36. Шелк и сталь

Тридцатое октября выдалось хмурым и ветреным, словно сама природа чувствовала приближение бури. В гостиной Семейного Дома было непривычно многолюдно для этого часа. Все собрались за большим общим столом, на который Бабушка Рико велела подать чай.

Терен действовал молча и сосредоточенно. Он разливал крепкий, пахнущий бергамотом чай по старым фарфоровым чашкам и раскладывал печенье. Брайан заметил, что Терен больше не вымеряет расстояние между тарелками до миллиметра. Он просто клал каждому по три штуки — честно, по-семейному, не заботясь о том, лежат ли они параллельно краю стола. Эта маленькая деталь говорила о его внутреннем состоянии лучше любых слов: сейчас важен был не порядок, а люди.

Когда последняя чашка заняла свое место, Бабушка Рико постучала набалдашником трости по полу, призывая к тишине. Она обвела присутствующих тяжелым, пронзительным взглядом, в котором горел холодный огонь решимости.

— Завтра наступает день, которого мы ждали долго. Слишком долго для некоторых из нас, — её голос прозвучал сухо и твердо. — Завтра мы все едем в город. Времени на сантименты не будет, поэтому слушайте план еще раз.

Она сделала глоток чая и продолжила:

— Выезжаем до рассвета. Первым делом отвозим Итана и Альфреда. Обратно сами в поселение доберетесь? Дорогу помните?

— Доедем, — кивнул Альфред, крепче сжимая руку Итана под столом. — Мы не маленькие, Бабушка.

Рико перевела взгляд на Фриду, которая сидела неподвижно, сложив руки на коленях.

— Фрида, ты с ними? Ты тоже хотела осмотреться в городе, найти ту художественную мастерскую, о которой говорила?

Фрида медленно кивнула. Её голос, хоть и тихий, звучал теперь уверенно:

— Да. Я хочу увидеть краски... и настоящие холсты. Я пойду с ними.

— Хорошо, — Бабушка Рико постучала пальцами по столу. — Дальше — основная часть. Мы направляемся к Собору Святого Люциана. Терен, на тебе самая ответственная часть пути. Ты за кучера. Как только высадим детей, ты едешь к собору, перехватываешь Трисс и везешь ее к Элоизе. Сдай её с рук на руки, убедись, что она в безопасности.

Терен коротко кивнул. Его челюсти были сжаты, а в глазах читалась готовность выполнить приказ любой ценой.

— Брайан, Авелин, — Рико посмотрела на них. — Вы сопровождаете Трисс до самого момента передачи. Вы — её щит. Оливер не должен ничего заподозрить до последней секунды. Как только Трисс будет в повозке, вы можете вернуться в Дом.

Сия, сидевшая по правую руку от Брайана, выглядела бледной, но её пальцы, привыкшие к тонкой работе с металлом, были абсолютно спокойны. Она знала, что завтра ей предстоит стать живой деталью в самом сложном механизме, который она когда-либо собирала.

— Сия, ты знаешь, что делать, — утвердительно произнесла Бабушка Рико. — Ты наденешь платье, вуаль и войдешь в этот храм. Ты будешь его кошмаром, воплощенным в шелке.

— Я готова, — коротко ответила Сия.

— Что касается меня, — Бабушка Рико чуть выпрямилась, и в этот момент она казалась выше и грознее, чем обычно. — У меня тоже будет своя задача. Я не собираюсь просто стоять в сторонке. У меня есть счета к семье Оливера, которые пылились слишком долго. Дорис, ты мне поможешь. Мне нужны будут твои глаза и твоя выдержка рядом.

Дорис, сидевшая рядом с Итаном, кивнула. В её взгляде больше не было того загнанного страха, с которым она приехала в Дом. Была только тихая, холодная ярость матери, защищающей своих детей.

— Мы будем готовы, — тихо произнесла Дорис.

Брайан смотрел на них всех — таких разных, побитых жизнью, но теперь спаянных общей целью — и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Это не была просто месть. Это было восстановление справедливости, которое готовилось шесть долгих лет.

— Завтра в это же время всё закончится, — подвел черту Брайан. — Пейте чай. Сегодня нам нужно выспаться. Завтра нам понадобится вся наша сталь.

