палубу. Я, должно быть, выгляжу как чёрт из табакерки.

Я осмотрелась, но не увидела ни одного зеркала, поджала губы и вбежала на лестницу. Но чем глубже я заходила, тем более абсурдным казалось сочетание разрухи и красоты. Дорогие ткани — истерзанные. Картины — с тщательно выскобленными лицами. Лепнина — потрескавшаяся.

И главное — ни одного зеркала. Ни единого отражения. Любая ровная поверхность была испорчена, облита воском, исцарапана ножом. Дом, где красота должна была быть законом, боялся увидеть сам себя.

Живот заурчал. Я совершенно не надеялась найти в этом месте еды, но сейчас была бы не прочь отведать даже какого-нибудь особенно жирного паука. Но вдруг ноги по кишкам поместья привели меня в коридор, который был гораздо чище и светлее прочих; в конце стояла лакированная деревянная дверь. Я остановилась и прислушалась.

По дому прошла тряска, как от удара; с потолка посыпались пыль и штукатурка. О, кажется, Кадериан нашёл их.

Дверь манила. Чем глубже я шла по коридору, тем выше становились горы писем, и ни одно из них не было распечатано. Те, что лежали в самом низу, затоптанные, устилали пол с сургучовыми печатями и аккуратным почерком, но пожелтевшие от времени; с каждым слоем письма теряли аккуратность и читабельность. В каждом графы просили прощения, молили о милости и слагали оды красоте Венеры.

Я толкнула дверь и вошла в комнату графини. Дом содрогнулся от ещё одного удара, и мне пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Рычание и лай были совсем близко. Я распахнула тёмные шторы и обнаружила, что окно выходит во внутренний двор — как раз на тот самый, что был изображён на картине, на тот самый, на котором графы сражались за сердце Венеры, на тот самый, на котором Кадериан сейчас сражается за её кровь.

Я провела пальцем по пыльному витражному стеклу, рисуя силуэт бонбона, и это навело меня на мысль... А ведь действительно: больная проказой графиня с тех пор, как умерла, не видела себя в зеркале и помнит собственное лицо, искажённое болезнью. Она забыла себя и считает чудовищем...

За стеклом мерцали вспышки. Кадериан был как никогда силён и быстр, раскидывая псов в стороны. Графиня не вмешивалась, и я тревожно обхватила себя руками.