ГЛАВА 12 Чужая жена

Самолёт начал снижаться за сорок с небольшим минут до посадки.

Я поняла это раньше, чем изменился звук двигателей. Сначала едва заметно заложило уши, потом линия горизонта за иллюминатором медленно поползла вверх, и белое поле облаков, которое несколько часов лежало далеко внизу, оказалось почти на уровне глаз.

Матвей закрыл ноутбук и несколько секунд смотрел на экран телефона. За последние два часа он успел провести три коротких разговора, отправить десяток сообщений и ни разу не выглядел человеком, который ночью вынес женщину из чужого дома, посадил её в машину, надел на неё наручники, привёз на частный аэродром и увёз в другую страну.

Удивительная профессиональная устойчивость. Я всё ещё не решила, восхищаться ею или использовать как дополнительный пункт обвинения.

— До посадки около сорока минут, — сказал он, убирая телефон. — Сходи в душ.

Я повернула голову.

— Простите?

— В душ, Маша.

— Я услышала существительное. Меня заинтересовала форма распоряжения.

Матвей откинулся на спинку кресла. После ночи он выглядел почти так же, как в Марокко: белая рубашка, тёмные брюки, спокойное лицо. Только ворот был расстёгнут на одну пуговицу больше, чем обычно, а на подбородке появилась едва заметная тень щетины.

— Там есть чистые вещи, — пояснил он. — Мы едем к моим родителям.

Я перестала улыбаться.

— Сейчас?

— После посадки.

— Вы решили сообщить мне об этом за сорок минут?

— Я говорил, что родители ждут нас после прилёта.

— Тогда это звучало как проблема будущей Марии. Теперь я внезапно стала этой несчастной женщиной.

В его глазах мелькнула усмешка.

— Именно поэтому я и предлагаю тебе душ.

— Как предусмотрительно. Похитить, жениться, помыть перед знакомством с родственниками.

— Последовательность немного другая.

— Не думаю, что правильная последовательность сильно улучшает историю.

Я отстегнула ремень и поднялась. На запястьях всё ещё оставались тонкие красные полосы от наручников. Я машинально потёрла одну большим пальцем и заметила, что Матвей проследил за движением. Ничего не сказал.

— Где?

Он указал на дверь в задней части салона.

— Там. Одежда в шкафу.

— Если там свадебное платье, я открою аварийный выход.

— Там нет свадебного платья.

— Значит, день ещё можно спасти.

Душевая в частном самолёте оказалась больше ванной комнаты в моей первой съёмной квартире. Светлый камень, матовый металл, большое зеркало, мягкий рассеянный свет. На полке лежали новая зубная щётка, расчёска и косметичка.

Я открыла шкаф. Внутри лежали бельё, носки и мягкий трикотажный костюм цвета тёплого молока: широкие брюки и тонкий джемпер.

Я взяла бельё, посмотрела на размер, потом на закрытую дверь.

Некоторые вопросы следовало задавать только в состоянии устойчивой психики. Сегодня я этому критерию не соответствовала.

Горячая вода впервые за много часов позволила телу перестать ждать следующего события. Я стояла под душем дольше, чем собиралась. С кожи уходили пыль, запах аэродрома, чужой дом, машина, самолёт.

Следы на запястьях остались.

Я провела пальцем по красной полосе. В памяти на секунду вернулся металлический щелчок. Не Марокко. Другой металл. Другой воздух. Чужой голос за стеной.

Я открыла глаза. Вода шумела ровно. Самолёт снижался. Швейцария была где-то под нами.

Костюм сел идеально. Разумеется. Волосы полностью высушить не удалось: длинные светло-каштановые пряди остались немного влажными на концах и тяжело легли вдоль спины. Без макияжа, уставшая, с карими глазами, которые после бессонной ночи казались темнее обычного, я выглядела не лучшим образом для знакомства с родителями мужчины.

Я замерла.

Не мужчины. Похитителя.

Так было правильнее.

Когда я вернулась в салон, Матвей стоял у иллюминатора. Пиджак исчез, рукава рубашки были закатаны до предплечий. Он повернулся на звук двери. Взгляд скользнул по мне быстро, почти безлично, но на секунду задержался на распущенных волосах.

Мне почему-то стало неловко. Будто я действительно готовилась к знакомству с его семьёй.

