21. Мерки и честность

С самого утра дом Дорис пах старой древесиной, пылью и влажностью вчерашнего дождя. После весенних паводков крыльцо заметно просело, и теперь Сия, вооружившись тяжелым молотком и ящиком с гвоздями, с энтузиазмом выправляла несправедливость архитектуры.

— Сия, — раздался за её спиной ровный, почти бесцветный голос Терена. — Ты забиваешь гвоздь под углом в сорок три градуса. Это физически больно видеть.

Сия замерла с занесенным молотком, медленно выдохнула и обернулась. Терен стоял, сложив руки на груди, и с искренним страданием в глазах смотрел на несчастную доску.

— Терен, — Сия вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязный след от пыли. — Эта доска должна держаться. Она не собирается на конкурс красоты. Я просто хочу, чтобы Дорис не пересчитывала ступеньки носом, когда пойдет за водой.

— Гармония в вещах — это база, — отрезал Терен, подходя ближе и бесцеремонно забирая у неё молоток. — Если гвоздь забит криво, вся конструкция страдает от внутреннего противоречия. Это плохая инженерия и еще более плохая эстетика. Отдай, я сам.

Он присел на корточки и начал выправлять «косяки» сестры с такой тщательностью, будто проводил операцию на открытом сердце. Сия только закатила глаза, наблюдая, как он вымеряет расстояние между шляпками гвоздей до миллиметра.

— Ты когда-нибудь сможешь просто забить железку в дерево, не вызывая дух геометрии? — проворчала она, упирая руки в бока.

— Нет, — коротко ответил Терен. — И тебе не советую.

В этот момент калитка скрипнула. На дорожке показался старый ворчливый сосед Ганс. Он прищурился, разглядывая Сию, которая стояла в мужской рубашке с закатанными рукавами, в пыли и с ящиком инструментов под боком.

— Это что же, — прошамкал он, — наша Сия плотницким делом занялась? Не женское это занятие, доски-то колотить, девка.

Сия напряглась. Внутри неё «Мастер Син» уже подобрал пару таких крепких выражений, от которых у деда Ганса могли отвалиться последние зубы. Она уже открыла рот, чтобы выдать себя с потрохами, но Терен, не отрываясь от работы, подал голос:

— Это новая городская методика диагностики, Ганс.

Старик замер. Терен медленно поднял на него свой самый занудный и бесстрастный взгляд.

— Доктор Брайан считает, что старое дерево накапливает... эманации застоя. Сия проверяет плотность древесины методом акустического резонанса. Она не плотник, она — ассистент, замеряющий частоту вибраций крыльца. Вы ведь не хотите, чтобы ваше крыльцо резонировало на неправильной частоте? Это ведет к ранней глухоте и выпадению волос.

Ганс опешил. Он посмотрел на Сию, потом на серьезного до безобразия Терена, и попятился к калитке.

— Резонанса... чего? Ишь, городские, совсем с ума посходили со своей наукой. Пойду я, а то еще волосы выпадут...

Когда калитка за соседом захлопнулась, Сия выдохнула так шумно, будто всё это время не дышала. Она привалилась плечом к стене дома Дорис и насмешливо вскинула брови, глядя на брата.

— «Акустический резонанс», Терен? Ты серьезно? Ты сейчас спас мою легенду самым занудным способом в истории человечества. У бедняги за забором чуть пар из ушей не пошел, он решил, что ты заговорил на древнем языке мудрецов.

Терен даже не улыбнулся. Он достал из кармана чистую фланелевую тряпицу и принялся вытирать боек молотка с такой тщательностью, словно это был не инструмент, а драгоценная реликвия.

— Лишние вопросы порождают хаос, Сия, — сухо отозвался он. — Хаос ведет к ошибкам. А ошибки... — он на секунду замер, глядя куда-то поверх её плеча, в пустой проем чердачного окна, и его пальцы побелели, сжимая рукоять. — Ошибки непростительны. Мама всегда говорила: если гвоздь забит криво, значит, и в мыслях у тебя кривизна.

Сия сразу заметила этот взгляд. Она знала этот симптом: Терену снова казалось, что из теней за ними наблюдает мать. Лавена была строгой женщиной, чей порядок в доме граничил с искусством, и теперь её призрак в голове Терена стал беспощадным судьей.