* * *

Гул огромного городского собора напоминал низкое, утробное рычание раненого зверя. Высокие, уходящие во тьму своды безжалостно крали звуки, превращая каждый шепот в зловещее эхо, которое множилось и билось о холодный камень. В воздухе застыл удушливый коктейль из ладана, дорогих масляных духов и вековой пыли. Огромные витражи впускали внутрь мертвенный свет октябрьского утра, который дробился на плитах пола кроваво-красными и трупно-синими пятнами, превращая собор в декорацию для мрачной пьесы.

Когда Брайан и Авелин переступили порог главного зала, светский гул мгновенно оборвался. Брайан шел уверенно, его каблуки чеканили жесткий, сухой ритм по мрамору. Строгий черный костюм подчеркивал его внушительную фигуру, делая его похожим на судью, явившегося за долгами. Авелин, в платье цвета спелого вина, скользила рядом, скрывая за маской ледяной вежливости предельную сосредоточенность.

— Какая неслыханная наглость! — голос Артура, отца Трисс, прорезал тишину собора подобно треску ломающегося льда. — Как вы посмели явиться сюда, Брайан? Заявиться на венчание собственной бывшей невесты после всего позора... Это верх бесстыдства!

Артур, затянутый в парадный камзол с золотым шитьем, побагровел, и его холеные пальцы до белизны сжали набалдашник трости. Маргарет, стоявшая рядом, сделала шаг вперед, и её гнев ощущался физически даже сквозь густую сетку вуали.

— Брайан, это возмутительно! — прошипела она. — Вы — человек, потерявший всё, даже право на собственное имя и родовое гнездо. Кажется, в нашу последнюю встречу мы ясно дали понять: вы недостойны нашей дочери. Ваше место — в сточной канаве прошлого, а не в этом священном храме!

— Спокойнее, Маргарет, — Брайан остановился в паре шагов от них. На его губах заиграла тонкая, опасная усмешка. — Я пришел сюда не как покинутый любовник, а как старый друг Оливера. Разве жених не заслуживает того, чтобы его товарищ по академии разделил с ним этот триумф? Кроме того, я хотел бы принести Трисс свои извинения... и пообщаться с ней напоследок. Чтобы закрыть все старые счета и пожелать ей того счастья, которое она заслуживает.

— Ваши пожелания ей не нужны! — прорычал Артур, загораживая проход. — Уходите, пока я не позвал распорядителя!

— Я требую всего пять минут, — голос Брайана стал тихим, но в нем отчетливо зазвенела сталь. — Как врач, я понимаю, что невеста сегодня сама не своя. Позвольте мне убедиться, что она дойдет до алтаря, не рухнув в обморок от волнения. Или вы предпочитаете устроить скандал с привлечением стражи прямо сейчас, на глазах у всех ваших высокопоставленных гостей?

Пока Брайан намеренно стягивал на себя всё внимание, Авелин действовала. Она незаметно проскользнула мимо спорящих, сливаясь с тенями массивных колонн, и бесшумно двинулась к боковому проходу, ведущему в комнату невесты.

Толкнув тяжелую дверь, Авелин застала Трисс на стуле. Плечи девушки мелко дрожали под весом кремового шелка.

— Авелин? — выдохнула Трисс, вскидывая голову. В её глазах плескался первобытный ужас.

— Быстрее, — Авелин перехватила её за локоть, не давая времени на слезы. — Нет времени на сомнения. Идем!

Они выскользнули через задний выход во внутренний дворик, скрытый густым кустом плюща. Там уже замерла Сия. На ней было абсолютно идентичное платье — чудо, сотворенное руками Дорис и Рико. Две одинаковые оболочки для двух совершенно разных судеб. Трисс дрожащими пальцами расстегнула вуаль.

— Возьми, — прошептала она, передавая Сие кружево, пропитанное жасминовым ароматом.

Сия приняла его и одним коротким движением закрепила на прическе. Она выпрямилась, расправила плечи, и в ту же секунду механик из поселения исчезла. Перед Авелин стояла «невеста» — холодная, загадочная и недосягаемая.

— Уводи её, — глухо, но твердо бросила Сия.

