ГЛАВА 11 НАРУЧНИКИ
Машина тронулась, и огни виллы исчезли за поворотом раньше, чем я успела решить, какой именно способ убийства Матвея будет юридически убедительнее.
Я сидела у двери всё в том же вечернем платье. Без сумки, чемодана и телефона. Всё осталось на вилле вместе с последними остатками иллюзии, что международные перемещения обычно согласовывают с человеком заранее.
— Если я не выйду на связь, станет хуже, — повторила я уже спокойнее.
Матвей сидел рядом, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. На предплечье темнел след от моих пальцев.
— Кому именно? — спросил он.
Я посмотрела на водителя и на Илью впереди. Матвей понял намёк.
— Они знают достаточно, — сказал он. — Говори.
— Люди, которые меня отправили, ожидают либо отчёт, либо возвращение. Если не будет ни одного, они не решат, что я внезапно влюбилась и решила начать новую жизнь.
— Я тоже на это не рассчитываю.
— Они решат, что я скомпрометирована. А скомпрометированный оперативник — проблема. Иногда проблему проще закрыть, чем возвращать.
Илья едва заметно посмотрел в зеркало. Матвей остался неподвижен.
— Убить тебя? — спросил он без драматизма, как уточняют самый неприятный пункт договора.
— Я этого не сказала.
— Именно это ты сказала, только оставила себе возможность потом отрицать формулировку.
Я отвернулась к окну. Марракеш уходил назад пятнами света.
— Вы влезли в историю, масштаб которой пока не понимаете.
— Вы знали, что найду.
Он не спорил, и это раздражало сильнее самоуверенности.
— И вместо того чтобы позволить мне вернуться и закрыть операцию как неудачную, вы решили жениться.
— Да.
Матвей произнёс это с интонацией человека, подтверждающего адрес доставки.
— Очень рационально.
— Мне тоже нравится.
— Вы невыносимы.
— Уже понял.
Дальше мы несколько минут молчали. Я отмечала повороты не потому, что собиралась выпрыгивать из машины, а потому, что мозг лучше работает, когда пространство перестаёт быть неизвестным.
Двадцать две минуты после выезда.
Двадцать девять.
Тридцать одна.
Впереди появились огни небольшого частного аэродрома.
Никакого терминала. Машина прошла через ворота и остановилась почти у трапа белого самолёта.
Вот теперь стало окончательно ясно: Матвей не блефовал ни одной секунды.
И я решила, что выходить не буду.
• • •
Матвей первым вышел из машины, обошёл её и открыл дверь с моей стороны.
— Выходи.
Я пристегнулась крепче, хотя ремень безопасности уже не имел никакого отношения к безопасности.
— Нет.
Он посмотрел на ремень, потом на меня.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
Илья подошёл с другой стороны. За ним — незнакомый охранник.
— Не трогайте меня, — предупредила я.
Охранник всё-таки протянул руку.
Через секунду он уже был согнут у двери автомобиля, а его кисть находилась в положении, которое быстро перестало бы быть безболезненным. Я не ломала ничего — пока.
— Ещё движение, и будет хуже, — сказала я ему.
Матвей подошёл ближе.
— Маша, отпусти его.
— Нет.
— Он выполняет работу.
— Плохо выполняет.
Я повернула голову к Матвею — и этого мгновения ему хватило. Он перехватил моё запястье. Я отпустила охранника только потому, что одновременно попыталась ударить самого Матвея.
Илья коротко выругался.
Дальше всё произошло быстро: Матвей прижал меня к двери машины, не причиняя боли, но лишая нормального угла для удара. Я дёрнулась ещё раз.
— Закончили? — спросил он.
— Нет.
— Вижу.
Илья протянул ему наручники.
Я увидела металл и перестала дёргаться ровно на секунду.
— Даже не думайте.
— Поздно.
Первый браслет защёлкнулся на запястье. Второй — следом.
Я проверила натяжение цепочки.
Настоящие. Тяжёлые. Холодные.
— Вы больной.
— Это уже звучало.
— Снимите.
Матвей кивнул на трап.
— В самолёте.
— Я не пойду в самолёт.
Я осталась стоять у машины.
Он посмотрел на меня несколько секунд, будто оценивал, сколько ещё способов сопротивления я успею изобрести за двадцать метров до трапа.
Потом Матвей сделал то, чего я от него не ожидала: наклонился и поцеловал меня в губы.
Коротко. Осознанно. Без разрешения. Не красивый жест и не способ «успокоить» меня — просто переход границы, которую он решил перейти сам.
Ничего общего с ночью после Инес, где не было ни игры, ни флирта, ни выбора момента. Сейчас он прекрасно понимал, что делает.
Я замерла от чистого удивления на одну секунду.
Ему хватило.