— Подошло? — спросил Матвей.

— Вы прекрасно знаете, что подошло.

— Предполагал.

— У вас в самолёте лежит моё бельё правильного размера. Не оскорбляйте нас обоих словом «предполагал».

Он чуть улыбнулся.

— Хорошо.

— И я не хочу знать, откуда вы знаете размер.

— Я и не собирался рассказывать.

— Первый разумный поступок за сутки.

Я села. Матвей взял со стола небольшую тёмную коробочку и поставил передо мной.

— И ещё одна деталь.

Я посмотрела на коробку, потом на него.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что там.

— После всего, что начиналось словами «ещё одна деталь», я предпочитаю профилактический отказ.

— Открой.

Я подняла крышку.

Внутри лежало кольцо.

Тонкая платиновая основа, один крупный бриллиант без лишнего обрамления. Камень был настолько чистым, что ловил даже серый свет из иллюминатора и разбивал его на холодные вспышки.

Никакой показной роскоши. Просто вещь, стоимость которой приличные люди предпочитают не произносить вслух.

Я закрыла коробку.

— Нет.

— Маша.

— Даже не начинайте.

— Мои родители знают, что я прилетаю с женой. Кольцо упростит знакомство.

— Мне кажется, вы и без него прекрасно умеете усложнять знакомство.

Я снова открыла коробку.

— Сколько карат?

— Неважно.

— Значит, много. Сколько стоит?

— Не спрашивай.

— Если вы говорите женщине «не спрашивай», глядя на бриллиант такого размера, вы фактически называете сумму.

Я собиралась добавить что-нибудь ещё и вдруг заметила его правую руку.

На безымянном пальце было простое платиновое кольцо.

— Подождите. У вас тоже кольцо.

— Да.

— Когда успели?

— До вылета.

— И как ощущения?

Матвей посмотрел на собственную руку.

— Непривычно.

— Жмёт?

— Нет.

— Жена?

Он усмехнулся.

— Иногда.

— Я слышала, развод помогает.

— Мне не подходит.

— Вы просто ещё не изучили все варианты лечения.

— У меня хороший психиатр.

Я невольно улыбнулась.

— Не льстите себе. Я вас не консультирую.

Я достала кольцо из коробки.

— Только при семье.

— Хорошо.

— И это ничего не означает.

— Кроме того, что ты носишь обручальное кольцо.

— Не портите редкий момент нашего согласия.

Я надела его. Оно село идеально.

— Даже размер.

— Я умею готовиться.

— Когда-нибудь эту фразу выбьют на вашем надгробии.

Матвей посмотрел на мою руку. Не на бриллиант — на кольцо на пальце. Его лицо почти не изменилось, но я почему-то поняла: ему понравилось.

Я отвернулась к иллюминатору.

— Если кто-нибудь спросит, как вы сделали предложение, я расскажу правду.

— Какую часть?

— Наручники. Плечо. Машину. Самолёт.

— Думаю, мама оценит.

— Тогда особенно расскажу.

Самолёт вошёл в облака, а через несколько минут белая пелена разошлась, и под нами появилась Швейцария.

После Марокко пейзаж казался почти неправдоподобным. Зелёные склоны спускались к тёмной воде, маленькие города лежали вдоль берегов аккуратными пятнами светлых домов, а дальше поднимались горы — серые, тяжёлые, с белыми полосами снега на вершинах. Облака цеплялись за склоны.

Чужая страна, в которую я не собиралась прилетать. Чужая семья, с которой не собиралась знакомиться. Чужая фамилия, которую мне уже успели присвоить без моего участия.

Я посмотрела на кольцо.

Удивительно, насколько убедительно выглядит чужое решение, если его правильно огранить.

Колёса коснулись полосы в 09:17.

Время я отметила автоматически.

За иллюминатором показались две чёрные машины. Возле них стояли несколько мужчин. Двоих я определила как охрану почти сразу. Ещё один мужчина стоял рядом с первой машиной.

Высокий, седой, в тёмном пальто поверх светлой рубашки. Лет шестидесяти. Прямые плечи, спокойная поза человека, которому не нужно демонстрировать собственную значимость.

Матвей поднялся.

— Готова?

— Нет.

— Хорошо.

— Что именно?

— Честный ответ.

— Не привыкайте.