Авелин кивнула и потащила настоящую Трисс дальше, к повозке, скрытой за углом.

Брайан краем глаза уловил движение у боковой двери — из комнаты невесты выплыла фигура в облаке кремового шелка. По тому, как высоко была поднята голова «Трисс» и как непоколебимо замер ее позвоночник, он понял: Сия на позиции. Внутренняя сталь механика пробивалась сквозь кружева, и Брайан почувствовал, как по его собственным венам пробежал электрический разряд азарта. Пора было заканчивать этот спектакль.

Он мгновенно сбросил маску холодного врача, сменив тон на театрально-надрывный, прощальный. Сделав широкий шаг навстречу Сие, он заставил Артура и Маргарет невольно отступить. В огромном зале собора воцарилась такая тишина, что было слышно, как оплавляются свечи в канделябрах. Под сотнями любопытных и осуждающих взглядов ошеломленной знати Брайан подошел к «невесте» почти вплотную.

— Трисс, — произнес он достаточно громко, чтобы его голос, усиленный акустикой сводов, долетел до самых дальних рядов. В его тоне смешались горечь и ледяное презрение. — Я вижу, твой выбор окончателен. Ты предпочла блеск золота и этот собор всему, что нас связывало. Что ж, не смею больше препятствовать твоему «счастью». Пусть этот союз принесет тебе именно то, чего ты на самом деле стоишь.

Он выдержал паузу, глядя в плотную сетку вуали, за которой скрывался решительный взгляд Сии. В этом секундном безмолвии было всё: и их общая тайна, и молчаливое пожелание удачи.

— Прощай. Навеки.

Брайан резко развернулся на каблуках, его полы пиджака взметнулись, словно крылья черного ворона. Он стремительно зашагал к выходу, чеканя шаг по мраморным плитам и не оборачиваясь. За его спиной собор взорвался приглушенным рокотом: гости, перекрывая друг друга, зашептались, смакуя неслыханную дерзость «нищего аристократа», посмевшего бросить вызов самому Оливеру в его триумфальный час.

Артур и Маргарет, бледные от ярости и унижения, тут же бросились к дочери, пытаясь окружить её кольцом, чтобы скрыть этот позор от глаз общественности. Они поспешно подхватили «Трисс» под руки, не замечая, что её ладонь в кружевной перчатке не дрожит, а сжимается в кулак, готовый нанести сокрушительный удар по их идеальному миру.

На заднем дворе собора время словно сжалось в одну раскаленную точку. Брайан, едва переведя дыхание после своего выступления в зале, буквально запрыгнул в повозку, где на козлах уже замер напряженный, как натянутая струна, Терен. Авелин в это время заталкивала внутрь Трисс — та в своем огромном платье напоминала сбитую с толку птицу в ворохе бесполезных перьев. Часть пышной юбки, расшитой жемчугом, безнадежно застряла в колесе; Авелин, не раздумывая ни секунды, рванула ткань. Раздался резкий, сухой треск, и дорогой шелк остался лежать на грязных камнях бесформенной тряпкой.

— Гони, Терен! Живее! — скомандовал Брайан, захлопывая дверцу.

Повозка сорвалась с места с такой силой, что пассажиров швырнуло на сиденья. Кованые колеса выбивали снопы искр из брусчатки, грохоча в узких переулках, пока городские окраины не сменились первыми деревьями. Началась бешеная, самоубийственная гонка по осеннему лесу. Комья липкой грязи летели из-под копыт, хлесткие ветки берез и сосен с яростным свистом били по деревянному кузову, словно сам лес пытался ухватить и остановить беглецов. Внутри кареты Трисс, бледная как смерть, вцепилась в руку Авелин, не в силах вымолвить ни слова.

На лесной развилке, скрытой густым туманом, Терен резко, до скрежета, осадил взмыленных коней. Из их раздувающихся ноздрей вырывался густой пар.

— Приехали. Дальше нельзя медлить, — Брайан первым выпрыгнул на землю и бережно помог Трисс спуститься.

Девушка едва держалась на ногах, её трясло в лихорадке запоздалого шока. Авелин шагнула к ней и крепко, почти до хруста ребер, обняла её на прощание. Это был не просто жест сочувствия, а передача последней искры силы.