Матвей отстранился.
— Теперь идём.
Я посмотрела на него так, что разумный мужчина отступил бы.
— Я вас убью.
Матвей ничего не ответил. И это было разумнее любой шутки.
Я попыталась ударить его связанными руками. Он уклонился. Илья отвернулся слишком вовремя.
— Не смейте смеяться, — сказала я ему.
— Я не смеюсь.
Илья отвёл взгляд. Я не стала выяснять, что именно он скрывает.
До трапа оставалось метров двадцать. Матвей взял меня за локоть. Охранник с другой стороны больше не пытался касаться.
Разумный человек.
• • •
В самолёте всё выглядело так, как должно выглядеть место, где очень богатый мужчина незаконно перевозит женщину через границу: кремовая кожа, тёмное дерево, мягкий свет и абсолютное отсутствие дешёвого драматизма.
Я села у иллюминатора и посмотрела на руки.
Наручники были настоящими.
За стеклом тянулась взлётная полоса. Огни аэродрома отражались в чёрном окне и время от времени скользили по металлу на запястьях.
Напротив сел Мориарти.
Сцена из пролога моей собственной жизни наконец догнала меня.
— Снимите, — сказала я.
Матвей откинулся в кресле и несколько секунд смотрел на наручники, словно только сейчас признал, насколько абсурдно они выглядят в салоне частного самолёта.
— Сниму после взлёта.
— Сейчас.
— После того как ты перестанешь пытаться вывихнуть суставы моим сотрудникам.
— Ваш сотрудник первым полез руками.
— Я заметил. Он больше не полезет.
Матвей сказал это без улыбки. Я тоже перестала шутить.
Самолёт начал движение.
— И ещё одно, — сказала я. — Больше никогда не целуйте меня без разрешения.
Матвей не улыбнулся.
— Принято.
Он просто кивнул. Граница была названа. Дальше важнее было, что он с ней сделает.
• • •
Когда огни аэродрома поплыли назад, Матвей действительно снял наручники и положил их на стол между нами. Я растёрла запястья.
— Куда мы летим?
— В Швейцарию.
Я подняла глаза.
— Зачем?
Матвей погасил экран телефона и убрал его в сторону, давая понять, что ответ будет длиннее одного слова.
— Сначала документы.
— Какие документы?
Он выдержал короткую паузу.
— Брачные.
Я закрыла глаза.
— Я не выйду за вас замуж.
— Формально всё сложнее, чем ты думаешь.
— Я читала договор. И его читала Лера.
При имени подруги я открыла глаза. Матвей заметил реакцию сразу.
— Леру никто не тронет, — сказал он. — Она не имеет отношения к твоей службе. Ей действительно подбросили информацию так, чтобы она считала, что нашла конкурс сама.
— Быстро работаете.
— Сейчас скорость полезна нам обоим.
— Не объединяйте нас местоимением.
— Придётся хотя бы временно.
Я откинулась в кресле.
— И что дальше? Вы оформляете брак и рассчитываете, что люди, которые меня заставили сюда приехать, внезапно начнут уважать семейное положение?
— Нет.
Ответ прозвучал сразу.
— Хорошо. Хотя бы без романтического бреда.
Матвей наклонился вперёд, сцепив пальцы.
— Я не спасаю тебя, Маша. Мне выгодно, чтобы ты была рядом. Ты для них — канал ко мне. Для меня — канал к ним. Брак делает любое движение вокруг тебя громким и дорогим.
— Люди не переменные.
— Знаю, — ответил он слишком быстро. Потом добавил: — Это не мешает мне иногда обращаться с ними именно так.
— То есть я приманка.
— В том числе.
Он не попытался смягчить формулировку. Это было почти уважительно.
— А жена зачем?
Матвей ответил не сразу.
Я медленно провела пальцем по краю подлокотника.
— Не потому, что вы хотите меня защитить.
— Нет.
— Потому что статус поднимает цену попытки меня убрать и одновременно привязывает меня к вам.
— Да.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Какая отвратительно рациональная конструкция.
— Поэтому ты её уже считаешь.
Он попал ближе, чем хотелось. Я отвернулась к иллюминатору.
Напротив сидел уже не абстрактный Мориарти из книги и не человек в маске. Матвей. Это почему-то делало конструкцию не безопаснее, а личнее.
Одна я возвращалась в их систему тихо. Рядом с Матвеем любое движение становилось публичнее и дороже.
Не безопасность. Время.
Со временем я работать умела.
— Сколько? — спросила я, не оборачиваясь.
— Что именно?
— Сколько времени это даст?
Матвей помолчал.
— Не знаю.
На этот раз он не знал. И не маскировал этого.
Я повернулась к нему.
— Значит, никакой защиты.
— Я её не обещал.
— Только отсрочка.
