ГЛАВА 7 ЛИЦО МОРИАРТИ

На экране не было Матвея. Сначала — океан.

Тёмная вода, снятая с высоты, и тонкая линия света на горизонте. Потом изображение сменилось: стартовая площадка, белый корпус ракеты, люди в защитных касках. Ещё кадр — лаборатория. Детская больница. Строительство где-то в Африке. Серверный зал, похожий на декорацию к фильму о будущем. Огромный порт ночью. Никаких подписей. Только цифры. Они появлялись на чёрном фоне и исчезали раньше, чем успевали стать понятными: инвестиции, фонды, доли, количество сотрудников, страны, проекты.

Рядом со мной кто-то тихо выдохнул. Я смотрела не на экран. На Матвея. Он сидел в первом ряду сбоку, рядом с Давидом, и тоже смотрел фильм о самом себе. Это было почти неприлично интересно.

Никакого самодовольства. Никакой неловкости. Он выглядел человеком, который уже видел эту презентацию и относится к ней примерно как к годовому отчёту. На экране женский голос произнёс:

— За последние пятнадцать лет имя Moriarty появлялось в деловой прессе тысячи раз. Его называли инвестором, промышленником, меценатом, владельцем одной из крупнейших частных структур мира. Но ни одно издание не смогло опубликовать подтверждённую фотографию человека, стоящего за этим именем.

Показали обложки журналов. На каждой вместо лица — силуэт.

— Его состояние невозможно оценить точно. Часть активов принадлежит закрытым структурам, часть — фондам и компаниям, не связанным с ним публично. В неофициальных рейтингах его имя много лет находится среди самых состоятельных людей мира.

В полутёмной гостиной свободные кресла впервые бросались в глаза сильнее занятых. Виктория сидела совершенно неподвижно. Каролина перестала улыбаться. Даже Клэр, обычно умевшая выглядеть так, будто ничто не способно её удивить, чуть подалась вперёд. До этого момента деньги Мориарти были абстракцией. «Очень богатый» — категория, которую мозг воспринимает примерно как «очень далеко». Фильм переводил её в масштаб: города, заводы, исследовательские центры, спутники, больницы — тысячи людей, чья работа зависела от решений одного человека.

И этот человек вчера держал меня на террасе, пока я плакала ему в рубашку. Я отвернулась от Матвея и заставила себя смотреть на экран.

— При этом, — продолжал голос, — большая часть благотворительных проектов Moriarty никогда не использовалась им для публичного продвижения. Некоторые стали известны только после того, как организации-получатели раскрыли источники финансирования.

Появилась фотография детского госпиталя. Потом — школа. Потом женщина-врач рядом с аппаратом, название которого я не успела прочитать.

— Почему человек, способный купить почти любую форму публичности, выбирает отсутствие лица?

Чёрный экран. Белая надпись: «Потому что известность — это право доступа, которое общество присваивает себе без разрешения». Я узнала фразу. Не дословно. Но мысль была из MORI. Матвей чуть повернул голову. На этот раз я не посмотрела на него. Пусть подождёт.

Фильм продолжался ещё несколько минут. Детство почти не упоминалось. Семьи — вообще. Никаких фотографий родителей, школы, юности. Биография начиналась почти с того момента, когда он уже стал человеком, способным прятать предыдущую жизнь. Потом на экране появился офис. Большой, тёмный, почти пустой. Камера снимала мужчину со спины. Чёрный костюм. Он стоял у окна. По комнате прошёл едва слышный шум. Камера приблизилась. Плечи. Шея. Профиль пока скрыт. Я знала, что будет дальше, и всё равно почувствовала напряжение.

Наверное, потому что теперь это становилось реальностью не только для меня. Мужчина повернулся. Матвей. На экране его лицо появилось крупным планом. В комнате никто не сказал ни слова. Потом экран погас. Я посмотрела на женщин. Тина застыла. Её взгляд метнулся от чёрного экрана к Матвею, обратно, снова к Матвею. Каролина открыла рот и тут же закрыла. Виктория побледнела настолько заметно, что даже в полумраке это было видно. А Матвей поднялся. Спокойно. Без паузы ради эффекта.

Вышел перед экраном и повернулся к нам.

— Думаю, теперь можно познакомиться нормально.

Он сделал короткую паузу.

— Мориарти — это я. Матвей Высоцкий.

В углу Артём едва заметно усмехнулся, но промолчал.

