Она гордилась тобой.

Он поднял голову, его глаза горели, и он прошептал что-то, слова, которые никто не разобрал, но от которых воздух вокруг стал тяжёлым, будто перед грозой.

В этот момент Халк, который до этого крушил обломки, чтобы расчистить путь для людей, наконец добрался до центра боя. Он зарычал, его голос был похож на раскат грома, и прыгнул прямо в воронку.

Он схватил его за броню и сжал. Металл заскрипе, злодей закричал от боли, и в этот момент его броня окончательно треснула. Энергия вырвалась наружу, ударила в небо, и на секунду город осветился ярким светом, похожим на рассвет.

А потом всё стихло.

Десять часов вечера. Манхэттен лежал в руинах. Улицы были завалены обломками, машины перевёрнуты, витрины разбиты. Где-то вдалеке выли сирены, но здесь, в центре, была странная тишина, будто город затаил дыхание.

Питер всё ещё сидел на коленях, прижимая к себе бездыханное тело тёти Мэй. Его плечи тряслись от рыданий, маска лежала рядом, он даже не помнил, когда снял её.

- Мэй, - шептал он, - Пожалуйста, не уходи. Ты не можешь уйти. Ты всегда говорила, что будешь рядом. Ты обещала. Ты... ты не можешь нарушить обещание.

Мэй не отвечала. Её глаза были закрыты, лицо было спокойным, будто она просто уснула. Но Питер знал, что это не так. Он чувствовал, как уходит тепло из её тела, как становится холоднее с каждой секундой.

Наташа первой подошла к нему. Она опустилась на колени рядом с Паркеру , положила руку ему на плечо.

- Питер, - тихо сказала она, - я вызвала скорую. Они уже едут.

- Они не успеют, - прошептал Питер. -

В этот момент из-за угла выехала машина скорой помощи, мигалки освещали руины, сирена выла, но Питер почти не слышал её. Он смотрел только на Мэй.

Врачи подбежали, опустились рядом, начали проверять пульс, слушать дыхание, делать всё то, что делают врачи в таких случаях. Но их лица говорили больше, чем слова.

Один из них покачал головой.

- Мне очень жаль, - сказал он Питеру. - Несите щит. - обратился он уже к коллегам.

Питер не ответил. Он просто прижал Мэй к себе крепче, будто боялся, что её заберут, если он ослабит хватку.

- Нет, - прошептал он. - Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Она не может умереть. Она не должна была быть здесь. Это моя вина. Я не должен был позволять ей приходить. Я должен был защитить её. Я... я...

Он не мог закончить фразу. Слова застревали в горле, смешивались со слезами, и он просто сидел, дрожа, и держал её.

Мстители стояли вокруг, не зная, что делать. Стив сжимал щит, его лицо было мрачным. Тор опустил голову. Наташа смотрела на Питера, и в её глазах была боль, которую она редко позволяла себе показывать.

А потом из динамиков брони Железного человека раздался голос Тони:

- Питер... - он никогда не называл его по имени.

Броня опустилась рядом с Питером, встала на одно колено, как будто тоже хотела преклонить голову.

- Питер, мне так жаль, - сказал Старк. - Мне так бесконечно жаль, что ты потерял её. Она была удивительной женщиной. Она верила в тебя всегда.

Питер поднял глаза. Они были красными, опухшими от слёз, но в них была какая-то отчаянная надежда, будто он ждал, что Тони скажет что-то, что всё исправит.

- Она не должна была умереть, - прошептал мальчишка.

- Я знаю, - тихо ответил Тони. - И я не буду говорить тебе, что время всё лечит. Потому что это неправда. Время не лечит такие раны. Но я обещаю тебе, что ты не один. Мы все здесь. Мы с тобой.

Питер кивнул, но ничего не сказал. Он просто снова опустил голову, прижался лбом к плечу Мэй и заплакал...

В самолёте Тони наконец закрыл глаза. Он снял нейроинтерфейс, положил его на колени и сидел, глядя в темноту за иллюминатором. Эвелин сидела рядом, её рука лежала на его руке, её глаза были полны слёз.

Он не мог говорить. Слова застряли где-то внутри, смешиваясь с чувством вины, с болью, с пониманием того, что он не успел, не смог, не спас.