— Эй, — Сия мягко попыталась забрать у него молоток, чтобы продолжить работу над ступенькой. — Мама сейчас не смотрит. И я забиваю ровно. Смотри, я кладу доску стык в стык.

Она работала быстро. У Сии была твердая рука — доски ложились плотно, конструкция была надежной. Но она не вымеряла расстояние до миллиметра. Для Терена это было невыносимо.

— Нет! — он буквально вырвал молоток из её рук, когда она замахнулась для следующего удара. — Ты не видишь? Шляпка выступает на долю дюйма. Это... это неправильно. Это опасно. Если оставить так, всё крыльцо перекосит. Она бы никогда такого не допустила!

— Терен, это старое крыльцо в старом доме! — Сия начала закипать. — Оно держится на честном слове и магии. Я делаю добротную работу, оно не рухнет!

— Оно должно быть идеальным! — почти выкрикнул он, и в его глазах промелькнул настоящий, животный страх перед воображаемым гневом матери. — Уходи отсюда. Ты портишь симметрию. Ты всё делаешь наспех. Дай мне... я всё переделаю.

— Да подавись ты своим молотком! — психанула Сия, швырнув в ящик очередную порцию гвоздей. — Ковыряйся хоть до второго пришествия!

Она не ушла. Злость требовала выхода, и Сия, оставив брата «спасать» несчастную ступеньку, переключилась на всё остальное. Пока Терен, стоя на коленях, по десять минут вымерял положение одного-единственного гвоздя и шептал что-то под нос, поглядывая на окна, Сия превратилась в вихрь.

Она подтянула петли на калитке, выровняла покосившуюся ставню на первом этаже, прочистила водосток и даже успела подкрасить облупившуюся краску на подоконниках. Она работала шумно, нарочно громко хлопая инструментами, стараясь заглушить грызущую совесть жалость к брату.

Прошел час. Потом еще один. Время близилось к обеду.

Сия, вытирая пот со лба, подошла к крыльцу. Она успела переделать половину внешних работ по дому, а Терен... Терен только что вбил последний гвоздь в ту самую первую ступеньку. Он выглядел изможденным, его лицо было бледным, но шляпки гвоздей на крыльце теперь выстроились в идеальную, пугающе прямую линию, словно солдаты на параде.

— Закончил? — уже тише спросила Сия, остывая.

Терен медленно поднялся, потирая затекшую спину. Он еще раз окинул взглядом свою работу, потом посмотрел на чердачное окно и, кажется, не встретив там осуждения, облегченно выдохнул.

— Теперь порядок, — негромко сказал он. Он огляделся и с удивлением заметил, что ставни больше не висят криво, а калитка не скрипит. — Ты... ты много сделала.

— Кто-то же должен заниматься делом, пока ты воюешь с миллиметрами, — проворчала Сия, но в её голосе уже не было злости. Она подобрала ящик и кивнула в сторону дороги. — Пошли домой, «мастер». Есть хочу.

Терен аккуратно уложил свой вычищенный молоток поверх её разбросанных инструментов и зашагал следом. Они шли плечом к плечу — быстрая, импульсивная Сия и её тихий, сломанный порядком брат, оставляя за собой обновленный дом Дорис и длинные тени майского вечера.

* * *

В мастерской Сии пахло канифолью, старым железом, машинным маслом и — совершенно инородно, почти оскорбительно для этого места — дорогим крахмалом и лавандой. Брайан только что закончил излагать свой безумный план. Он стоял у верстака, сложив руки на груди, и внимательно, как за опасным химическим процессом, наблюдал за реакцией женщин.

Дорис задумчиво вертела в руках сантиметровую ленту, будто прикидывая, хватит ли её, чтобы связать строптивую механическую девчонку. А Рико сидела на своем неизменном табурете, и в её глазах, обычно сухих и строгих, зажегся тот самый азартный огонек, который не предвещал Сие ничего хорошего.

— Значит, подмена прямо под носом у Оливера, — проскрипела Рико, постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Смело, Брайан. Глупо, опасно, самоубийственно... но, черт возьми, красиво.