Несколько секунд никто не говорил. Для остальных имя наконец получило лицо. Для меня загадка закончилась ещё вчера; теперь интереснее было смотреть, как одно и то же знание за несколько секунд меняет всю комнату.

— Всё остальное, что вы только что увидели, в основном правда, — продолжил он. — Кроме нескольких цифр. Они устарели.

Каролина первой не выдержала:

— В какую сторону?

Матвей посмотрел на неё.

— В приятную для меня.

Комната засмеялась уже громче. Я тоже. Он перевёл взгляд на меня. Всего на секунду. Вот теперь в нём была улыбка. Не для остальных. Почти незаметная.

Его взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем на остальных.

Я выдержала этот взгляд и едва заметно подняла бровь. Он понял, что я не удивлена. Я поняла, что он это понял. Этого короткого обмена было достаточно; вслух мы не сказали ничего.

Тина рядом медленно выдохнула, всё ещё глядя на Матвея.

— Мария.

Она посмотрела на меня так, будто впервые за всё время всерьёз собиралась нарушить нашу дружбу физическим насилием. Но Матвей уже продолжал:

— Несколько дней я находился здесь как один из людей своего ближнего круга. Это было сделано намеренно. Я хотел иметь возможность разговаривать с вами без того, чтобы каждое слово проходило через знание о том, кто я.

— То есть вы нам лгали? — спросила Виктория.

Он посмотрел на неё спокойно.

— Я назвался своим настоящим именем.

— Но позволили нам считать, что вы просто один из его людей.

— Я действительно советую самому себе довольно часто.

Артём отвернулся, скрывая смех.

— Это манипуляция, — сказала Виктория.

— Да.

Ответ прозвучал настолько просто, что она растерялась.

— И вас это не смущает?

— Нет.

Вот он. Не человек из фильма о благотворительности. Не автор красивых фраз о свободе. Тот, кого я встретила в маске. Контроль для него не был недостатком, который следовало оправдывать. Он считал его инструментом.

— Вы наблюдали за нами всё время? — спросила Нора.

— Не всё.

— Камеры есть?

— Есть.

Несколько женщин одновременно посмотрели по сторонам. Матвей чуть улыбнулся.

— Не в спальнях и не в ванных комнатах. В общих пространствах. Вы подписывали согласие.

— Никто не читает сорок семь страниц! — сказала Каролина.

Я подняла руку.

— Некоторые читают.

Она повернулась ко мне.

— Ты не считаешься.

— Справедливо.

— А маска? — спросила Эмма. — Вы сами были на всех встречах?

— На всех, где присутствовал Мориарти, — ответил он.

Тина медленно повернула ко мне голову. Теперь она поняла ещё одну вещь. Я не смотрела на неё.

— И никто из остальных не знал наших настоящих биографий? — спросила Клэр.

— Они знают, кто я, — сказал Матвей. — Но до начала отбора трое из них не знали, кто вы.

Он коротко посмотрел в сторону своей команды.

— Давид, Артём и София получили только ту информацию, которую узнавали здесь. Как и я.

Я подняла глаза. Это было важно.

— Совсем? — спросила Эмма.

— Совсем.

— Тогда кто проверял нас?

Илья, всё это время стоявший у дальней стены, вышел вперёд.

— Я, — сказал он.

Матвей продолжил:

— Илья отвечал за проверку документов, биографий и безопасность. Из нашей постоянной группы только он заранее знал ваши настоящие фамилии, профессии и историю до приезда.

У меня похолодели пальцы. Совсем немного. Я положила ладони на колени. Вот оно.

— Зачем? — спросила Лейла.

— Потому что профессия меняет восприятие человека, — ответил Матвей. — Если я заранее знаю, что передо мной наследница миллиардного состояния, олимпийская чемпионка или человек, привыкший вести переговоры на уровне правительств, я уже смотрю иначе. Мне было интересно сначала увидеть женщину, а потом её резюме.

— И когда мы узнаем? — спросила Каролина.

Илья улыбнулся.

— Сейчас.

Мне перестало быть холодно. Стало очень спокойно. Так иногда бывает перед неприятным событием, которого слишком долго ждёшь. Тина посмотрела на меня. Я улыбнулась ей. Она нахмурилась.

— Что?

— Ничего.

Ложь номер два за вечер.

•  •  •

Первой была Нора. На экране появилось её полное имя — Нора Беннетт.

Основательница технологической платформы, которой пользовались десятки миллионов человек. В тридцать один продала часть компании, оставшись в совете директоров. Обложки журналов. Конференции. Фотография на сцене перед огромной аудиторией.