На трапе холодный влажный воздух ударил в лицо. Я услышала снизу:

— Привет, сын.

Матвей спустился и коротко, крепко обнял мужчину.

— Привет, пап.

Отец хлопнул его ладонью по плечу.

— Долетели нормально?

— Да.

— Мама звонила мне четыре раза.

— Мне шесть.

— Значит, меня она любит меньше.

— Тебе повезло.

Никаких упрёков. Но Александр Николаевич посмотрел на сына чуть дольше, чем требовалось обычному приветствию, затем перевёл взгляд на меня и на кольцо.

— Похоже, нам с вами нужно познакомиться.

Я спустилась с последней ступени.

— Похоже.

Он протянул руку.

— Александр Николаевич. Отец этого прекрасного человека.

Я посмотрела на Матвея. Тот едва заметно прикрыл глаза.

— Мне уже нравится ваша семья. Мария.

— Рад знакомству, Мария. Хотя признаюсь, обстоятельства знакомства несколько неожиданны.

Это был не допрос. Скорее аккуратно открытая дверь, через которую Матвей мог что-нибудь объяснить.

Он не стал.

— Я предупреждал, что прилечу не один.

— Сегодня утром.

— Но до посадки.

Александр Николаевич посмотрел на него с привычным спокойствием.

— Формально не поспоришь.

— Поэтому не начинай.

В голосе Матвея не было резкости, но граница прозвучала ясно.

Отец выдержал паузу и кивнул.

— Хорошо. Поехали домой. Остальные ждут.

Я заметила это «хорошо». В этой семье знали: если Матвей решил, что разговор закончен, давить бесполезно.

Мы сели в машину. Дорога потянулась вдоль озера. Вода была тёмно-синей под низким небом, на другом берегу светлели дома, выше начинались леса и горы.

— Первый раз в Швейцарии? — спросил Александр Николаевич.

— Да.

— Матвей говорил, что вы много путешествовали.

Я повернулась к Матвею.

— Когда он успел?

— У меня было время.

— Потрясающе. Я ещё не познакомилась с вашей семьёй, а у них уже есть моё краткое содержание.

— Очень краткое, — спокойно сказал Александр Николаевич.

Он улыбался, но изучал меня. Не грубо. Пытался понять, что за женщина сидит рядом с его сыном и почему о её существовании он узнал сегодня утром.

Мне стало немного неловко.

Ирония прекрасно работала, когда я контролировала ситуацию. Здесь я не контролировала даже собственную фамилию.

— Мама сильно удивлена? — спросил Матвей.

— Очень. Не злится. Пытается понять.

— Пусть не пытается слишком активно.

— Я ей примерно это и сказал.

В их разговоре не было семейной фамильярности. Они явно любили друг друга, но между ними существовала дистанция взрослых мужчин, привыкших уважать чужие границы.

— Бабушка тоже здесь, — добавил отец.

Матвей посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что твоя мать сказала Марте, что ты прилетаешь с женой. Через сорок минут знала вся семья.

Я повернулась к Матвею.

— Вся?

— Не вся.

— Это должно меня успокоить?

— Я пытаюсь.

— Плохо получается.

Дорога пошла вверх. Через несколько минут машина свернула к высоким кованым воротам, а за ними началась длинная аллея.

Дом появился между деревьями постепенно.

Сначала башня, потом светлый каменный фасад, затем всё здание целиком.

Это был почти замок: высокая тёмная крыша, арочные окна, тяжёлые балконы, каменная лестница. По части фасада поднимался плющ, за домом виднелись сад и полоска озера.

— Ничего себе, — вырвалось у меня.

— Что? — спросил Матвей.

— Я ожидала стекло и бетон.

— Почему?

— Потому что вы выглядите как человек, который заставляет архитектора убрать из проекта всё человеческое.

Александр Николаевич усмехнулся.

— Тогда вам будет приятно узнать, что дом выбирал я. Когда мы его купили, здесь почти нельзя было жить. Восстанавливали несколько лет.

— Красиво, — сказала я уже серьёзно.

На крыльце ждала женщина.

Стройная, очень светлокожая, с серебристо-светлыми волосами, собранными в низкий узел. Тонкие черты, прямая осанка, тёмно-зелёное платье. Та естественная элегантность, которую невозможно получить за один визит к стилисту.

