ГЛАВА 3 ДВАДЦАТЬ ЖЕНЩИН

К моменту, когда самолёт начал снижаться над Марокко, я успела дважды решить, что поездка была хорошей идеей, и трижды — что нет. Соотношение меня не тревожило. Оно хотя бы означало, что мозг продолжает работать.

За иллюминатором земля постепенно становилась охристой. Дороги казались тонкими линиями, дома — светлыми прямоугольниками, а далеко на горизонте лежали горы, почти растворённые в жарком воздухе. В сумке у меня лежала копия договора с человеком, чьего настоящего имени я не знала. Пожалуй, это была самая странная бумага, которую я когда-либо подписывала добровольно.

Я посмотрела на часы перед посадкой: 14:17.

Не потому, что куда-то опаздывала. Просто отметила.

Я всегда отмечала время.

В аэропорту меня встретил мужчина с табличкой «M. R.». Он был марокканцем лет сорока, с аккуратной бородой и идеально белой рубашкой.

— Мисс Раймер? — спросил он по-английски.

— Смотря кто спрашивает, — ответила я на английском.

Он улыбнулся и представился Хасаном. По дороге говорил только по-английски, хотя с водителем обменялся несколькими быстрыми фразами на арабском. Я поняла отдельные слова и сразу перестала слушать. Некоторые привычки полезнее не демонстрировать без необходимости.

Когда вдали над крышами протянулся призыв к молитве, я автоматически посмотрела на время. Хасан заметил движение и, кажется, решил, что я просто любопытная туристка. Меня устроило это объяснение.

Телефон и часы у меня забрали ещё в Москве. Взамен выдали внутренний аппарат, который работал только на территории резиденции: персонал, спа, транспорт, экстренная связь. Ни браузера, ни сообщений наружу. Я потыкала экран и вздохнула: даже пасьянса нет. Лера, читая этот пункт договора, написала на полях: «Ты точно не передумала?» Я тогда поставила рядом маленькую галочку.

Через сорок три минуты после аэропорта машина свернула к высоким воротам.

Дом оказался огромным, но без того золота и мраморного крика, которым богатые люди иногда пытаются подтвердить существование денег. Светлый камень, тёмное дерево, глубокие арки, внутренний двор, вода, пальмы, апельсиновые деревья. Деньги здесь не демонстрировали себя. Они просто отменяли необходимость что-либо доказывать.

Марокко ощущалось не декорацией, а отдельным участником происходящего. Воздух пах нагретым камнем, цитрусом и пряностями с кухни; за стенами сада стрекотали насекомые, а к вечеру ветер приносил сухую прохладу с гор. Внутри работали кондиционеры, но стоило выйти под арку — и кожа сразу вспоминала, в какой стране мы находимся.

Самира, управлявшая гостевой частью, встретила меня у входа. Она была марокканкой, говорила по-английски мягко и безупречно и сразу объяснила главное: персонал общается с участницами на английском; девушки между собой могут говорить на любом общем языке, но организаторы специально отобрали тех, кто свободно владеет русским.

Это выяснилось уже через десять минут.

С балкона своей комнаты я услышала одновременно русский смех, французское имя, грузинский акцент и очень выразительное московское «да господи».

Все двадцать женщин действительно были русскоязычными. Этого организаторам, судя по всему, было достаточно.

На террасе у бассейна я впервые увидела их вместе.

Красивые — все. Но совершенно по-разному. У Виктории красота была выстроенной: платиновый блонд, безупречная осанка, белое платье, которое не мяло даже само пространство вокруг неё. Она поправляла браслет всякий раз, когда разговор переставал идти по её сценарию. Каролина была рыжей, высокой и слишком живой, чтобы долго сидеть на одном месте; говорила руками и за первые полчаса трижды сменила кресло. Лейла — тёмноволосая, с североафриканскими чертами лица и привычкой дослушивать человека до конца. Клэр двигалась с экономной точностью женщины, давно привыкшей к камере. Эмма говорила мало и, когда думала, складывала салфетку во всё более узкий прямоугольник. Через несколько дней эти мелочи станут для меня надёжнее имён.

