ГЛАВА 4 ЧЕЛОВЕК В МАСКЕ

На третий вечер Мориарти появился перед всеми.

Семнадцать женщин собрались во внутреннем дворе. Ещё три дня назад нас было двадцать; теперь пустые кресла уже никого не удивляли.

Не лично — во всяком случае, не в том смысле, который мог удовлетворить любопытство женщин, всё ещё остававшихся на вилле.

Самира попросила нас собраться во внутреннем дворе после ужина. В центре поставили кресло, но долго оно оставалось пустым. Потом погасла часть света, открылась боковая дверь и появился мужчина в чёрном костюме и маске, закрывавшей лицо полностью. Голос был изменён настолько, что из него нельзя было достать возраст или акцент.

Над двором уже висела марокканская ночь — густая, тёплая, почти синяя. В чашах у стен горели маленькие огни, вода отражала их так ровно, будто тоже участвовала в постановке. Кто-то ещё шептался; когда боковая дверь открылась, шёпот оборвался сам.

Мы замолчали почти одновременно.

Он не сел сразу.

— У всех вас есть вопрос, — произнёс Мориарти. — Возможно, один и тот же. Зачем мне всё это.

Каролина рядом со мной едва заметно подняла брови, будто мысленно сказала: наконец-то.

Мориарти прошёл к креслу и только тогда сел.

— Я не могу познакомиться с женщиной так, как это делает большинство мужчин. Если она не знает, кто я, она не знает и жизни, к которой может приблизиться. Охрана. Отсутствия. Публичное внимание, которое появится независимо от моего желания. Ограничения. Риски. Деньги такого масштаба, что они меняют даже самые обычные решения.

Он сделал паузу.

— А если она заранее знает, кто я, мне трудно понять, с кем именно происходит знакомство: со мной или с представлением обо мне.

Никто не перебивал.

— Поэтому я выбрал форсированный формат. Не чтобы найти идеальную женщину. И не чтобы определить победительницу. Мне нужно увидеть за несколько дней то, что в обычных отношениях иногда скрывается годами: отношение человека к семье, детям, деньгам, моей работе, чужому вниманию, ревности, конфликту, границам, собственным амбициям. Я не ищу сотрудника. Я ищу человека, который сможет жить рядом со мной и не перестанет быть собой.

Виктория первой подняла руку.

— И вы считаете, что это можно проверить заданиями?

— Нет, — спокойно ответил он. — Я считаю, что людей можно наблюдать, когда ситуация перестаёт быть идеально удобной.

— А вас кто проверяет? — спросила Тина.

Вопрос мне понравился.

Мориарти повернул голову к ней.

— Вы.

Ответ был красивым. Тина не улыбнулась.

Я подняла руку раньше, чем успела решить, стоит ли.

— Но это несимметрично, — сказала я. — Вы знаете, что именно проверяете. Мы — нет. Вы видите нас в ситуациях, которые сами сконструировали, а себя показываете дозированно. Это не взаимная проверка.

Мориарти повернул маску ко мне.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не взаимная.

— И вас это устраивает?

Он не ответил сразу. Впервые за вечер пауза не казалась рассчитанной.

— Я не нашёл способа сделать её равной и сохранить то, что мне необходимо сохранить.

Это не было хорошим ответом. И, судя по тому, как неподвижно он сидел, он это знал.

После его ухода двор ещё несколько секунд оставался тихим.

Я смотрела на закрывшуюся дверь и неожиданно поняла, что его объяснение раздражает меня меньше, чем должно.

Логика в нём была.

Логика не делала систему нормальной. Она лишь делала её последовательной — а последовательные ошибки обычно опаснее случайных.

Я записала причину на тщеславие и привычку контролировать всё, до чего дотягиваются деньги.

Версия казалась настолько очевидной, что я перестала её проверять.

И всё же одна фраза зацепилась сильнее остальных:

«Не перестанет быть собой».

Для человека, который мог купить почти всё, это был необычно скромный критерий.

•  •  •

Моя первая личная встреча была назначена на восемь вечера следующего дня.

Амаль, молодая марокканка из команды стилистов, говорила со мной по-английски и категорически отказалась собирать волосы.

— Слишком красивые, чтобы прятать, — сказала она по-английски, распуская их по спине.

Я посмотрела в зеркало. Светло-каштановые волосы почти доходили до бёдер, лицо после нескольких дней солнца стало чуть теплее по цвету. Я привыкла оценивать внешность функционально: подходит ли одежда задаче, мешают ли волосы, удобно ли двигаться. Амаль относилась к этому как к личному оскорблению.

В комнате с Мориарти было темно.