- Это моя вина, - наконец сказал он. - Я должен был быть там. Я должен был остановить его раньше.

- Ты сделал всё, что мог, - тихо сказала Эвелин. - Ты не можешь спасать всех. Никто не может.

- Но Мэй... - прошептал Тони. - Она была его семьёй. Она была практически всем, что у него было. У пацанёнка никого не осталось, понимаешь?

Эвелин ничего не ответила. Она просто прижалась к нему, и они сидели так, пока самолёт летел сквозь ночь к Нью-Йорку.

Когда они приземлились, город встретил их тишиной, которая была громче любого крика.

Рассвет был серым, будто небо тоже оплакивало Мэй. Мстители помогали людям выбираться из-под обломков, относили их к машинам скорой помощи, пытались хоть как-то навести порядок в этом хаосе.

Питер стоял у края улицы, всё ещё в костюме, но без маски. Его волосы были растрёпаны, лицо было мокрым от слёз, но он смотрел вперёд, будто пытался увидеть что-то за горизонтом. Слова казались пустыми, ненужными, будто они не могли передать то, что было у него внутри.

А потом он увидел, как врачи увозят тело Мэй. Машина скорой помощи медленно поехала по разбитой улице, и Питер пошёл за ней, не отрывая глаз.

Он шёл, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда остановился, поднял голову к небу, чтобы не дать снова волю слёзам.

Дорога сквозь тишину.

Утро в Манхэттене было серым, будто город специально надел траурную вуаль. Дождь не шёл, но небо висело низко, тяжёлое, набухшее, и казалось, что оно вот-вот рассыплется на капли. Тони и Эвелин ехали по улицам на машине. Хэппи вёл молча, крепко держа руль, его лицо было сосредоточенным, будто от того, насколько плавно он повернёт, зависело что-то очень важное. Тони сидел на переднем сиденье, смотрел вперёд, не моргая, будто если он отвлечётся хоть на секунду, реальность рухнет. Эвелин сидела сзади, теребила край шарфа, и пальцы у неё слегка дрожали.

- Почти приехали, - тихо сказал Хэппи, не поворачивая головы. - Ещё два квартала.

Тони кивнул. Эвелин сжала шарф крепче, будто он мог удержать её от того, чтобы не сорваться с места и не побежать вперёд.

Они остановились у старого дома,не самого высокого, не самого красивого, но с каким-то уютным, домашним видом. Старк вышел первым, потом помог выйти Эвелин. Хэппи остался у машины, будто понимал, что сейчас лучше постоять в стороне, быть рядом, но не мешать.

Дверь квартиры открыл Питер. Он был в домашней одежде, старые джинсы, футболка, которая когда-то была яркой, а теперь выцвела до бледно-голубого. Волосы взъерошены, глаза красные, будто он не спал всю ночь или спал, но просыпался каждые десять минут, чтобы убедиться, что это не сон.

Как только дверь открылась, Холл не смогла удержаться. Она бросилась вперёд, обняла Питера крепко, так, будто хотела передать ему всё своё тепло, всю свою силу, всё, что у неё было.

- Ох, Питер! Ты цел! Мне так жаль... - прошептала она, прижимая его к себе, и голос её дрожал, а по щекам покатились слёзы, которые она даже не пыталась вытереть. - Мне так бесконечно жаль, что это случилось.

Паркер на секунду замер, будто не верил, что кто-то может его обнять, может сказать, что ему сочувствуют, а потом он обнял Эвелин в ответ, крепко, отчаянно, и уткнулся лицом в её плечо.

- Я не знаю, что делать, - прошептал он. - Я не знаю, как теперь... без неё.

Тони стоял рядом, не вмешиваясь, не пытаясь обнять, не пытаясь сразу же решить всё. Он просто смотрел на Питера, и в его глазах была та самая серьёзность, которую он умел включать, когда нужно было быть опорой, а не спасителем.

- Питер, - сказал Тони, и голос его звучал твёрдо, но не холодно, а так, будто каждое слово он подбирал с осторожностью. - Я оплачу все ритуальные услуги, все расходы, всё, что нужно. Не думай об этом сейчас. Если есть какие-то её пожелания, какие-то вещи, которые она хотела, скажи мне, и я всё сделаю.