— Всё будет хорошо, слышишь? — горячо прошептала Авелин ей на ухо. — Терен доставит тебя к Элоизе в дальнее поместье. Там тебя никто не найдет. Там ты начнешь всё с чистого, белого листа.

— Я доставлю её, доктор, не сомневайтесь, — коротко бросил Терен, поправляя вожжи. Он кивнул Брайану, и в этом скупом жесте была вся надежность и незыблемость самой земли.

Повозка быстро скрылась в лесной чаще, поглотив шум колес и унося Трисс прочь от её позолоченного кошмара. Брайан и Авелин остались стоять одни посреди пустой, засыпанной палой листвой дороги. Тишина, обрушившаяся на них после недавнего грохота, казалась оглушительной и почти осязаемой. Брайан тяжело, надрывно выдохнул и принялся методично поправлять пиджак, стряхивая с плеч городскую пыль и колючки.

— Кажется, теперь можно выдохнуть, — тихо произнес он, поворачиваясь к Авелин. — Пойдем домой? Тут пара километров по старой тропе, успеем до темноты.

— Пойдем, — выдохнула Авелин. Она подошла к нему и доверчиво взяла под руку, крепко прижимаясь к его плечу.

Они пошли по узкой тропинке в сторону Семейного Дома, чувствуя, как с каждым шагом за их спинами тает город, собор и вся ядовитая власть Оливера. Им еще предстояло дождаться вестей от Сии и узнать, какой финал ждет их врага, но в этот миг, среди спокойного и равнодушного осеннего леса, они впервые за долгие годы дышали полной грудью. Они были свободны.

* * *

Собор Святого Люциана замер в торжественном и липком ожидании. Свет, проходящий сквозь высокие витражи, окрашивал алтарь в тяжелые, багровые тона, напоминавшие цвета запекшейся крови. Оливер стоял у подножия распятия, выпрямив спину; на его холеном лице блуждала самодовольная полуулыбка триумфатора. Он уже чувствовал вкус победы: этот брак должен был стать финальным штрихом, закрепляющим его власть над состоянием тестя и окончательно смывающим пятна прошлого.

Сия, скрытая облаком плотного кружева, медленно приближалась к нему. Каждый её шаг отдавался глухим, зловещим эхом. Она шла идеально: осанка, неуловимый наклон головы, манера держать руки — всё то, что они вдалбливали в неё долгими вечерами в школьном классе, сработало как безупречный часовой механизм.

Священник в золоченом облачении раскрыл тяжелый фолиант. Его голос поплыл над затаившими дыхание гостями:

— Братья и сестры, мы собрались здесь... Если кто-то из присутствующих знает причины, по которым сей союз не может быть заключен, пусть скажет сейчас. Или замолчит навеки.

Тишина стала осязаемой, звенящей. Оливер уже готов был победно кивнуть, когда в конце главного прохода раздался сухой, отчетливый стук дерева о мрамор.

Тук. Тук. Тук.

Все головы разом повернулись. У входа, залитая холодным светом, стояла Бабушка Рико. На ней было строгое черное платье, а её трость в этот миг казалась не опорой, а скипетром. Рядом с ней, как живой укор, стояла Дорис, чье лицо было застывшей маской из камня и скорби.

— Я имею слово, — проскрипела Рико. Её голос не был громким, но он обладал такой внутренней силой, что священник невольно отшатнулся.

Оливер нахмурился, его глаза сузились, в них мелькнула тень узнавания и дикого страха.

— Охрана! — взревел он, теряя напускное изящество. — Выведите эту сумасшедшую старуху!

— Не торопись, Оливер, — Рико начала свое медленное шествие к алтарю, и накрахмаленные гости расступались перед ней, словно перед самой смертью. — Ты всегда был лишь послушной марионеткой своего отца. Но сегодня нитки обрываются.

Отец Оливера, старый магнат лорд Генри, сидевший в первом ряду, резко поднялся. Его лицо, еще минуту назад полное надменного спокойствия, вдруг стало землисто-серым. Он узнал этот взгляд. Взгляд женщины, которую он предал и растоптал сорок три года назад.