— У нас нет другого шанса вывезти Трисс из города, — глухо ответил Брайан. Его голос был серьезен, но взгляд постоянно косился на отрез шелка, лежащий среди тисков и напильников. — Весь вопрос в платье. Оно должно быть идентичным. До мельчайшего кружева, до последней нитки. Оливер помешан на деталях. И мне нужны точные мерки.

— Ну, с этим проблем не будет, — хмыкнула Дорис, кивнув на дверь, за которой послышались тяжелые шаги и звон инструментов. — Наша «модель» как раз явилась.

Дверь мастерской распахнулась с характерным пинком — Сия никогда не утруждала себя нежностями с дверными ручками. Она вошла, победно вскинув подбородок, потная, с лицом, перепачканным сажей после ремонта у Дорис, и волосами, торчащими из хвоста во все стороны, как антенны.

— Дорис, я закончила! Снаружи всё по линеечке, даже Терен не подкопается, — объявила она, бросая тяжелый ящик на пол так, что подпрыгнули железки. — Осталось завтра подправить рамы внутри, и дом простоит еще сто лет, если его не...

Сия осеклась. Она подозрительно прищурилась на компанию, застывшую в молчании.

— А чего вы все на меня так смотрите? Брайан! — Сия едва не задохнулась от возмущения, когда увидела, что доктор сделал с её рабочим пространством. — Ты что, сдвинул мою коробку с деталями для сеялки? И почему мои напильники лежат в куче, а не по росту?! Ты... ты расчистил мой верстак?!

— Сия, шелк нельзя класть на металлическую пыль, — попытался оправдаться Брайан, прижимая отрез к груди. — Я просто освободил немного места...

— Немного места?! — Сия взмахнула руками так, что Дорис пришлось пригнуться. — Ты разрушил мой творческий хаос! Я теперь неделю буду вспоминать, в каком углу лежала та самая пружина от замка! Ты притащил в мою мастерскую этот кусок пафоса и решил, что можешь тут хозяйничать?! Брайан, клянусь, если я не найду свою конусную насадку, я тебе вместо лекарств в сумку крапивы натолкаю!

Брайан откашлялся, чувствуя, как внутри нарастает предчувствие катастрофы планетарного масштаба.

— Сия, это не кусок пафоса. Это шелк. Высшего качества. Из него будет сшито свадебное платье Трисс. Но шить мы его будем... по тебе.

Сия замерла на полпути к табурету. Она медленно, как в замедленной съемке, перевела взгляд с Брайана на сверкающий отрез ткани, потом на Дорис, которая уже начала зловеще разматывать ленту.

— В смысле — по мне? — севшим, почти сиплым голосом спросила она.

— В прямом, — Рико поднялась, опираясь на трость. — Трисс не может приехать на примерку. А вы с ней одного роста и сложения. Чтобы план сработал, ты должна стать её зеркалом. Её призраком. В день свадьбы именно ты наденешь это платье, пройдешь к алтарю и выведешь Оливера из равновесия.

Тишина в мастерской стала звенящей, как перетянутая струна. Лицо Сии медленно, но неумолимо заливалось краской — от шеи, через скулы и до самых корней волос. Это была не девичья скромность. Это была гремучая смесь ярости, унижения и искреннего, первобытного ужаса.

— Я?! — наконец выкрикнула она, тыча пальцем в сторону шелка. — В эту сахарную вату?! В эту... хреновину с рюшами?! Брайан, ты от своих лекарств совсем умом тронулся? Я — механик! У меня руки в масле, у меня под ногтями металлическая стружка! Я не надену это... это облако недоразумения! Я в нем буду выглядеть как зефир, на который случайно наступил обозный мул!

— Сия, это вопрос жизни и смерти... — начал было Брайан, делая осторожный шаг вперед.

— Я тебя этим корсетом прямо здесь и придушу! — не унималась она, пятясь к выходу и нащупывая за спиной гаечный ключ. — Шейте на манекене! Шейте на Фриде, у нее плечи тоже узкие! Поймайте в лесу оленя и нарядите его! Но я в это дерьмо не полезу! Это... это против законов природы! Одержимость этими тряпками — это болезнь, Брайан! Бессмысленная, тупая трата ресурсов!