— Я знала, что ты связана с соцсетями, — сказала Тина.

Нора повернулась.

— Почему?

— Ты слишком часто говорила, что их ненавидишь.

Все рассмеялись. Следующей была Элиза Дюваль — та самая высокая брюнетка, которую я в первый день заподозрила в балете. Прима одной из крупнейших европейских балетных трупп. Париж. Лондон. Нью-Йорк. Фотографии на сцене. Я посмотрела на её стопы. Тина заметила.

— Только не говори.

— Я говорила.

— Ненавижу тебя.

Аделина оказалась дочерью владельца крупной промышленной группы, но фильм быстро исправил формулировку «дочь»: после болезни отца она фактически возглавила семейный холдинг и за четыре года увеличила его стоимость почти вдвое. Вот почему она не смотрела на дом. Клэр — международная модель, несколько лет открывавшая показы крупнейших домов моды, а затем основавшая собственное агентство. Каролина — архитектор, лауреат нескольких европейских премий.

Эмма — нейробиолог, руководитель исследовательской группы в Кембридже. Лейла — владелица сети частных медицинских центров в Северной Африке и Франции. Одна за другой женщины переставали быть просто красивыми лицами возле бассейна. За каждой обнаруживалась жизнь, о которой она почти ничего не рассказывала. Это меняло комнату.

Виктория оказалась наследницей старой европейской финансовой семьи и членом совета семейного фонда. Теперь её фраза о мужчине «своего уровня» звучала чуть менее смешно. Тина была почти последней. На экране появилось: «Кристина Воронцова. 34 года». Я повернулась к ней.

На слове «Пекин» Тина перестала улыбаться. Не испугалась — скорее закрылась на полтона. Я впервые заметила, что её спокойствие тоже не врождённое качество, а работа, которую она делает каждую минуту.

Я вспомнила внутренний телефон за семейным ужином. Одиннадцать минут отсутствия. «Если мой муж выбирает женщину с собственной жизнью...» Тогда фраза казалась принципом. Теперь за ней внезапно появились Пекин, Шанхай, процессы на миллиарды и годы, в которых её время действительно принадлежало не только ей. Тина не играла независимую женщину. Она ею была — и, судя по выражению лица, иногда сама не знала, сколько ей это стоило.

— Кристина?

— Даже не начинай.

Фильм рассказал о юридической карьере, международном арбитраже, крупных сделках между европейскими и китайскими компаниями. Несколько процессов, о которых я читала в новостях. Сделка, где на кону были миллиарды. Закрытые переговоры в Пекине и Шанхае.

— Так вот что значит «много работаешь с Китаем», — прошептала я.

— Я была скромна.

— Впервые вижу.

Она ткнула меня локтем. Когда экран погас, я действительно гордилась ею. И одновременно понимала: осталась одна. Илья встал.

— Ну и напоследок...

Он посмотрел в папку, хотя явно знал всё без неё.

— История, которую я намеренно оставил последней.

Мне не понравилась интонация. Не пафос. Серьёзность. Комната постепенно затихла. Тина повернулась ко мне.

— Мария?

Я не ответила. На экране появилось моё лицо. Обычная фотография. Паспортная. Под ней:

«РАЙМЕР МАРИЯ. 29 ЛЕТ».

А потом зазвучал женский голос.

По комнате прошёл едва заметный шум. После арабского, крови на руках и вчерашней реакции Инес я почти физически почувствовала, как окружающие заранее собирают удобную версию: врач с необычным опытом. Возможно, гуманитарные миссии, армейская медицина, что-то достаточно сложное, чтобы объяснить мои странности и достаточно обычное, чтобы успокоиться.

Если бы фильм остановился на этом, всем стало бы легче.

•  •  •

— Мария Раймер родилась в семье, далёкой от публичности. Отец — военнослужащий. Мать — учитель. В семнадцать лет поступила в медицинский университет.

На экране появилась фотография, которую я не видела много лет. Мне семнадцать. Белый халат на два размера больше. Волосы короче. Я стою возле университетского корпуса и щурюсь от солнца. Откуда они её взяли?

— В двадцать три года окончила медицинский университет и продолжила обучение в Москве по специальности «психиатрия».

Диплом. Фотография из ординатуры. Коридор больницы. Потом экран стал чёрным. Голос изменился. Не по тембру. По ритму.

— Но клиническая медицина стала лишь первой частью её профессиональной биографии.