Он оставил мне почти ничего: ни лицо, ни голос, ни руки — перчатки, ни даже уверенную оценку телосложения. Я села напротив.

— Зачем вы здесь? — спросил он.

— Хочу выйти замуж.

Пауза.

— Нет.

Я улыбнулась.

— Странно. Я думала, именно такой ответ вы собираетесь вознаграждать.

— Не со мной.

Разговор получился длиннее, чем я ожидала. Не интервью — скорее спор двух людей, которые оба не любят отдавать другому право определять рамку.

Я сказала, что меня привела любознательность. Что мужчина, который годами прячет лицо, а потом устраивает закрытый отбор жены, выглядит как задача с недостающей переменной. Он предложил мне в пять раз увеличить компенсацию, если я уеду в тот же вечер.

— Нет, — ответила я сразу.

— Вы даже не спросили сумму.

— Именно поэтому теперь особенно интересно, зачем вы хотите, чтобы я ушла.

— Может быть, проверяю цену.

— Тогда вы задаёте неправильный вопрос. Цена человека и цена действия — разные вещи.

За маской он молчал чуть дольше обычного.

— Вы любите сложные задачи.

— Иногда.

— Люди — не задачи.

— Скажите это человеку, который устроил кастинг собственной жены.

Впервые мне показалось, что изменённый голос почти не скрывает улыбку.

•  •  •

На следующий день вместо папок нам выдали жизнь.

Причём часть задания нам не объявили. Первые сорок минут — пока мы думали, что просто ждём гостей, — тоже шли в зачёт: кто командует персоналом без необходимости, кто помогает, когда это никто не оценит, кто исчезает готовиться к эффектному выходу, а кто запоминает имя женщины, подающей чай.

По крайней мере, организаторы пытались сделать вид, что это она.

Утром каждой группе сообщили сценарий: Мориарти внезапно меняет планы и просит провести вечер дома с несколькими важными для него людьми. Среди гостей — семейная пара с маленькими детьми, пожилой родственник, человек, с которым у него сложные деловые отношения, и женщина, которую пресса когда-то называла его любовницей. Никаких правильных решений. Нужно было организовать вечер и реагировать на изменения по ходу.

Каролина назвала это «адом в дорогом интерьере».

Через час стало хуже.

В середине вечера каждой из нас по очереди принесли внутренний телефон. «Срочный рабочий звонок. Возможность, которую нельзя перенести», — говорила Самира. Никакой реальной работы, конечно, не было; на линии сидел человек из команды. Но выбор оказался интереснее декораций: остаться за семейным столом, уйти на переговоры или попытаться совместить.

Тина ушла отвечать. Вернулась через одиннадцать минут и спокойно продолжила ужин.

— Даже не сомневалась? — спросила Виктория.

— Сомневалась, — сказала Тина. — И всё равно ушла. Если мой муж выбирает женщину с собственной жизнью, странно ожидать, что эта жизнь исчезнет в момент свадьбы.

Я запомнила ответ. Не потому, что согласилась полностью. Потому что впервые увидела в Тине не союзника по иронии, а человека, который уже когда-то дорого заплатил за право не растворяться в чужом расписании.

Ребёнок разлил сок на платье одной участницы. «Бывшая любовница» слишком долго разговаривала с условным Мориарти. «Родственник» начал задавать неудобные вопросы о детях и возрасте. «Партнёр» получил срочный звонок и потребовал обсуждать работу за столом.

София наблюдала за тем, кто пытается понравиться каждому, кто теряет собственные границы, кто конкурирует с женщиной из сценария, кто раздражается на детей, а кто превращается в обслуживающий персонал собственного вечера.

Я не пыталась быть идеальной хозяйкой.

Когда актёр, игравший родственника, в третий раз спросил, сколько детей должна родить жена Мориарти, я спокойно ответила:

— Столько, сколько захотят два человека, которые этих детей потом будут растить. Ваше количество голосов в этом вопросе — ноль.

Артём подавился водой.

Матвей, стоявший рядом с Давидом, посмотрел на меня поверх стакана.

Самира подошла спросить, можно ли менять порядок следующей части вечера. Вопрос она адресовала Софии, но на долю секунды раньше посмотрела на Матвея. Я заметила. И тут же решила, что ищет реакцию человека, который играл условного хозяина в нашей группе. Хорошее объяснение. Слишком хорошее, чтобы запоминать.

— Резко, — заметил он позже.

— Зато семейные границы определены до десерта.

— А если семья мужа очень важна для него?

— Тогда тем более полезно не путать уважение с подчинением.

Он кивнул, будто записал ответ без блокнота.

В другом эпизоде «любовница» положила ладонь Матвею на плечо — он в этой группе играл роль представителя Мориарти, потому что Артём объявил, что «иначе вся ревность останется теоретической».