— И возможность увидеть, кто дёрнется первым.
Я медленно кивнула.
— Хорошо.
Матвей прищурился, будто пытаясь понять, что именно я сейчас согласилась использовать.
— Родители ждут нас после прилёта, — сказал он.
— Перед вашими родителями я изображу жену.
Он явно ожидал большего сопротивления.
— Так просто?
— Нет. Я просто предпочитаю использовать вашу конструкцию, пока она полезна мне. Не путайте согласие на роль с согласием на вас.
— И ещё одно условие. Всё, что я скажу вам как Матвею, не становится автоматически ресурсом Мориарти.
Он посмотрел внимательнее.
— Очень тонкое юридическое различие.
— Нет. Очень простое человеческое. Если я когда-нибудь скажу вам что-то потому, что доверяю, а вы используете это как информацию, второй попытки не будет.
Матвей помолчал.
— Понял.
Я не попросила обещания. Люди вроде него слишком хорошо умеют выполнять букву обещаний.
Несколько секунд Матвей смотрел молча. Потом угол его рта дрогнул.
— Наконец-то честный семейный договор.
— Не привыкайте.
— Поздно.
• • •
Позже, когда самолёт набрал высоту и в салоне стало тише, Матвей вернулся к коммуникатору.
— Что ты всё-таки успела передать?
Я подтянула ноги под кресло и посмотрела на него через стол.
— Подтвердила, что отбор реален, резиденция существует и безопасность построена на разделении информации. Практически ничего существенного.
— Моё имя?
— Нет.
— Лицо?
— Нет.
Он не стал сыпать следующими вопросами. Несколько секунд просто наблюдал, и это было сложнее выдерживать, чем допрос.
— После того как поняла, кто я? — уточнил Матвей.
— Ты у бассейна решила, что я спрашивал о вербовке только из-за безопасности, — сказал он после паузы.
Я подняла глаза.
— А разве нет?
— Нет.
Он провёл большим пальцем по краю стакана, не глядя на меня.
— Я мог оценить угрозу активам без личного разговора. Мне нужно было понять другое: сколько из того, что происходило между нами эти дни, было твоей работой.
Ответ оказался неприятнее профессионального подозрения. И именно поэтому я сначала захотела его обесценить.
— Не любите неопределённость?
Матвей усмехнулся без веселья.
— Риск люблю больше. У риска хотя бы есть вероятность. Неопределённость заставляет людей придумывать себе удобные версии.
Я вспомнила внутренний двор и собственный диагноз его отбору: тщеславие, деньги, контроль. Поведение я считала верно. Мотив — нет.
— Не было безопасного окна.
Подозрение в его взгляде никуда не исчезло. Уважение тоже. Остальное пока можно было не называть.
— Почему ты вообще согласилась на конкурс до того, как тебя привезли в отдел? — спросил он.
Я подумала, прежде чем ответить.
— Потому что мне стало интересно. Шесть месяцев после увольнения я жила нормально. Слишком нормально. А тут человек без лица строит кастинг собственной жены и прячет логику лучше, чем многие компании прячут активы. Мне захотелось посмотреть, что находится внутри конструкции.
— Я был задачей.
— Был.
Матвей чуть наклонил голову.
— А сейчас?
Я посмотрела на раскрытые наручники на столе.
— Сейчас вы проблема.
Он усмехнулся.
— Прогресс.
— Для вас — нет.
• • •
Под утро за окном появились горы.
Матвей просматривал что-то на планшете. Я решила сделать кофе и первой добралась до встроенной машины у стены.
Она выдала мне нормальный эспрессо. Матвей через несколько минут нажал ту же кнопку и получил почти полный стакан горячей воды.
Несколько секунд он смотрел на результат с тем же выражением, с каким обычно смотрел на людей, нарушивших его планы.
— Вы сейчас проиграли кофемашине.
— Она плохо спроектирована.
— Разумеется.
Он переставил стакан подальше, будто техническая ошибка могла исчезнуть из истории, если её не комментировать.
Я отвернулась к окну, чтобы не улыбнуться слишком заметно.
— Не помогло, — сказал Матвей.
— Что?
— Вы всё равно улыбаетесь.
— Это нервное.
— Конечно.
На этот раз рассмеялся он. Коротко, почти удивлённо — будто сам не ожидал от себя такого звука.
Я тоже улыбнулась — против воли.
Потом снова посмотрела в окно.
У меня не было телефона. Не было вещей. Не было гарантии, что решение Матвея действительно даст больше времени, а не просто перенесёт проблему в другую страну.
Но впервые с момента, когда он вошёл в мою комнату с коммуникатором в руке, у меня появилась стратегия.
Временная.
Плохая.
Моя.
И после последних часов это слово значило больше, чем качество плана.