Глава 12: Поцелуй

Вечер восьмого дня медленно перетекал в сумерки. После возвращения из Дальт-Вилы вилла «Эс-Кубеллс» погрузилась в ту особую тишину, которая наступает, когда актеры снимают грим, а декорации замирают в ожидании следующего акта.

Фотограф Санчес уехал обрабатывать «кадр десятилетия», экономки закончили уборку и скрылись в своих пристройках. Джуд и Белл снова остались одни в огромном пространстве из стекла и белого бетона.

Белл чувствовала себя опустошенной. Тот момент в старом городе, когда Джуд нес её на руках, оставил в её душе странный, саднящий след. Ей нужно было смыть с себя этот день, смыть запах жасмина, пыль мостовых и, главное, ощущение его рук на своей коже.

Она зашла в свою спальню, не потрудившись закрыть дверь до конца — привычка человека, который всегда жил один. В комнате было душно. Оливковое платье, которое так понравилось Пересу, теперь казалось ей смирительной рубашкой. Белл потянулась к молнии на спине, но пальцы, всё еще подрагивающие после долгого дня, никак не могли зацепить крошечный бегунок.

— Черт бы тебя побрал, — прошипела она, извиваясь перед зеркалом.

Молния поддалась на середине, застряв в тонкой шелковой подкладке. Белл сердито дернула ткань, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на весь мир, на этот контракт и на Джуда Беллингема лично. В конце концов, она просто стащила платье через голову, запутавшись в нем на мгновение.

Когда она наконец освободилась и отбросила наряд на кресло, она осталась в одном тонком кружевном белье. Кожа, не тронутая загаром, казалась почти светящейся в лунном свете, проникающем сквозь панорамное окно. Белл подошла к шкафу, чтобы достать ту самую огромную футболку, которая стала её униформой «без масок».

В этот момент дверь спальни тихо скрипнула и открылась шире.

Джуд вошел без стука. Он держал в руке её сломанную туфлю — он забирал её из машины, чтобы отдать мастеру, и хотел уточнить какую-то деталь.

— Белл, я спросил у водителя, он говорит, что в городе есть мастерская, которая... — слова застряли у него в горле.

Он замер в трех шагах от неё.

Белл стояла спиной к двери, наполовину повернувшись к шкафу. На ней не было ничего, кроме кружева. Тонкие лямки подчеркивали хрупкость её плеч, а изгиб позвоночника казался идеальной линией, нарисованной углем. Она замерла, её рука, тянувшаяся к полке, так и осталась в воздухе.

Секунда превратилась в вечность. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном цикады начинают свою ночную песню.

Джуд должен был уйти. Должен был извиниться, закрыть дверь и забыть об этом. Но он стоял как вкопанный. Его взгляд, обычно такой контролируемый и профессиональный, теперь жадно скользил по её спине, по нежной коже лопаток, по тонкой талии. Он никогда не видел её такой. Не «миссис Беллингем», не «дизайнером Волума», а просто девушкой. Без брони из шелка и брендов.

Белл медленно, очень медленно обернулась. Она не закричала. Она не бросилась прикрываться полотенцем. Гордость, которая была её единственным щитом, не позволила ей показать слабость. Она лишь выпрямилась, прижимая футболку к груди, но не скрывая себя полностью.

Её глаза встретились с его глазами. В этом взгляде была смесь вызова, стыда и того самого электричества, которое они оба так старательно игнорировали целую неделю.

— У тебя привычка входить без стука во все двери мира, Джуд? — её голос был тихим, но в нем слышалась опасная дрожь. — Или ты решил, что право собственности распространяется и на то, что под платьем?

Джуд сглотнул. Он чувствовал, как во рту пересохло. Его сердце, привыкшее к нагрузкам профессионального футбола, сейчас выдавало такой ритм, что ему стало трудно дышать.

— Дверь была открыта, — хрипло ответил он, не в силах отвести взгляд. — Я... я принес туфли.

— Туфли, — повторила она, горько усмехнувшись. — И как? Ты оценил экспозицию? Пять звезд в твоем рейтинге имиджа?

Джуд сделал шаг вперед, вместо того чтобы уйти. Туфля выпала из его рук, глухо ударившись о ковер.

— Прекрати, Белл, — сказал он, и в его голосе не было и следа привычного сарказма. — Прекрати играть в эту стерву хотя бы на минуту.

— А во что мне играть? В твою влюбленную жену? Здесь нет камер, Джуд. Можешь расслабиться и уйти.