Несколько девушек изменились мгновенно.

Одна стала холоднее. Другая демонстративно обняла Матвея за другую руку. Я продолжила разговор с женщиной, игравшей мать ребёнка.

— Вас это не беспокоит? — спросила София позже.

— Что именно?

— Чужая женщина рядом с мужчиной, который вам потенциально интересен.

— Если мужчина хочет быть рядом со мной, чужая ладонь на его плече ничего не решает. Если не хочет — тем более.

Матвей стоял достаточно близко, чтобы услышать.

Он ничего не сказал.

Но посмотрел.

•  •  •

К пятому дню нас осталось четырнадцать.

До этого числа вилла дошла без официальных объявлений. Одна девушка уехала после ночного нервного срыва. Другая слишком много выпила на закрытом ужине, поссорилась с персоналом и утром сама попросила машину. Ещё одна нарушила правило, которое организаторы явно считали неоспоримым: провела ночь с охранником. На рассвете исчезли оба. Дверь комнаты оставалась открытой, карточка с именем пропадала, а за завтраком становилось больше свободных мест.

Сильнее остальных меня задела Яна — сербка из Нови-Сада, которая накануне ночью сидела со мной на ступенях кухни и десять минут доказывала, что русская гречка проигрывает балканской выпечке по всем параметрам, кроме способности пережить конец света. Утром её дверь была открыта. Внутри уже не осталось ни платья на спинке кресла, ни зарядки на столе, ни её нелепых розовых тапок.

— Она сама попросила уехать, — сказала Самира, заметив мой взгляд.

Я кивнула. Причина могла быть совершенно нормальной. Неприятным было другое: ещё ночью человек занимал место в доме, а к завтраку система уже выглядела так, будто его здесь никогда не было.

Это действовало сильнее любых официальных объяснений.

•  •  •

Вторая личная встреча с Мориарти началась с вопроса о семье и закончилась сексом.

В разговорном смысле.

Он спросил, считаю ли я любовь достаточным основанием для брака.

— Нет, — ответила я. — Любовь вообще плохо справляется с административными функциями.

— Какие функции нужны браку?

— Уважение. Договороспособность. Физическое желание. Способность пережить период, когда одного из трёх временно меньше.

Мориарти чуть повернул голову.

— Физическое желание вы поставили рядом с уважением.

— А куда его ставить? В приложение мелким шрифтом?

— Для вас секс настолько важен?

Я устроилась глубже в кресле.

— Достаточно важен, чтобы не делать вид, будто его отсутствие не влияет на отношения. Но недостаточно, чтобы оставаться с человеком, которого я перестала уважать.

— Можно хотеть человека и не уважать его.

— Можно. Обычно недолго и с плохими последствиями.

— А хороший брак без секса?

— Хорошая дружба — да. Брак — зависит от того, чего хотят оба. Если обоим действительно не нужен секс, проблемы нет. Если один терпит ради другого, проблема уже существует, просто пока ведёт себя тихо.

Пауза получилась длиннее.

Я решила, что имею право на ответный вопрос.

— Теперь я.

— Вы считаете, что можете спрашивать?

— Вы уже выяснили, что я плохо реагирую на односторонние интервью.

— Спрашивайте.

— Зачем мужчине с вашими возможностями моногамия?

Он не ответил сразу.

— Потому что количество вариантов не решает главную проблему, — ответил он после паузы. — Можно выбирать бесконечно и всё равно не знать, выбрал ли человек тебя, а не то, что стоит рядом с твоим именем.

Ответ оказался лучше, чем мне хотелось.

— Значит, вы требуете верности и от себя?

— Разумеется.

— «Разумеется» у очень богатых мужчин иногда означает «пока не появился удобный юрист».

В изменённом голосе прозвучал смешок.

— А если жена перестанет меня хотеть?

Вопрос прозвучал почти буднично, но он впервые за весь разговор не последовал сразу за моей репликой. Пауза выдала больше маски.

— Вы хотите инструкцию?

— Ваше мнение.

Я подумала.

— Сначала спросить почему. Потом выдержать ответ. Не покупать желание подарками и не путать супружеский статус с правом доступа к телу другого человека.

Он чуть подался вперёд.

— А если причина — другой мужчина?

— Тогда вопрос уже не про секс.

— А про что?

— Про то, почему в отношениях появился третий человек раньше, чем двое признали проблему.

— Вы ревнивая?

— Да.

— Не похоже.

— Ревность и собственничество — не одно и то же. Я могу ревновать и всё равно не устраивать досмотр телефона.

— А если ваш муж устраивает?