— А ну стоять! — голос Бабушки Рико стегнул, как хлыст по лошадиному крупу. — Сия, не позорься. На кону психическое здоровье и голос твоей сестры, твое достоинство и девчонка, которая там, за стенами, задыхается от страха. На кону всё наше будущее, а ты из-за куска ткани закатываешь истерику, как необъезженная кобыла! Дорис, хватай её слева! Брайан, держи за плечи, а то она сейчас точно в окно выскочит!

Мастерская в мгновение ока превратилась в поле боя. Сия пыталась отбиваться, ворча что-то нечленораздельное и явно нецензурное про «унижение достоинства мастера-механика» и «чертову соборную свадьбу». Она брыкалась, как дикий жеребенок, но Рико и Дорис действовали слаженно, как старые пираты, берущие на абордаж торговое судно.

— Сия, ради всего святого, стой смирно! — упрашивала Дорис, пытаясь обхватить лентой талию извивающейся девушки. — Брайан, да прижми же ты её к стене, она сейчас мне палец откусит!

— Я... я запомню это всем вам! — пыхтела Сия, пока Рико безжалостно, не обращая внимания на протесты, расстегивала пуговицы на её рабочей рубашке, чтобы добраться до плеч. — Брайан, если ты хоть раз хмыкнешь или улыбнешься, я тебе в чай слабительное подсыплю такое, что ты неделю будешь из уборной советы давать!

Брайан, который честно старался сохранять врачебную невозмутимость и серьезность момента, в какой-то момент всё же дрогнул. Глядя на то, как суровая, всегда собранная Сия стоит с растрепанными волосами, в полурастерзанной рубашке, а вокруг неё суетятся две женщины с булавками во рту и сантиметрами наперевес, он прикрыл рот рукой. Плечи его начали мелко подрагивать от беззвучного, душащего смеха.

— Смейся-смейся, коновал недоделанный! — прошипела Сия, когда Дорис наконец обхватила её грудь лентой и затянула так туго, что Сия смогла лишь коротко всхлипнуть. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я в этом платье буду пытаться не снести соборный алтарь или не запутаться в подоле и не впечататься лицом прямо в Оливера! Я же его протараню, Брайан! Я в этих юбках — как таран на колесиках!

— Ты будешь прекрасна, — выдавил Брайан сквозь пальцы, вытирая выступившую от смеха слезу. — Настоящая леди. Хрупкая, загадочная...

— Леди... — простонала Сия, закатывая глаза так, что остались видны одни белки. — Какой позор... Дорис, полегче с иголками! Я еще хочу дожить до момента, когда увижу рожу Оливера у алтаря, и желательно — не в качестве жертвы этой кружевной пытки!

Рико, закончив замерять ширину плеч, удовлетворенно кивнула и легонько хлопнула Сию по спине тростью:

— Выпрямись, «леди». Грязь со щек смоешь, волосы причешешь — и даже я не отличу тебя от городской фифы.

Сия только обреченно вздохнула, понимая, что битва проиграна. Её ждал июнь, полный шелка, булавок и самой нелепой роли в её жизни. Но где-то в глубине души, за слоями злости и стыда, теплилась холодная мысль: если это платье поможет ей подобраться к Оливеру на расстояние удара, то, возможно, оно того стоило. Даже если придется на время спрятать свой любимый молоток.

* * *

Учебный класс в Доме к вечеру опустел, и Брайан решил, что это лучшее место для «тренировок». Он отодвинул парты к стенам, оставив длинный узкий проход.

— Еще раз, Сия. Плечи назад, подбородок выше, — Брайан стоял в конце «подиума», потирая переносицу. — Ты не идешь в мастерскую чинить протезы. Ты входишь в собор под взгляды сотен аристократов. Твои шаги должны быть как шепот, а не как удары молота.

Сия, чертыхаясь под нос, сделала еще одну попытку. Она старалась держать спину прямо, но её походка по-прежнему напоминала матроса, который пытается сохранить равновесие на палубе во время шторма. Каждый её шаг был тяжелым, уверенным и совершенно не «невестинским».

— Это невозможно! — взорвалась она, останавливаясь на полпути. — У меня ноги не гнутся под такими углами! Почему она просто не может ходить как нормальный человек?

— Потому что Трисс — это леди, — мягко ответил Брайан, и тут же осекся, заметив в дверях Авелин.