Через две минуты я уже распределяла их по манере занимать пространство. Это была дурная профессиональная привычка: слишком быстро строить рабочую гипотезу о человеке, а потом тратить силы на то, чтобы не перепутать гипотезу с фактом. Иногда получалось. Иногда — нет.

Нормальным человеком меня хватило примерно на две минуты и сорок секунд.

— Ты Маша?

Женщина у стола с водой смотрела на меня поверх высокого стакана. Чуть старше, тёмно-русые волосы до плеч, спокойные карие глаза, белые широкие брюки и чёрный топ. На левой руке — тонкие часы, которые она машинально поворачивала циферблатом внутрь. Она не пыталась понравиться комнате. В комнате из двадцати красивых женщин это почти автоматически делало её заметной.

— Для близких — да, — ответила я. — Пока можешь считать это испытательным сроком.

Она рассмеялась.

— Тина.

Мы пожали руки.

— Чем занимаешься? — спросила я по привычке.

Тина подняла бровь.

— А вот это, кажется, как раз нельзя обсуждать.

— Уже нравится.

— Фамилии, профессии, семейный капитал, громкие достижения — всё держим при себе до официального раскрытия. Можно рассказывать только то, что считаешь безопасным.

— То есть двадцать женщин поселили вместе и запретили обсуждать главное?

— Именно.

— Жестоко.

— Поэтому все обсуждают друг друга.

Она сказала это совершенно спокойно. Этого оказалось достаточно, чтобы я мысленно переставила её из категории «участницы» в категорию «интересно».

Клэр подошла к нам через несколько минут, но вместо попытки угадать наши профессии спросила, кто из присутствующих первой нарушит правила.

— Та, которая больше всех говорит, что никогда ничего о себе не расскажет, — сказала я.

— Виктория? — уточнила Тина.

Белое платье Виктории мелькнуло у бассейна.

— У неё есть потенциал.

К вечеру одна девушка уже успела случайно назвать университет, другая — фамилию известного отца, третья сообщила, что «на Олимпиаду теперь ездит только как зритель» и после этого полчаса доказывала, что ничего не раскрыла.

Тина и я не раскрыли ничего.

Даже когда Каролина за ужином прямо спросила, кем мы работаем.

— Я временно отдыхаю от работы, — сказала я, поправляя салфетку.

— Это не профессия, — возмутилась она.

— Очень недооценённая профессия.

Тина сделала глоток воды и сухо добавила:

— Я занимаюсь вещами, о которых потом жалею.

— Вы идеально подходите друг другу, — решила Каролина.

— Не сватай нас, — одновременно сказали мы.

В этот момент в гостиную вошли пятеро.

Они вошли не строем и не одновременно: Артём уже что-то говорил Софии, двое мужчин задержались у двери, последний подошёл к столу чуть позже. Поэтому группа не выглядела официальной комиссией — скорее людьми, которые слишком давно знают друг друга и не нуждаются в представлении должностей.

Артёма я узнала сразу по московскому собеседованию. Светловолосый, высокий, с чуть растрёпанной чёлкой и расслабленной улыбкой человека, который способен превратить формальный ужин в спор о том, кто хуже паркуется. Он постоянно нарушал чужую серьёзность — будто проверял, насколько она настоящая. София тоже была знакома по Москве: короткие тёмные волосы, тонкие черты, почти неподвижное лицо. Она редко перебивала и никогда не торопилась заполнять паузу; рядом с ней люди начинали говорить лишнее просто потому, что тишина становилась неуютной.

Остальные трое появились впервые.

Илья был самым незаметным — и именно поэтому я заметила его быстро. Высокий, сухощавый, в тёмной рубашке без единой лишней детали, он почти всё время держался ближе к выходу. Дважды сотруднику хватило одного его взгляда, чтобы изменить направление. Илья не сканировал комнату демонстративно; он просто никогда не оказывался к ней спиной.

Давид выглядел старше остальных. Тёмные волосы с первой сединой на висках, спокойная манера, дорогой, но неброский костюм. Он говорил мало, а перед особенно точным ответом на секунду касался большим пальцем кольца на правой руке — единственная заметная привычка у человека, который в остальном казался безупречно собранным. Объяснять, зачем находится здесь, он не спешил.