Матвей вышел первым.

— Мама.

Она обняла его без театральности, но крепко. Ладонь на секунду коснулась его щеки.

— Наконец-то.

Русский был почти безупречным, но немецкий акцент слышался.

— Я писал.

— «Всё нормально» — это не письмо.

— Это информация.

Женщина покачала головой.

— Ты не меняешься.

— Уже поздно.

Она улыбнулась и повернулась ко мне.

На секунду её взгляд остановился на кольце. Очень коротко.

— Мария?

— Да.

— Я Елена.

— Очень приятно познакомиться.

Мы пожали руки.

— Мне тоже.

Пауза получилась чуть длиннее необходимого.

Не грубая. Просто я ясно почувствовала: она пока не знает, что со мной делать.

Я её понимала.

— Пойдёмте, — сказала Елена. — Обед накрыт. Все ждут.

Я посмотрела на Матвея.

— Если там человек тридцать, я уйду через окно.

— Пять.

— Пять родственников?

— Помимо родителей.

— Это не улучшает ситуацию.

— Ты справишься.

— Как приятно, что вы верите в меня именно тогда, когда сами создали проблему.

Внутри дом оказался тёплым и жилым: тёмное дерево, старые картины, книги, семейные фотографии. Из столовой доносилась немецкая речь.

Я не понимала ни слова.

И впервые за долгое время оказалась в комнате, которую не могла читать полностью.

За столом сидели четыре женщины. Матвей не дал мне времени гадать, кто есть кто. Он остановился рядом со мной и представил нас так спокойно, будто привозил сюда жену не впервые: сначала назвал бабушку — Гертруду, затем двух тёток, Марту и Катарину, и наконец рыжеволосую Лизу, которая, как я поняла из его короткого пояснения, относилась к семье Марты. Потом повернулся к ним: «Мария». Без должностей, биографии и объяснений, каким образом за одну ночь я успела оказаться здесь в качестве его жены. За эту краткость я была ему почти благодарна.

Лизу я заметила сразу.

Рыжая. Глубокий медно-каштановый цвет волос, очень светлая кожа, серо-зелёные глаза. Высокая, стройная, с безупречной осанкой. Чуть старше меня — года на два или три.

Она была очень красива. Не броско. Законченно.

В каждом движении чувствовалось воспитание, которое начинается задолго до того, как ребёнок понимает слово «этикет».

Лиза посмотрела на меня, потом на кольцо и снова мне в глаза.

Улыбнулась.

Безупречно.

Почему-то именно эта улыбка понравилась мне меньше всего.

Гертруда что-то спросила по-немецки. Матвей ответил ей на том же языке, и я вопросительно посмотрела на него.

— Она спрашивает, говоришь ли ты по-немецки, — перевёл он.

— А вы уже ответили?

— Да.

Бабушка перевела взгляд на меня и уже на своём осторожном, ломаном русском спросила:

— Какие языки вы говорить?

Я улыбнулась.

— Русский. Русский матерный...

— Маша, — негромко перебил Матвей. По едва заметному движению его губ я поняла, что он с трудом удерживает улыбку. — Английский у неё идеальный. И арабский.

Александр Николаевич заметно оживился.

— Ого. И откуда же?

Я перевела на него взгляд.

— Я...

— Об этом она расскажет вам за ужином, — совершенно спокойно закончил за меня Матвей.

Я медленно повернулась к нему. Он уже взял стакан воды, словно только что не перенёс мой ответ на несколько часов вперёд.

— Правда? — спросила я.

Матвей встретил мой взгляд.

— Если захочешь.

Вот теперь формально придраться было не к чему. Он не придумал за меня ответ и не выдал чужую тайну. Просто закрыл тему прежде, чем она успела открыться.

Александр Николаевич посмотрел сначала на сына, потом на меня. Любопытство никуда не исчезло, но он лишь кивнул.

— Хорошо. До ужина так до ужина.

Лиза наблюдала за нами молча. Её взгляд задержался на Матвее чуть дольше, чем прежде, а потом вернулся ко мне. Неприязнь была почти незаметной — именно поэтому я её и заметила.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Елена.

Моё место оказалось рядом с Матвеем. Напротив — Лиза.

Она улыбнулась.

— И давно вы знакомы с Матвеем?