— Сорок три года назад ты, Генри, — Рико указала тростью на магната, — купил мне этот проклятый Дом на отшибе мира, чтобы я молчала. Чтобы никто в городе не узнал, что твоя единственная дочь по крови, Лавена, родилась от меня, пока ты тешил свое самолюбие в бесплодном браке со своей леди. Ты выкинул нас как мусор, стоило твоей законной жене наконец разродиться наследником.

— Она безумна! — выкрикнул Генри, оглядываясь на гостей. — Охрана, почему она еще говорит?! Это бред умалишенной!

— Бред? — Рико усмехнулась, подходя к самому алтарю. — Неудивительно, что я шесть лет со всеми своими связями не могла найти Оливера. Мой некогда «пламенный любовник» оказался слишком влиятельным, чтобы спрятать сына-преступника за своей широкой спиной.

— Отец, сделай что-нибудь! — Оливер вцепился в рукав Генри, его голос сорвался на визг. — Она лжет!

Старший брат Оливера, тот самый «законный наследник», поднялся со своего места, брезгливо глядя на брата.

— Помолчи, Оливер. Ты всегда был гнилью, которую отец пытался прикрыть золотом. Если это правда...

— Это правда, — подала голос Дорис, делая шаг вперед. — Оливер не лечил, а стирал людей. Он выставлял из города, кто был неудобен. Мой Итан... моему сыну пришлось уехать, потому что такие как вы считали его «сломанным» и хотели спрятать с глаз долой.

— А семь лет назад, — продолжала Рико, чеканя слова, — ты, Генри, узнал, что твоя внучка Сия — мастер от бога. Её чертежи протезов были гениальны, и ты решил их украсть, чтобы спасти свою тонущую империю. Ты наживался на подделках, порочая её имя. И чтобы окончательно уничтожить «улику» — нашу семью — ты отправил своего сына Оливера к нам. Ты сказал ему «сделать что угодно», чтобы мы не подняли голову. И он сделал.

Рико посмотрела в глаза Оливеру.

— Ты разрушил жизнь Фриды, Оливер. Своей собственной племянницы. Ты шесть лет назад влюбил в себя Сию, надеясь выведать её последние секреты, и мне пришлось отослать её в город, чтобы спасти от твоих лап!

— Это всё слова! — Оливер тяжело дышал, его лицо перекосило. — Откуда у тебя могут быть доказательства, старая ведьма?!

— Тебе стоило бы тщательнее следить за своими людьми, Оливер. И за своим сейфом, — Рико подняла руку, в которой был зажат ворох документов. — Твой секретарь и твои лакеи не так верны, когда знают, какой монстр их нанимает. Ты хотя бы зннаешь, на ком сейчас собираешься жениться?

Оливер, теряя рассудок от ярости, бросился к своей невесте.

— Ты! Сними это! — он грубо, с хрустом ткани, сорвал кружевную вуаль.

По собору пронесся коллективный вздох ужаса. Вместо хрупкой Трисс перед ними стояла Сия. Её губы были искривлены в хищной, торжествующей улыбке, а в глазах полыхала ненависть, которую невозможно было потушить шелком и кружевами.

— Ты... — Оливер отпрянул, споткнувшись о ступени алтаря. — Кто ты такая?!

— Твой худший кошмар, дядя, — выплюнула Сия, срывая с рук кружевные перчатки, словно они были измазаны в саже. — Та, чьи чертежи вы воровали. Та, чью семью ты пытался растоптать. Ты был слишком занят своим превосходством, чтобы заметить врага прямо перед собой.

— ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?! — Артур, отец Трисс, подбежал к алтарю, хватая Оливера за грудки. — Где она, подонок?!

— Трисс там, где вы её никогда не достанете, — громко произнесла Дорис. — Она свободна от вас. От вашего золота и вашей лжи. Мы все теперь свободны.

Бабушка Рико швырнула документы к ногам Генри и Оливера.

— Здесь всё. Твои нелегальные копии, махинации с налогами и доказательства того, что ты, Генри, укрывал сына от правосудия после его «визита» к Фриде. Твоя власть, лорд Генри, всегда была построена на воровстве и предательстве собственных детей. Каково это — осознавать, что ты — лишь мелкая деталь в механизме, который твой отец собрал, чтобы скрыть свою трусость, а, Оливер?