— Тогда ему понадобится очень хороший хирург, чтобы достать телефон.

Он замолчал.

Я тоже.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через чёрную маску — странный способ разговаривать о сексуальной близости с человеком, лица которого не знаешь.

— Что делает мужчину сексуально привлекательным для вас? — спросил он наконец.

— Ум.

— Предсказуемо.

— Не перебивайте. Ум без самоиронии быстро становится невыносимым. Ещё голос. Руки. Способность не давить, когда может. И то, как человек обращается с людьми, от которых ему ничего не нужно.

— Внешность?

— Помогает.

— Деньги?

— Тоже. Я не обязана притворяться святой.

Он снова тихо рассмеялся.

Я подняла подбородок.

— Мой вопрос. Что делает женщину привлекательной для вас?

Ответ пришёл не сразу.

— Когда её желание нельзя купить.

Он сказал это без привычной уверенности. Не как критерий отбора. Скорее как условие, которое невозможно гарантировать даже ему. На секунду я увидела не власть, а раздражающую её границу.

Вот тогда впервые за две встречи мне стало жарко не от марокканского воздуха.

Я вдруг слишком отчётливо почувствовала расстояние между нашими креслами. Меньше двух метров. Достаточно, чтобы разговор оставался приличным, и слишком мало, чтобы притвориться, будто он совершенно абстрактный. Маска скрывала лицо, но не внимание. Оно ощущалось почти физически — как ладонь, которой меня не касались.

Не потому, что ответ был эротичным.

Потому что ему этот разговор тоже нравился. Это читалось даже сквозь маску.

Самое неприятное заключалось в том, что мне — тоже. Не сама тема. Его способность не спрятаться в шутку, когда вопрос становился неудобным. И то, что впервые за всё время отбора мне хотелось услышать следующий ответ раньше, чем придумать собственный.

И это уже было не частью задания.

•  •  •

На следующий день после второй встречи я ушла к пруду читать.

В руках была привезённая из Москвы научно-популярная книга с вызывающе длинным названием — о митохондриях, сексе, смерти и смысле жизни. Я читала её третий раз: не из сентиментальности, а потому что на втором обычно замечаешь аргументы, а на третьем — места, где автор ловко подменил их уверенностью.

Матвей появился через двадцать минут, сел на другом конце скамьи и некоторое время молчал.

— Вы всегда уходите от людей читать? — спросил он.

— Только когда людей становится слишком много.

— Здесь всё ещё слишком много людей.

— Четырнадцать, — поправила я.

Он посмотрел на меня.

— Считаете.

— Места за завтраком делают это за меня.

Матвей кивнул на книгу.

— Что читаете?

Я повернула обложку к нему. Название выглядело так, будто автор намеревался за четыреста страниц закрыть все вопросы человеческого существования.

— Третий раз, — сказала я.

— Зачем третий?

— Первые два могла что-то пропустить.

Он протянул руку.

— Дайте.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы не сказали «пожалуйста».

— Пожалуйста.

Я отдала книгу.

Он прочитал аннотацию и усмехнулся.

— Автор решил закрыть все вопросы человечества одной обложкой.

— Именно поэтому третий раз.

Матвей забрал книгу с собой, пообещав вернуть вечером. Я осталась у пруда и почти сразу пожалела, что отдала её: теперь мне было любопытно не меньше, чем ему.

В половине одиннадцатого Матвей постучал в мою дверь. В одной руке была возвращённая книга, в другой — чёрная, без имени автора. Свою он отдавать не спешил. Сначала сказал, что первые сто страниц моего научпопа хотел ненавидеть, на двухсотой начал спорить с автором на полях, а к финалу признал, что тот заслужил право на претенциозное название. Только после этого протянул вторую книгу. Под определённым углом на чёрной обложке проступало одно слово:

На полях, к счастью, Матвей ничего не писал, но из середины торчал тонкий бумажный стикер. — Автор отлично объясняет клеточное дыхание и ужасно — людей, — сказал он. — Но глава про старение стоит третьего прочтения. Он действительно прочитал достаточно, чтобы иметь право спорить. Я забрала книгу и не стала анализировать, почему это обстоятельство порадовало меня сильнее самого комплимента.

MORI.

— Обмен, — сказал он.

— Если это инструкция, как стать идеальной женой миллиардера, я утоплю её в бассейне.

— Сначала дочитайте.

— А потом?

— Потом расскажете, что поняли.

Он ушёл.

Я закрыла дверь, положила чёрную книгу на стол и ровно через пятьдесят восемь секунд снова взяла её в руки.

До этой ночи Мориарти был задачей. После второго разговора он впервые стал мужчиной. Это осложняло всё.