Он внутренне сжался. Сердце пропустило удар, а в горле пересохло от внезапного чувства вины. Авелин стояла в тени дверного проема, наблюдая за этим фарсом. Брайан ждал чего угодно: боли в её глазах, холодной ревности или того, что она просто развернется и уйдет, не желая участвовать в воскрешении образа женщины, которая когда-то была для Брайана всем.

Но Авелин вошла в зал с той самой спокойной грацией, которой он безуспешно пытался научить Сию.

— Брайан, вы слишком академичны, — негромко произнесла она, подходя к ним. — Вы учите её геометрии, а нужно учить ощущению.

Она повернулась к Сие, которая смотрела на неё как на спасительницу. Брайан застыл, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком. Он заставляет Авелин — женщину, к которой его тянет всё сильнее, — помогать создавать фальшивую копию его «бывшей». Это казалось почти кощунством.

— Неплохо, — Авелин кивнула, наблюдая за тем, как Сия старательно «несет» воображаемую корзину. — Но яйца в твоей голове всё еще немного подпрыгивают. Тебе не хватает жесткой оси.

Авелин обернулась к книжному шкафу и, не глядя, вытянула два увесистых тома в кожаных переплетах. Брайан узнал их — старые атласы по анатомии, массивные и тяжелые.

— Теперь добавим веса, — Авелин подошла к сестре и, игнорируя её страдальческий вздох, водрузила книги ей на макушку. — Это твоя корона на сегодня, Сия. Держи подбородок параллельно полу. Если книги упадут — считай, что ты только что разбила не только яйца, но и весь наш план.

Сия замерла, боясь даже моргнуть. Книги давили на голову, заставляя позвоночник выпрямиться против её воли.

— Авелин, это издевательство, — прошипела Сия, стараясь не шевелить губами. — Я механик, а не цирковой тюлень. У меня шея сейчас в трусы провалится.

— Меньше слов, больше дела, — отозвалась Авелин, отходя к Брайану. — Иди к окну и обратно. Плавно. Представь, что твои ноги — это поршни, которые работают идеально ровно, без единого лишнего рывка.

Сия сделала первый шаг. Книги качнулись, и она тут же задеревенела, став похожей на железного солдатика. Брайан прикрыл рот ладонью, наблюдая, с каким сосредоточенным и свирепым лицом Сия пытается покорить эти несчастные три метра коридора. Она шла, высоко поднимая колени и едва не втыкаясь пятками в пол, но атласы, вопреки всему, держались.

— Смягчи шаг, — наставляла Авелин, идя рядом. — Ты не маршируешь на плацу, ты скользишь по бальному залу. Думай о шелке, а не о чугуне.

Сия сделала еще пару шагов, пот градом катился по её вискам. В какой-то момент верхний том предательски пополз влево. Сия резко дернула плечом, пытаясь поймать равновесие, и книги с глухим, тяжелым стуком рухнули на ковер, едва не отдавив ей пальцы ног.

— Проклятье! — Сия в сердцах пнула один из атласов. — Я же говорила! Моя голова не предназначена для хранения макулатуры, она предназначена для мыслей!

— Твои мысли сейчас должны быть только о том, как поднять эти книги и начать сначала, — спокойно ответила Авелин, указывая на пол. — Дорис начнет примерку через час, и к тому времени ты должна научиться носить эти «доспехи» так, будто ты в них родилась.

Сия бросила на сестру взгляд, полный праведного гнева, но, встретившись с мягкой и непоколебимой уверенностью Авелин, лишь обреченно рыкнула и снова потянулась к книгам.

Брайан отошел к окну, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Его накрыло с головой. Он смотрел, как Авелин терпеливо поправляет Сие локоть, как они вместе смеются над очередной неуклюжей попыткой.

«Что я творю? — думал он, и эта мысль обжигала. — Я использую её доброту, чтобы завершить свою месть. Я заставляю её лепить маску из той, кого она должна была бы ненавидеть».

Ему казалось, что он совершает предательство по отношению к Авелин, хотя она сама, казалось, совсем не чувствовала себя жертвой. В её движениях была только поддержка и странная, почти материнская забота о плане, который должен был принести им всем свободу.

— Видите, Брайан? — Авелин обернулась к нему, и на её лице была искренняя, теплая улыбка. — У неё получается. Еще пара вечеров, и она затмит оригинал.