Русский у неё был почти без акцента.

— Достаточно.

— Понятно.

Ей ничего не было понятно. Но уточнять она не стала.

Безупречное воспитание.

Я вдруг почувствовала себя слишком прямой, слишком случайной в этой столовой.

Елена спросила:

— Мария, чем вы занимаетесь? — спросила Елена, когда мы наконец расселись. Она произнесла это мягко, почти светски, но я уже начинала понимать местную манеру: здесь прямые вопросы умели заворачивать в такую безупречную вежливость, что от этого они не становились менее точными.

Я положила салфетку на колени и встретила её взгляд.

— Я врач-психиатр. Работала в крупной международной компании медиатором — сложные переговоры, корпоративные конфликты, всё то, после чего людям иногда действительно требуется психиатр.

Александр Николаевич усмехнулся, а Елена лишь слегка наклонила голову.

— А потом? — спросила она.

Вопрос прозвучал спокойно, но на секунду за столом стало тише. Я посмотрела на Матвея. Он не пришёл мне на помощь и, судя по выражению лица, не собирался. Разумно. Сам создал ситуацию — пусть хотя бы присутствует при последствиях.

— А потом я стала женой, — так же спокойно ответила я.

Матвей повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но он промолчал.

Гертруда, до этого внимательно слушавшая разговор, сказала несколько слов по-немецки. Матвей перевёл не сразу.

— Бабушка спрашивает, какая у тебя фамилия.

Вот теперь подтекст был настолько прозрачным, что даже немецкий знать не требовалось.

Какая фамилия. Из какой семьи. Кто мои родители. Что стоит за женщиной, которую Матвей внезапно привёз в этот дом женой. Старые деньги особенно любят делать вид, что им совершенно неинтересны деньги чужие.

Я почувствовала на себе взгляды. Елена ждала спокойно. Марта едва заметно выпрямилась. Катарина смотрела с вежливым любопытством. Лиза — безупречно нейтрально, что почему-то раздражало сильнее всего.

Я улыбнулась во все тридцать два зуба.

Потом положила ладонь поверх руки Матвея.

Он опустил глаза на мои пальцы. Я посмотрела ему прямо в глаза, выдержала короткую паузу и только после этого снова повернулась к его родственникам.

— Высоцкая, — ответила я. — Моя фамилия Высоцкая.

Тишина продлилась всего секунду. Может, две. Но я умела считать.

Под моей ладонью рука Матвея не дрогнула. Только большой палец едва заметно коснулся края моего кольца, словно он прекрасно понял, что именно я сейчас сделала и кому адресовала ответ.

Гертруда медленно кивнула.

— Да, — произнесла она наконец. — Теперь Высоцкая.

Лиза опустила взгляд к своей чашке.

Я убрала руку с руки Матвея прежде, чем этот маленький спектакль начал нравиться мне больше, чем следовало.

Принесли еду.

Я заставила себя есть. Кусок в горло не лез не от страха, а от абсурдности происходящего.

Ещё вчера я сидела на вилле в Марокко среди женщин, каждая из которых пыталась представить, каким окажется Мориарти. Сегодня сидела в старом швейцарском замке среди его немецких родственников с бриллиантом на пальце и пыталась выглядеть человеком, который совершенно нормально относится к тому, что его несколько часов назад насильно выдали замуж.

Разговор постепенно ушёл в безопасные темы.

Несколько раз женщины переходили на немецкий.

В первый раз я продолжила есть. Во второй заметила, что Лиза сказала что-то Марте и та коротко посмотрела на меня.

В третий раз Матвей положил вилку и спокойно произнёс несколько фраз по-немецки.

Гертруда ответила.

Матвей повторил короткую фразу.

После этого Елена перешла на русский.

Я поняла: он попросил их говорить на языке, который понимаю я.

Не объявил этого. Не спросил, неудобно ли мне. Просто изменил язык стола.

Я посмотрела на него.

Он уже снова ел, словно ничего не произошло.

Это почему-то задело сильнее, чем демонстративная защита.

Постепенно я начала замечать Лизу.

Когда принесли кофе, она автоматически поставила молочник рядом с чашкой Матвея. Не спросив. Он не удивился. Позже передала ему сахарницу раньше, чем он протянул руку.

Мелочи.

Люди, выросшие рядом, знают такие вещи.