— Давид. Работаю с Мориарти много лет.

И всё.

Последним был Матвей.

Тёмные волосы, светлая рубашка с закатанными рукавами, часы без броского логотипа. Серо-зелёные глаза, прямой нос, жёсткая линия рта; лицо не из тех, которые называют красивыми сразу, — слишком мало в нём было желания понравиться. Зато через несколько секунд хотелось посмотреть ещё раз. Он вошёл вместе со всеми, ни на секунду не задержался в дверях и не дал комнате причины считать его главным. Это было сделано настолько естественно, что я тогда не придала этому значения.

— Матвей, — сказал он, когда очередь дошла до него.

— А вы кто? — тут же спросила Каролина.

Артём усмехнулся.

— Вот так сразу.

Матвей посмотрел на Каролину.

— Старый друг человека, который придумал всё это.

— И всё?

— Для первого вечера достаточно.

Мне понравился ответ. Не человек — ответ.

Во время ужина роли начали проявляться сами. София спрашивала, как девушки перенесли перелёт, но формулировала вопросы так, что обычная светская беседа незаметно превращалась в наблюдение. Илья почти не участвовал, зато персонал обращался к нему, если возникал любой вопрос о доступе, телефонах или перемещениях. Давид дважды говорил с Самирой об условиях договора. Артём спорил с Каролиной о музыке. Матвей большую часть времени слушал.

Один раз официант подошёл к Матвею и по-английски начал задавать какой-то вопрос, но на полуслове перевёл взгляд на Самиру. Матвей не поправил. Самира ответила сама. Я решила, что человек просто перепутал одного из близких друзей хозяина с тем, кто принимает решения. На вилле с таким количеством иерархий это было вполне возможно.

Позже Артём без спроса взял бутылку из закрытого винного шкафа. Самира тут же попросила поставить обратно. Через десять минут Матвей сделал то же самое — и Самира только закатила глаза. «Старый друг», — подумала я. У старых друзей всегда есть привилегии, которые со стороны выглядят как власть.

Я отметила это в 20:36.

Он слушал лучше остальных.

Не наклонял голову демонстративно, не изображал интерес. Просто потом отвечал именно на то, что человек сказал четыре минуты назад, а не на последнюю фразу.

Через десерт разговор закономерно дошёл до отсутствующего хозяина дома.

— А вдруг он вообще здесь? — спросила Эмма.

За столом стало тише.

— Где? — Каролина огляделась. — В шкафу?

— Среди персонала, — сказала Эмма. — Или сотрудников. Раз уж вся идея построена на том, чтобы мы не знали, кто он.

Версия немедленно стала развлечением.

Кто-то назначил Мориарти Хасана. Кто-то — молчаливого мужчину из службы безопасности. Виктория уверенно заявила, что человек с подобным состоянием «не будет носить подносы ради психологического эксперимента». Артём предложил проверить шеф-повара. Каролина сказала, что если миллиардер десять дней готовит им омлеты, она согласна выйти за него замуж уже за само терпение.

Матвей сидел напротив меня и лениво вращал стакан воды.

— А вы что думаете? — спросил он неожиданно.

Сначала я окинула взглядом остальных мужчин, потом вернулась к нему.

— Думаю, если Мориарти действительно здесь, самый разумный вариант — находиться на виду. Люди плохо ищут то, к чему успели привыкнуть.

Артём тихо присвистнул.

— Пугающая женщина.

— Я просто люблю детективы.

Матвей задержал взгляд на моём лице на секунду дольше обычного. Я решила, что ему понравилась версия про человека на виду. Запомнила почему-то не мысль, а этот взгляд.

Потом разговор ушёл в другую сторону.

Никто не вернулся к версии всерьёз.

И я тоже.

• • •

Первый полноценный день начался в библиотеке.

На длинном столе лежали папки с пятью проектами и одним условием: денег хватит только на два. Детская онкология. Вакцинация в нескольких регионах. Школы в удалённых поселениях. Исследование редкого генетического заболевания. Восстановление города после землетрясения.

Папки, таблицы и ограниченный бюджет выглядели слишком знакомо — почти как очередной корпоративный кейс. Я уже приготовилась скучать.

Потом София изменила условия.