Брайан заставил себя улыбнуться в ответ, но внутри у него всё кричало от диссонанса.

* * *

Вода в пруду была спокойной, как зеркало, в котором неподвижно застыло высокое майское небо. Альфред стоял на самом краю мостков, нарочно выбрав дальний угол. Он методично, с какой-то излишней серьезностью проверял наживку, стараясь не смотреть в сторону Итана и Фриды.

На самом деле, он чувствовал присутствие Итана каждой клеточкой кожи. Это было похоже на статическое электричество: стоило парню оказаться рядом, и у Альфреда начинали подрагивать пальцы, а дыхание становилось неровным.

Итан сидел на корточках всего в паре шагов от Фриды. Девочка быстро мелькала пальцами, «рассказывая» что-то на языке жестов. Итан, чуть наклонив голову, внимательно следил за каждым движением, иногда кивал, и его лицо в мягких лучах предзакатного солнца казалось Альфреду вызывающе светлым и открытым. В этом взгляде Итана было столько искреннего интереса, что Альфред невольно залюбовался им, на мгновение забыв про удочку.

Внутри снова поднялась та самая волна — нелепая, горячая смесь восхищения и жгучего желания просто оказаться на месте сестры. Сидеть так же близко, ловить этот внимательный взгляд, чувствовать, что Итан слушает именно тебя. Но вместо того, чтобы подойти, Альфред только сильнее сжал шершавое удилище и резко отвернулся к воде, делая вид, что его ужасно заботит глубина погружения поплавка.

Фрида заметила это сразу. Она видела, как брат уже вторую неделю «сбегает» в тень и включает режим угрюмого монумента, стоит Итану просто оказаться поблизости. Ей это изрядно надоело. Она посмотрела на напряженную спину Альфреда, потом на доверчиво сидящего Итана, и в её глазах мелькнула хитрая, почти стихийная решимость.

Она резко вскочила, имитируя неловкое движение.

— Ой! — беззвучно выдохнула она, картинно взмахнула руками и, сделав вид, что поскользнулась на мокрой доске, с силой налетела плечом на Итана, толкая его прямо на Альфреда.

Всё произошло в полной, оглушительной тишине, которую нарушил лишь резкий, тяжелый всплеск. Итан, не ожидавший удара, нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и, вскрикнув, повалил Альфреда за собой. Старые мостки жалобно скрипнули, качнулись, и через секунду оба парня скрылись под темной гладью пруда.

Ледяная вода прошила тело Альфреда насквозь, выбивая из легких остатки кислорода. Он вынырнул первым, отфыркиваясь и лихорадочно озираясь по сторонам. Сердце пропустило удар: Итана нигде не было видно. Паника, холодная и острая, коснулась горла — секунда показалась вечностью, пока поверхность воды снова не разорвалась. Итан вынырнул в паре метров, он вслепую барахтался, его глаза были расширены от животного ужаса, он судорожно, с хрипом глотал воду, не в силах удержаться на месте.

— Итан! Итан, я здесь! — Альфред в два мощных гребка преодолел разделявшее их расстояние.

Он мгновенно забыл о своей надуманной обиде, о том, как всю неделю избегал встреч. Сейчас существовало только это — тонущий, перепуганный парень, который был ему дороже всего на свете. Альфред обхватил его поперек груди, намертво прижимая к себе. Итан тут же вцепился в его плечи, пальцы побелели от напряжения, впиваясь в кожу Альфреда сквозь мокрую ткань. Он прижался к нему всем телом, как за единственный якорь в этом внезапно сошедшем с ума мире.

— Тише, тише, я держу. Слышишь? Я тебя держу, — Альфред нащупал ногами скользкое вязкое дно. Вода доходила им до груди, но Итан, казалось, этого не замечал.

Парень мелко дрожал, его зубы выбивали дробь, а лицо было бледным до синевы. Альфред чувствовал, как бешено колотится сердце Итана о его собственные ребра — этот быстрый, рваный ритм отдавался в его теле, заставляя Альфреда самого дышать чаще.

— Альфред... я... я не... — Итан попытался что-то сказать, но лишь сильнее уткнулся лицом в шею Альфреда, судорожно выдыхая ему в кожу.

— Дыши, — прошептал Альфред, чувствуя, как от этой близости, от горячего дыхания на шее у него кружится голова похлеще, чем от падения в воду. — Просто дыши. Всё кончилось.