Парень поднял глаза, в них была не благодарность, а какая-то усталая, горькая растерянность.

- Она не хотела пышных похорон, - тихо сказал он. - Она говорила: «Питер, если что, просто скажи пару слов и пусть будет тихо. Я люблю тишину».

Тони кивнул, будто запоминал каждое слово.

- Тогда так и сделаем, - сказал он. - Тихо. И с уважением.

Они прошли на кухню. Квартира была небольшой, уютной, но сейчас она казалась чужой, будто кто-то стёр из неё все краски и звуки. На вешалке всё ещё висел плащ Мэй, старый, тёплый, с заплаткой на рукаве, которую она сама пришила и всегда шутила: «Теперь это дизайнерская деталь». На полке стояла фотография в рамке, Питер и Мэй, они улыбаются, а у нее в руках пирог, который она явно только что вытащила из духовки. На столе лежала газета, открытая на странице с кроссвордом, она любила кроссворды, говорила, что они тренируют мозг.

В воздухе витал лёгкий запах ванили и корицы, запах выпечки, который, казалось, въелся в стены, в мебель, в саму атмосферу квартиры. Но теперь этот запах был не уютным, а горьким, потому что он напоминал о том, чего больше не будет.

Кухня была маленькой, но Мэй умела делать её центром вселенной. На холодильнике висели магниты из разных поездок, не дальних, а по соседним городам, куда они ездили просто так, чтобы сменить обстановку. На полке стояла банка с чаем, которую тетя купила, потому что ей понравилась картинка на этикетке. Теперь эта банка казалась Питеру самым жестоким напоминанием: она стояла там, будто ждала, что Мэй сейчас войдёт, возьмёт её, нальёт чай и скажет: «Ну, рассказывай, что у тебя нового?»

Питер прошёл на кухню, провёл рукой по столешнице, будто хотел почувствовать что-то знакомое, но поверхность была холодной, и это ощущение ударило по нему сильнее любого слова.

- Вчера утром она пекла печенье, - тихо сказал он, не глядя ни на кого. - Говорила, что если день начинается с печенья, он уже не может быть плохим. А потом... потом она взяла эти ебучие веб-шутеры и сказала: «Хочу помочь». Я кричал ей, чтобы она ушла. Я умолял. Но она не послушала. Она никогда не слушала, когда дело касалось меня.

Эвелин подошла, села рядом с ним на диван, положила руку ему на плечо. Питер не отстранился. Он сел, опустил голову, и вдруг плечи его задрожали. Он не рыдал громко, не кричал.Он просто плакал, тихо, горько, так, будто слёзы были единственным способом выпустить ту боль, которая скопилась внутри.

Он положил голову на колени девушки, как ребёнок, который ищет утешения, и прошептал:

- До сих пор не верю, что её нет. Мне кажется, что сейчас хлопнет дверь, она войдёт и скажет: «Питер, ты опять сидишь грустный? Давай я сделаю тебе бутерброд». А потом я вспомню, что дверь не хлопнет. Что она не войдёт. И эта мысль... она как удар. Каждый раз.

Эвелин гладила его по волосам, не говоря ни слова, потому что слова сейчас были лишними. Тони стоял у окна, смотрел на улицу, но на самом деле он слушал. Он слушал, как Питер пытается справиться с тем, что невозможно принять.

- Я виноват, - вдруг сказал Питер, поднимая голову, и в глазах его была не просто боль, а острая, режущая вина. - Это я втянул её в это. Я не смог её защитить. Я должен был быть быстрее, сильнее, умнее. Я должен был...

- Нет, - резко, но не грубо перебил его мужчина. Он подошёл, сел на край дивана, посмотрел Питеру прямо в глаза. - Ты не виноват. И Мэй гордилась тобой. Каждый день. Не позволяй этой боли превратить твою вину в клетку, из которой ты не сможешь выбраться.

Паркер снова опустил голову, но теперь в его плаче было не только отчаяние, а ещё и какая-то усталость, будто часть тяжести всё-таки немного уменьшилась.

Они сидели так долго. Часы тикали на стене, и этот звук казался Питеру слишком громким, слишком обыденным для того, что с ним происходило. Но постепенно тишина перестала быть врагом. Она стала просто фоном, на котором можно было дышать.