— Решение должно быть единогласным. Через сорок минут каждая группа защищает его перед людьми, которые будут намеренно задавать неприятные вопросы. И ещё одно: через двадцать минут появится новая информация, которая сделает часть ваших аргументов хуже.

Вот теперь стало интереснее.

Я оказалась с Лейлой, Норой, Клэр и Каролиной.

Нора сразу предложила онкологию и вакцинацию — максимальное количество спасённых жизней. Клэр возразила, что второй проект можно выбирать не только по количеству людей. Я предложила редкое заболевание.

— Почему? — спросила Нора.

Я не стала говорить ни о медицине, ни о личном знании темы.

— Потому что решение по ограниченным ресурсам нельзя строить только на размере группы. Маленькая группа не становится менее реальной из-за статистики. И инвестиция в сложную технологию иногда создаёт эффект далеко за пределами первоначальной задачи.

— Но эмоционально онкология сильнее, — заметила Каролина.

— Именно поэтому её опасно выбирать только из эмоционального давления.

На защите Матвей впервые за день заговорил со мной напрямую.

— Вы спокойно оставляете детскую онкологию без финансирования? — спросил он, положив ладони на спинку стула.

— Нет, — ответила я. — Вы дали условие, где финансирования на всё нет. Это вы оставили три проекта без денег. Я только выбираю, какие два получат их сейчас.

Несколько девушек переглянулись.

Матвей не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие от точного ответа.

— Удобно переложили моральную ответственность.

— Не переложила. Разделила её с человеком, который придумал искусственный дефицит.

— А если в реальности дефицит не искусственный?

Я секунду подумала.

— Тогда особенно важно не притворяться, что хорошее решение существует. Иногда есть только решение, цену которого ты готов осознанно принять.

Никто не попытался угадать мою профессию. Ответ прозвучал не медицинским — скорее слишком привычным для человека, которому не раз приходилось выбирать между несколькими плохими вариантами.

Через двадцать минут София действительно изменила вводные. Один из проектов, который мы выбрали, оказался связан с недостоверными исходными данными. Нора настаивала на последовательности. Я предложила изменить решение.

— Ты только что полчаса его защищала, — сказала она.

— Потому что полчаса назад у меня были другие данные.

— Получится, что мы непоследовательны.

— Последовательность — не верность ошибке.

София, стоявшая у стены, записала что-то в блокнот.

• • •

После задания Тина нашла меня в маленьком внутреннем дворе.

Я сидела на каменной скамье и смотрела, как вода падает из узкого желоба в неглубокий бассейн.

— Ты исчезла, — сказала она, садясь рядом.

— На девять минут.

Тина посмотрела на меня.

— Ты считала?

— Я посмотрела на часы, когда вышла.

— У тебя нет часов.

Я повернула голову к башенным часам над хозяйственным крылом.

— Теперь есть.

Она усмехнулась.

— Я хотела спросить про задание.

— Спрашивай.

— Ты всегда так легко меняешь решение, если появляются новые данные?

— Нет. Иногда очень трудно. Просто я стараюсь не путать трудность с аргументом.

Тина несколько секунд смотрела на воду.

— Мне нравится, что ты не пытаешься выиграть красиво.

— Я вообще пока не поняла, что здесь считается победой.

Мы ещё немного посидели у воды, обсуждая задание и людей вокруг, не заходя на территорию биографий, которую обе пока берегли.

• • •

К вечеру первого полноценного дня вилла стала на одну женщину тише.

Девушка по имени Алина попросила уехать после панической атаки. Никто её не выгонял. Утром мы просто заметили, что её место за завтраком пустое, а карточки с именем на двери больше нет.

На следующее утро уехали ещё две. Ночной спор закончился пощёчиной и разбитым бокалом; одна потребовала билет домой сразу, вторая через час решила, что после этой сцены тоже не останется. За завтраком просто появились два свободных стула.

Это было только начало. Вилла редела без объявлений; причины очередного пустого места за завтраком иногда становились известны лишь через день.

Никого не собирали ради формальных прощаний. Люди просто исчезали из общего ритма дома.