Я перестала дышать свободно. Вот теперь. На экране появилась фотография здания без подписи. Потом — документ. Часть текста была закрыта.

— После подготовки по психиатрии Мария Раймер поступила на службу в систему государственной безопасности Российской Федерации. Прошла специализированную подготовку в области переговоров, поведенческого анализа и работы в кризисных ситуациях.

В комнате стало настолько тихо, что я услышала, как кто-то поставил бокал на стол. Тина повернулась ко мне всем корпусом. Я смотрела только на экран. Не на неё. Не на людей из команды. Особенно не на Матвея.

— В первые годы службы участвовала в операциях, связанных с вооружёнными преступными группами, освобождением заложников и переговорами в ситуациях высокого риска.

Появлялись фотографии. Не операции. После. Люди у машин. Закрытые лица. Я в форме, снятая со спины. Я ненавидела каждую секунду. Не потому, что они рассказывали неправду. Потому что правда, превращённая в фильм, переставала принадлежать мне.

— Позднее Раймер была направлена на Ближний Восток. В течение почти двух лет работала под прикрытием в регионе, где действовали вооружённые исламистские формирования.

На экране появилась женщина в тёмном платке. Лица почти не видно. Я узнала себя по рукам. И почувствовала запах пыли. Не метафорически. На секунду — настоящий. Пыль, горячий металл, дешёвое мыло. Я моргнула. Экран снова был просто экраном.

— Детали этой части службы до сих пор остаются закрытыми. Известно лишь, что после возвращения Мария Раймер была досрочно повышена в звании.

Фотография сменилась. Я в форме. Старший лейтенант. Моложе, чем помнила себя.

— Но событие, после которого её имя впервые стало известно широкой публике, произошло три года назад.

Дата появилась белыми цифрами.

23 МАРТА.

У меня похолодела спина. Нет. Не это. Конечно, это. На экране — торговый центр. Снятый с вертолёта. Дым. Машины экстренных служб. Бегущие люди. Женский голос стал тише.

— В 10:17 вооружённая группа захватила торгово-развлекательный комплекс. В одном из помещений находилась детская образовательная группа. Пятьдесят шесть детей оказались внутри вместе с террористами.

Кадры новостей. Я их никогда не смотрела. Ни одного. После операции мне присылали ссылки. Я удаляла. Теперь бежать было некуда.

— Первые попытки установить контакт закончились гибелью двух сотрудников переговорной группы, приблизившихся к зданию.

Экран на секунду стал чёрным. Правильно. Не надо показывать.

— После этого к переговорам привлекли старшего лейтенанта Марию Раймер.

Видео. Снято издалека. Женщина идёт к зданию. Белая рубашка. Тёмные форменные брюки. Ничего в руках. Это была я. Но смотреть на неё было так, будто это другой человек. В записи поверх видео звучал мужской голос журналиста:

— К зданию направляется переговорщик. По предварительным данным, это молодая женщина, сотрудник специальной службы...

Другой голос:

— Мы не знаем, почему принято именно такое решение. После гибели двух переговорщиков риск оценивается как предельно высокий...

Камера приблизила фигуру. Я помнила тот путь иначе. Не как длинную дорогу к зданию. Как несколько деталей. Шнурок на правом ботинке. Стекло под ногой. Окно второго этажа. И мысль, что нельзя ускоряться. Если побежишь — они увидят страх. Если остановишься — тоже.

— Внутри здания Мария Раймер провела тридцать два часа.

Я почувствовала пальцы Тины на своей руке. Не посмотрела. Она просто взяла меня за ладонь. Я позволила.

— Содержание переговоров засекречено. Известно, что за это время несколько раз менялись требования захватчиков, а силовой штурм откладывался из-за риска массовой гибели детей.

— Позднее действия Раймер стали предметом закрытого служебного разбора. По данным нескольких источников, часть руководства считала, что она слишком долго настаивала на продолжении переговоров и тем самым отложила силовую фазу. Другие участники операции утверждали обратное: именно эта отсрочка позволила вывести детей из зоны непосредственного поражения.

На экране мелькнул фрагмент документа с закрытыми строками.

— Официальных комментариев Раймер по поводу этого решения нет.

Конечно нет. Я помнила тот спор. И помнила, что до сих пор не знала, была ли права. Пятьдесят шесть живых детей не превращали каждое принятое мной решение в правильное.