Генри в ужасе попытался пробраться к выходу, но тяжелые двери собора с грохотом распахнулись. Внутрь вошли люди в форме — Рико заранее передала копии улик через своих старых соратников, которые помнили её еще до ссылки.

Крах империи Оливера и Генри свершился там, где они ждали триумфа. Прямо у алтаря, где вместо венчания состоялись пышные похороны их репутации и жизней.

* * *

Дом встретил их оглушительной, почти неестественной тишиной. После ядовитого гула собора, скрежета каретных колес и бешеного ритма пульса, эта пустота казалась осязаемой, как густой ноябрьский туман. Брайан закрыл входную дверь, и тяжелый щелчок засова, вошедшего в паз, прозвучал как финальный аккорд, отсекающий их прошлую жизнь от настоящего.

Они стояли в глубоком полумраке прихожей. Авелин прислонилась спиной к дубовой панели двери, пытаясь выровнять дыхание. Её грудь порывисто поднималась, а на щеках горел лихорадочный румянец — следствие адреналина, который всё еще кипел в крови, требуя выхода. Брайан стоял в шаге от неё. Его строгий пиджак был расстегнут, галстук ослаблен, а взгляд, обычно спокойный и аналитический, сейчас напоминал раскаленное железо, готовое плавить всё на своем пути.

— Мы это сделали, — прошептала Авелин. Её голос дрогнул, срываясь на выдох, полный не верившего в себя облегчения.

Брайан не ответил словами. Он сократил расстояние между ними одним резким, властным движением, упираясь ладонями в дверь по обе стороны от её головы. От него пахло осенним лесом, дождем и тем едва уловимым ароматом кедра и чистоты, который всегда кружил ей голову.

— Я чуть не потерял рассудок в том соборе, пока ждал знака от Сии, — хрипло произнес он, почти касаясь её губ своими. — Мысль о том, что кто-то мог заметить тебя... что ты была так близко к этой гнили... что всё могло пойти прахом...

Авелин не дала ему закончить. Она резко подалась вперед, запуская пальцы в его волосы и притягивая к себе с той жаждой, которую скрывала месяцами. Их поцелуй был похож на столкновение двух стихий — отчаянный, жадный, со вкусом долгожданной свободы. Это не было прелюдией; это был тектонический сдвиг. Весь страх за Дом, вся горечь прошлого и месяцы сдерживаемого напряжения выплеснулись в этом единственном контакте.

Брайан подхватил её под бедра, и Авелин мгновенно обхватила его талию ногами, не разрывая поцелуя, словно боясь потерять эту связь. Он пронес её в гостиную. Камин давно остыл — с момента их ухода прошло слишком много часов, и в комнате царил прохладный сумрак, лишь бледный лунный свет серебрил ковер. Брайан бережно опустил её на мягкий ворс, и его руки, обычно такие осторожные и выверенные в медицине, теперь действовали с первобытной решимостью.

Ткань её винного платья казалась досадным препятствием. Брайан расстегивал пуговицы на её спине, обжигая кожу поцелуями вдоль позвоночника, оставляя за собой дорожку из огня. Авелин выгнулась навстречу его рукам. Впервые в жизни она не чувствовала нужды обороняться. Её тело больше не было крепостью — оно было даром, который она хотела отдать ему без остатка.

— Брайан... — её голос превратился в стон, когда его губы нашли чувствительную ложбинку между ключицами.

Он остановился на секунду, поднимая на неё взгляд, в котором смешались страсть и бесконечная нежность. Его глаза искали её глаза, требуя последнего подтверждения.

— Ты уверена? После всего, через что мы прошли... ты ничего мне не обязана, Авелин.

— Я никогда не была так уверена, — выдохнула она, притягивая его за ворот рубашки обратно к себе. — Только ты. Только сейчас.

Когда их кожа наконец соприкоснулась — без преград из шелка и сукна — время в Семейном Доме окончательно остановилось. Брайан изучал её тело так, словно запоминал саму суть её души. Его ладони, горячие и чуть шершавые, скользили по её талии, вызывая волны сладкой дрожи. Авелин чувствовала, как бешено колотится его сердце под её ладонью — в унисон с её собственным. Это была чистая химия, подкрепленная глубоким, пустившим корни чувством, которое не смогло выжечь никакое зло.