К вечеру, когда никто не выдавал папок и не просил принимать судьбоносные решения, мы неожиданно начали жить. Каролина воевала с кондиционером и утверждала, что двадцать два градуса — климатическое преступление. Клэр молча принесла плед и завернулась в него так, будто победила систему. Виктория полчаса искала серьгу размером с небольшой инвестиционный фонд. Эмма нашла её в корзине с полотенцами и не поняла, почему все смеются.

На кухне персонал оставил нам поднос с маленькими медовыми пирожными. Тина откусила одно, задумалась и сказала, что сладость должна требовать нотариального согласия. Артём, проходивший мимо, немедленно взял второе: «Я люблю риск». — «Это заметно по кругу общения», — ответила Тина. Он рассмеялся первым.

Разговор сам собой перешёл на брак — впервые без камер, кресел и человека в маске. Виктория считала, что в семье с очень большим капиталом один из супругов неизбежно должен подстроить карьеру под другого. Лейла спокойно возразила, что «подстроить» и «отказаться» — разные глаголы. Эмма сказала, что вообще не видит трагедии в браке, где люди живут в разных странах по несколько месяцев, если обоим так удобно.

— А дети? — спросила Каролина. — Их тоже по часовым поясам?

— Иногда ребёнку полезнее два довольных родителя в самолётах, чем два несчастных в одной кухне, — сказала Эмма.

Я уже собиралась возразить, но Тина опередила меня.

— А иногда «карьера» — просто красивое слово для человека, который боится зависеть от другого. И тогда география вообще ни при чём.

Она произнесла это слишком ровно. Я посмотрела на неё. Тина уже выбирала второй пирожок, будто ничего личного не сказала. Потом Каролина спросила, откуда у неё такая терпимость к отношениям на расстоянии. — Я половину года живу между Европой и Китаем, — ответила Тина. — Пекин, Шанхай, иногда ещё два города за одну неделю. Когда часто работаешь с Китаем, начинаешь иначе относиться к часовым поясам. — Чем работаешь? — немедленно спросила Каролина. Тина откусила пирожное. — Тем, за что мне пока платят даже без публичного отчёта перед вами. Все засмеялись, и тема ушла. Профессию она так и не назвала.

Я не стала спрашивать. Но фразу про Китай запомнила. И ещё поймала себя на неприятной мысли: Эмма была права хотя бы в одном. Я слишком легко считала совместную жизнь доказательством близости. Возможно, потому что сама плохо переносила зависимость и маскировала это словом «автономия».

Дом постепенно становился свободнее — и от этого всё происходящее ощущалось не менее, а более реальным.

• • •

На второй день нас вывели к бассейну.

Задание было физическим только наполовину: плавание, координация, работа в парах, несколько простых задач на доверие. Большинство женщин воспринимало это как возможность наконец надеть купальник не только ради шезлонга.

Я прыгнула в воду без красивого разбега.

Тело вошло почти вертикально. Один гребок, второй, разворот.

Слишком привычным этот прыжок показался мне уже после того, как я вынырнула.

Ничего страшного. Плавать умеют миллионы людей.

Позже, когда остальные разошлись за напитками, я заметила тёмное стекло в стене павильона.

Сначала решила, что зеркало.

Потом встала напротив.

Свет падал под неправильным углом. Отражение бассейна было слишком глубоким. Я сделала два шага ближе и остановилась.

Если за стеклом была комната, человек внутри видел меня сейчас полностью.

Я посмотрела прямо в предполагаемый центр помещения.

Три секунды.

Четыре.

Пять.

— Маш, ты себя потеряла? — крикнула Каролина из воды.

Я отвернулась.

— Проверяю, насколько хорошо мне идёт паранойя.

Женщины засмеялись.

Я тоже.

За стеклом никто не мог услышать мой смех.

За стеклом могло не быть никого. Но когда я вернулась к полотенцам, дверь служебного коридора рядом с павильоном едва слышно закрылась. Я посмотрела туда и почти сразу решила, что это персонал. Решение было удобным — а потому подозрительным. Я всё равно оставила его.

К вечеру второго дня нас осталось семнадцать. Три пустых места за столом уже меняли акустику ужина: меньше голосов, меньше случайных столкновений в коридорах, больше пространства между людьми.