Кадры ночи. Прожекторы. Дождь. Скорая помощь. Лица родителей за оцеплением. Женщина кричит кому-то в камеру. Звук убрали. Спасибо.

— На тридцать втором часу ситуация изменилась. В здании началась стрельба. Спецподразделения приступили к штурму.

На видео выбило часть окон. Дым. Люди побежали к входу. Я смотрела и не чувствовала ног.

— В ходе штурма произошло частичное обрушение внутренней конструкции. Несколько часов информация о судьбе заложников оставалась противоречивой.

Пауза. Потом кадр, который я всё-таки видела однажды. Белая ткань в дверном проёме. Сначала рука. Потом ребёнок. Ещё один. Ещё. Они начали выходить группой. Маленькие фигуры бежали к людям в форме. Кто-то падал. Их поднимали. Считали. Уносили. В комнате рядом со мной кто-то заплакал.

— Один за другим дети покидали здание. К концу эвакуации стало известно: все пятьдесят шесть заложников живы.

Тина сжала мою руку сильнее. Я смотрела на экран. Потому что знала, что дальше. И не хотела.

— Но самой Раймер среди вышедших не было.

Три часа. Они сделали из этих трёх часов красивую паузу. Для меня в них не было ничего красивого.

— Ещё почти три часа после выхода последней основной группы спасатели не могли подтвердить её состояние.

Дождь на экране усилился. Потом камера дёрнулась. Люди у оцепления повернулись. Из разрушенного входа вышла женщина. Я. На руках — ребёнок. Мальчик, которому тогда был год и два месяца. Я помнила его вес. Не лицо. Вес. Как он становился всё тяжелее с каждым шагом. На записи я была покрыта серой пылью. Рукав порван. На кистях кровь. Волосы мокрые и прилипли к лицу. Ребёнок плакал. Я прижимала его к себе и шла так медленно, будто у меня было бесконечно много времени.

— Последним заложником оказался ребёнок, потерявшийся в момент эвакуации. Раймер обнаружила его в повреждённой части здания и вывела после окончания основной фазы штурма.

Кто-то из спасателей забрал мальчика. На следующем кадре я наклонилась к нему. Лбом к его лбу. Он плакал. Я тоже. Я не знала, что в тот момент нас фотографировали. Фотография появилась на весь экран. Вот её я знала. Она несколько недель была повсюду. Я ненавидела её больше остальных. Не потому, что она была плохой. Потому что люди видели в ней героизм. А я — секунду, когда уже не могла стоять.

— Фотография стала одним из символов операции. История получила международный резонанс. Раймер отказалась от всех предложений об интервью.

Экран сменился. Торжественный зал. Военный оркестр. Белая парадная форма. Я стояла в строю и смотрела прямо перед собой.

— За действия при освобождении заложников Мария Раймер была представлена к государственной награде за мужество и получила внеочередное повышение. В последующие годы к моменту завершения службы имела звание подполковника.

На видео мне вручали награду. Я не смотрела на человека, который её вручал. Смотрела куда-то поверх плеча. Помнила, о чём думала. О том, что в зале слишком яркий свет. И о том, что двое переговорщиков, которые вошли туда до меня, не стоят рядом. Фильм не сказал этого. Хорошо.

— Несмотря на публичный интерес, Раймер не дала ни одного интервью. Через шесть месяцев после завершения судебного процесса над выжившими участниками нападения она подала рапорт об увольнении.

Появился зал суда. Я сидела на заднем ряду. Каждое заседание. Каждое.

— По данным открытых источников, она присутствовала на всех судебных заседаниях.

Потом — другое здание. Стекло. Москва.

— Вскоре после ухода со службы Мария Раймер появилась в частном секторе. Крупная международная компания пригласила её руководить направлением сложных переговоров и корпоративной медиации.

Фотография с конференции. Я в костюме. Улыбаюсь. Совершенно другая жизнь.

— Компания отказывается комментировать детали её работы. Известно, что шесть месяцев назад Раймер покинула должность.

Экран погас. Последняя фраза прозвучала уже в полной темноте:

— После этого её имя практически исчезло из публичного пространства. До настоящего момента.

Свет не включался ещё несколько секунд. Я сидела и чувствовала руку Тины в своей. Мне хотелось выдернуть ладонь. Не потому, что она делала что-то не так. Потому что сочувствие иногда переносить тяжелее, чем страх. Свет медленно вернулся. Никто не говорил. Я подняла глаза. Первым увидела Артёма. Он больше не улыбался. София смотрела на меня совершенно иначе, чем утром. Давид был неподвижен. Илья — единственный, кто всё это знал заранее, — опустил папку. Потом я посмотрела на Матвея.