Брайан входил в неё медленно, глядя прямо в глаза, деля с ней каждый миг этой невыносимой, исцеляющей близости. Авелин вскрикнула, закидывая голову назад, и в этом звуке был триумф жизни над насилием, света над тенями. Движения становились всё более ритмичными, захватывая их в водоворот, где существовало лишь их общее дыхание. Каждое касание Брайана без слов говорило: «Ты в безопасности. Ты дома».

Мир за стенами перестал существовать. Не было Оливера, не было судов и интриг. Пик близости накрыл их одновременно, как ослепительная вспышка. Авелин вцепилась в плечи Брайана, чувствуя, как внутри всё замирает в сладком спазме, а он содрогнулся всем телом, утыкаясь лицом в её плечо и выдыхая её имя, словно священную молитву.

Они лежали на ковре, переплетясь телами, пытаясь восстановить дыхание в уютной, ленивой тишине. Брайан бережно накрыл её своим пиджаком.

— Я люблю тебя, — тихо произнес он, целуя её в висок.

— И я тебя. Больше всего на...

Договорить она не успела. Снаружи, прямо за входной дверью, раздался звонкий, радостный смех.

— ...а я тебе говорю, Итан, Бабушка Рико просто сотрет его в порошок! — голос Альфреда прорезал тишину как выстрел.

Затем послышался скрежет ключа и тяжелые шаги в прихожей.

— Альфред, потише, вдруг Софи спит! — это был Итан.

— Бабушка отнесла её перед уходом к соседке, так что не разбудим! — парировал Альфред.

И следом — четкий, тихий голос Фриды:

— Дом... кажется, пуст.

Авелин и Брайан подскочили как ужаленные. Адреналин ударил в голову с новой силой.

— О боже, — прошипела Авелин, судорожно нащупывая платье в темноте. — Они вернулись! Они не должны были быть так рано!

Брайан, ругаясь под нос, в один прыжок достиг своих брюк.

— Они должны были зайти в художественную мастерскую с Фридой! Какого черта они там так быстро закончили?!

Дверь в гостиную распахнулась. Свет из коридора безжалостно хлынул внутрь.

— Эй! Есть кто живой? — Альфред шагнул внутрь и замер.

Картина была эпичной: взъерошенный Брайан в рубашке, застегнутой через одну пуговицу, судорожно поправлял ремень, а Авелин, завернувшись в мужской пиджак, пыталась принять независимый вид за спинкой дивана, попутно пытаясь застегнуть платье.

В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Итан, заглядывающий из-за плеча Альфреда, медленно округлил глаза, а затем на его лице расплылась самая ехидная улыбка в истории человечества. Фрида просто тактично отвела взгляд на кота Мартина, который с интересом наблюдал за сценой с подоконника.

— Кажется, — протянул Альфред, буквально смакуя каждое слово, — мы выбрали крайне неудачное время для возвращения.

Брайан откашлялся, пытаясь вернуть себе вид солидного доктора, хотя его волосы стояли дыбом.

— Мы... мы просто обсуждали последние детали нашего дела, — выдавил он.

Альфред фыркнул, не в силах сдержать хохот.

— Судя по виду Авелин, обсуждение было очень... жарким. Извините, мы сейчас... э-э... пойдем проверим, как там Софи. Идемте, ребята!

Он потащил друзей в сторону кухни, но Итан успел обернуться и подмигнуть Брайану:

— Не торопитесь! Мы у соседей еще часик посидим, если нужно!

Когда их шаги затихли, Авелин бессильно уткнулась лбом в плечо Брайана, содрогаясь от беззвучного смеха.

— Брайан, это катастрофа. Они нам этого до самой старости не забудут.

Брайан обнял её, чувствуя, как его тоже пробирает смех.

— По крайней мере, теперь мне не нужно никому объяснять мои намерения. Похоже, они и так всё поняли.

В этот вечер жизнь в Семейном Доме окончательно победила тени прошлого. И даже это неловкое возвращение стало лишь еще одним доказательством того, что они — по-настоящему живая и счастливая семья.