Он не ушел. Он подошел еще ближе, так что между ними осталось всего полметра. Воздух между ними, казалось, вибрировал. Джуд смотрел на неё — на её бледную кожу, на маленькую родинку возле ключицы, которую он никогда не замечал на фото, на то, как судорожно вздымается её грудь.

— Ты прекрасна, — внезапно произнес он. Это было не по сценарию. Это было правдой, которая вырвалась против его воли. — И я ненавижу то, что ты прекрасна.

Белл замерла. Её пальцы вцепились в ткань футболки так сильно, что костяшки побелели.
— Зачем ты это говоришь?

— Потому что я больше не могу притворяться, что ты — просто пункт в моем контракте, — Джуд поднял руку, его пальцы на мгновение зависли в воздухе, прежде чем он решился коснуться её плеча. Кожа была горячей и невероятно гладкой. — Мы играем в эту войну, Белл. Мы колем друг друга словами, мы лжем прессе, мы ненавидим каждый час, проведенный вместе... Но когда я вижу тебя такой...

Он замолчал, подбирая слова. Его рука медленно скользнула вверх, к её шее.

— Когда ты видишь меня такой, ты понимаешь, что я — живой человек, а не твоя декорация? — прошептала Белл. Она чувствовала, как её воля тает. Это не должно было происходить. Это было нарушением всех правил.

— Я понимаю, что я проигрываю этот матч, — Джуд склонился к ней, его дыхание коснулось её лба. — Я всегда всё контролировал. Игру, карьеру, жизнь. А теперь я стою здесь, в этой комнате, и я не знаю, что мне делать. Я хочу уйти, и я хочу...

Он не договорил. Его губы оказались в сантиметре от её губ. Белл видела каждую ресничку, видела темную глубину его зрачков. Она могла оттолкнуть его. Могла влепить пощечину. Это было бы логично. Это было бы в стиле «врагов».

Вместо этого она закрыла глаза и едва заметно подалась вперед.

Джуд накрыл её губы своими. Это не был тот яростный, демонстративный поцелуй на яхте. Это было что-то совсем другое — осторожное, почти болезненное открытие. В этом поцелуе было всё: их взаимное раздражение, их одиночество, их усталость от бесконечной лжи и то странное, пугающее притяжение, которое росло между ними все эти месяцы.

Белл выронила футболку. Её руки скользнули по его плечам, вплетаясь в волосы на затылке. Она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения, как его руки собственнически легли на её талию, притягивая её так близко, что их сердца начали биться в одном ритме.

Это было интимно до предела. Больше, чем секс. Это было обнажение душ.

Джуд прервал поцелуй первым, но не отстранился. Он прижался лбом к её лбу, тяжело дыша.

— Это... — начала Белл, и её голос сорвался. — Этого не было в контракте, Джуд.

— В контракте много чего нет, — прошептал он, закрыв глаза. — Там нет того, как ты смеешься, когда думаешь, что я не вижу. Там нет того, как ты хмуришься, когда рисуешь свои эскизы. И там точно нет того, что я чувствую сейчас.

Белл открыла глаза и посмотрела на него. В его взгляде было столько неприкрытой боли и страсти, что ей стало страшно.

— Что мы делаем, Джуд? Мы же враги. Через год мы разведемся и забудем имена друг друга.

Джуд медленно отстранился, его руки нехотя соскользнули с её талии. Он посмотрел на неё — на растрепанную, полуобнаженную Белл, которая только что разрушила его мир.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что больше не смогу смотреть на тебя так, как раньше.

Он нагнулся, поднял её туфлю и поставил её на столик у двери.

— Извини, что вошел без стука, — сказал он, его голос снова стал холодным, но в нем слышалась трещина. — Завтра в девять. Не забудь.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Белл осталась стоять посреди комнаты. Она медленно подняла футболку с пола и натянула её через голову. Ткань еще хранила прохладу кондиционера, но её тело горело.

Она подошла к зеркалу. Её губы припухли, глаза блестели. Она выглядела как женщина, которая только что нашла что-то очень ценное и одновременно потеряла всё.

— Восемнадцать месяцев, — прошептала она своему отражению. — Осталось всего десять.

Но теперь она знала: эти десять месяцев будут самыми длинными и опасными в её жизни. Потому что вражда была простой. Вражда была понятной. А то, что произошло в этой комнате, не имело названия, не имело правил и, скорее всего, не имело счастливого конца.

Но когда она ложилась в постель, она всё еще чувствовала вкус его губ — вкус соли, сандала и правды, которая была гораздо слаще любой лжи, которую они когда-либо продавали миру.