И впервые за весь вечер мне стало действительно трудно выдержать чужой взгляд.

Он был впечатлён. Не той дешёвой восторженностью, от которой меня всегда хотелось спрятать обратно в разрушенное здание, и не жалостью. Скорее уважением — тяжёлым, почти недоверчивым. На кадрах, где из торгового центра выходили дети, его лицо на секунду перестало быть лицом человека, который всё анализирует. Когда на экране появилась фотография с мальчиком у меня на руках, он медленно выдохнул и опустил взгляд, словно дал мне несколько секунд не быть наблюдаемой хотя бы им.

Мне это неожиданно понравилось. Слишком сильно для человека, которого я ещё вчера считала просто интересной задачей. А потом уважение никуда не исчезло. Просто рядом с ним возникло другое. Мысль.

Его взгляд на секунду задержался на моих руках, потом на двери за моей спиной. Этого хватило. Старые мелочи уже начали складываться у него заново.

Фильм дал ему несколько ответов и, судя по лицу, слишком много новых вопросов.

Наши глаза встретились. До этого вечера он действительно не знал ни про службу, ни про Сирию, ни про переговоры. Теперь знал — и уже не мог смотреть на прежние мелочи прежним взглядом.

— Мария...

Тина обняла меня. Резко, не спрашивая. Я несколько секунд сидела неподвижно, потом всё-таки обняла её в ответ.

— Ты ненормальная, — прошептала она мне в волосы.

— Это уже третья диагностика за неделю.

Голос прозвучал почти нормально. Она отстранилась. Глаза у неё были мокрые.

— Ты могла сказать.

— Не могла.

— Почему?

Я посмотрела на экран.

— Потому что я не хотела снова становиться этой женщиной.

Тина ничего не ответила. И это был правильный ответ.

•  •  •

Вечер попытались продолжить.

Музыка снова заиграла. Персонал принёс напитки. Кто-то подошёл ко мне, кто-то не решился. Каролина обняла. Эмма просто сказала: «Я рада, что дети выжили», — и этим понравилась мне больше всех. Виктория неожиданно сказала:

— Я была неправа насчёт тебя.

— В чём?

— Думала, ты здесь просто развлекаешься.

— Я и развлекаюсь.

Она посмотрела на меня, не понимая, шучу ли я. Я тоже уже не понимала. Мне хотелось уйти. Не из-за женщин. Из-за того, что кожа стала слишком тесной. Я выдержала ещё двадцать минут. Потом поставила бокал на стол и направилась к лестнице.

— Мария.

Голос Матвея. Я остановилась на первой ступени. Он подошёл снизу. Теперь, когда все знали, кто он, пространство вокруг него изменилось. Люди невольно следили взглядом. Даже когда делали вид, что не следят.

— Можно минуту?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Это не просьба для камеры.

— А мой ответ не для камеры.

Я поднялась ещё на ступень.

— Я хочу поговорить.

— А я нет.

— О фильме?

— Ни о чём.

Он задержал взгляд на моём лице.

— Вы в порядке?

Вопрос прозвучал почти обычно. Но я уже видела другое. За ним работала мысль. Он считал. Сопоставлял. Психиатрия. Служба. Сирия. Переговоры. Увольнение. Частная компания. И женщина, которая приехала на его закрытый отбор со словами, что хочет понять, кто такой Мориарти. Мне не понравилось направление этого счёта.

— Да.

— Не похоже.

— Сегодня все почему-то решили, что имеют право оценивать, как я должна выглядеть.

Он чуть отступил.

— Хорошо.

Я ожидала, что он снова остановит. Не остановил. Я поднялась наверх. У двери комнаты всё-таки обернулась. Матвей оставался у лестницы. Смотрел вслед. Не только как мужчина, которому понравилась женщина. И не только как человек, который обнаружил проблему. Хуже. Как человек, для которого эти два обстоятельства внезапно оказались одним и тем же. Я вошла в комнату и закрыла дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть.

В зеркале напротив стояла всё та же Мария Раймер в красивом платье, с аккуратной укладкой и лицом женщины, приехавшей в Марокко участвовать в нелепом выборе невесты. Очень убедительная версия. Ещё утром мне казалось, что главная тайна этого дома принадлежит Матвею. Теперь его тайны больше не было. А моя, как выяснилось, только начиналась.