Наверное.

Я не стала об этом думать.

Зато Лиза думала обо мне. Это я чувствовала точно.

Она не смотрела постоянно, не задавала неприятных вопросов и не показывала превосходство. Именно поэтому её неприязнь ощущалась особенно ясно.

К концу обеда я устала сильнее, чем после перелёта. От необходимости подстраиваться. Следить, чтобы ирония не превращалась в грубость. Не отвечать резко. Не смотреть на Матвея каждый раз, когда кто-то называл меня его женой. Не реагировать на немецкие фразы.

Елена первой отложила салфетку.

— Вы оба должны отдохнуть.

— Я в порядке, — сказала я автоматически.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Конечно. Но перелёт был долгий. Ваша комната готова.

Я медленно посмотрела на Матвея.

Он не изменился в лице.

Лиза подняла глаза. На секунду. И снова опустила их к чашке.

— Тогда мы поднимемся, — сказал Матвей.

Гертруда взяла меня за руку и сказала что-то по-немецки.

— Она сказала, что рада знакомству, — перевёл Матвей.

Бабушка тут же возмущённо поправила его.

Он усмехнулся.

— И что я должен был предупредить семью раньше.

— Передайте, что в этом вопросе мы с ней полностью согласны.

Он перевёл. Гертруда улыбнулась чуть теплее.

Лиза поднялась последней.

— Было приятно познакомиться, Мария.

Фраза была идеальной. Интонация тоже.

— Взаимно.

Мы обе соврали достаточно хорошо.

В коридоре я впервые за весь обед нормально выдохнула.

— Ну? — спросил Матвей.

— Что «ну»?

— Ты молчишь уже секунд двадцать.

— Наслаждаюсь тем, что никто не задаёт мне вопросов.

Он посмотрел внимательнее.

— Они тебя напрягли?

— Нет.

Ответ вышел слишком быстро.

— Маша.

Я остановилась.

— Не надо. Я пережила знакомство с вашей семьёй. Никого не оскорбила, не рассказала про наручники и даже не спросила у вашей бабушки, что она говорила обо мне по-немецки. Считаю это выдающимся проявлением социальной адаптации.

Матвей несколько секунд смотрел на меня.

— Она сказала, что ты красивая.

Я замолчала.

— Что?

— Когда ты вошла.

Я неожиданно почувствовала себя глупо.

— А потом?

— Что ты слишком худая.

— Вот. Так гораздо привычнее.

Мы поднялись на второй этаж. На стенах висели семейные фотографии.

На одной Матвею было лет двадцать: лыжная куртка, разбитая губа, волосы длиннее и совершенно открытая улыбка.

— Это вы?

— Нет.

— Очень похож.

— Дальний родственник.

— Которого тоже зовут Матвей?

— Трагическое совпадение.

Следующая фотография была ещё хуже для его образа: Матвей лет семи обнимал огромную лохматую собаку.

— Кто это?

— Собака.

— Спасибо. Имя?

— Бруно.

— Вы его любили?

Матвей посмотрел на фотографию.

— Очень.

Одно слово. Без улыбки.

Я почему-то не стала шутить дальше.

Он открыл дверь в конце коридора.

Комната была огромной, но не гостиничной: тёмное дерево, камин, кресла у окна, книжные полки, вещи Матвея на комоде.

И кровать.

Одна.

Большая.

Но одна.

Я остановилась и медленно повернулась.

Матвей закрыл дверь. Не запер.

Я отметила это автоматически.

— Мы что, будем спать в одной кровати?

Он проследил за моим взглядом.

— Да.

— Матвей, здесь огромный дом.

— Очень.

— В нём наверняка есть ещё комнаты.

— Есть.

— Кровати.

— Тоже.

— Тогда почему мы должны спать в одной?

Он снял часы и положил их на комод, потом посмотрел на меня.

— Потому что ты моя жена.

Я медленно вдохнула.

За несколько часов мне надели кольцо, встретили как невестку, посадили рядом с ним за семейный стол, несколько раз назвали женой и отправили отдыхать в «нашу» комнату.

Словно достаточно было всем вокруг договориться о новой версии моей жизни, чтобы она стала правдой.

Я посмотрела на Матвея.

Мне действительно требовался отдых.

Желательно от мужа.

И желательно в другой стране.