Он осторожно, стараясь не спугнуть это странное мгновение, потащил Итана к мосткам. Фрида стояла на берегу. Она внимательно посмотрела на них — промокших, прижатых друг к другу, — и в её взгляде не было и капли раскаяния. Напротив, она удовлетворенно кивнула самой себе, показала им открытую ладонь — знак «мир» — и, подхватив ведро, быстро скрылась в зарослях ивы.

Они остались одни в этой мокрой, звенящей тишине майского вечера. Альфред помог Итану забраться на доски и сел рядом, не решаясь сразу отпустить его руку.

— Прости её, Итан, — выдохнул Альфред, чувствуя, как лицо начинает гореть, несмотря на холодную воду. — Фрида... она иногда делает глупости.

Итан сидел, обхватив колени руками, его волосы слиплись в мокрые пряди, закрывая глаза. Он молчал несколько секунд, а потом поднял голову и посмотрел на Альфреда. В этом взгляде уже не было ужаса, только какая-то беззащитная честность.

— Я... я не умею плавать, Альфред, — негромко признался он. Голос всё еще немного подрагивал. — Совсем. Когда я ушел под воду, я подумал, что это всё. Снова та темнота... если бы не ты, я бы просто...

— Не говори так, — резко перебил его Альфред. Он вдруг почувствовал такую волну нежности, что ему захотелось снова обнять Итана, но он лишь неловко коснулся его локтя. — Я бы никогда не позволил тебе утонуть. Даже если бы мне пришлось нырять за тобой на дно океана.

Итан посмотрел на его руку, потом снова на Альфреда, и тень улыбки коснулась его губ.

— Спасибо. За то, что поймал.

Они оба были промокшими до нитки. Тяжелая ткань рубашек липла к телу, а легкий майский ветерок, только что казавшийся ласковым, теперь отозвался резким холодом на влажной коже.

— Снимай рубашку, — скомандовал Альфред, уже стягивая свою через голову коротким, привычным движением. — Простудишься, и Брайан мне голову оторвет. Сейчас разотремся и согреемся.

Они остались на мостках с обнаженными торсами. Альфред, методично отжимая свою одежду, внезапно замер, глядя на Итана. Свет заходящего солнца, густой и золотистый, падал на его кожу, и Альфред поймал себя на том, что просто не может, не имеет сил отвести глаз. На теле Принца больше не было тех жутких фиолетовых пятен и разливов синяков, которые Брайан обрабатывал долгими зимними вечерами. Кожа была чистой, бледной и в лучах заката казалась почти прозрачной, светящейся изнутри.

— Твои синяки прошли, — тихо, почти благоговейно произнес Альфред.

Он на мгновение забыл про мокрую рубашку в руках. В горле встал ком.

— Я... я очень рад за тебя, Итан. Правда. Не болит больше?

Итан поднял на него взгляд, и Альфред заметил, как по его скулам разливается едва заметный румянец. Итан смотрел на него в ответ — открыто, без привычной настороженности, скользнув взглядом по крепким плечам Альфреда и задержавшись на шраме на его спине.

— Не болит, — эхом отозвался Итан. Его голос звучал мягко. — А твоя спина? Ты ведь меня на себе вытащил из того холода...

— Спина потерпит, — Альфред не выдержал и придвинулся ближе. Расстояние между ними сократилось до предела, и он кожей почувствовал исходящий от Итана жар.

Он осторожно, боясь спугнуть это хрупкое доверие, притянул Итана к себе. Это не было порывом страсти — скорее самой искренней, отчаянной поддержкой. Итан не отстранился. Напротив, он словно только этого и ждал: он доверчиво прижался щекой к мокрому плечу Альфреда и закрыл глаза, прерывисто выдохнув.

Альфред обнимал его, чувствуя странный контраст: прохладу остывающей воды на своей коже и живой, обжигающий жар чужого тела. Он смотрел на чистую, здоровую кожу Итана и думал о том, что Принц невероятно красив теперь, когда на нем нет тяжелых доспехов и следов чужой жестокости. В этот момент на мостках, посреди засыпающего пруда, Альфреду впервые стало по-настоящему спокойно.

— Мы сейчас похожи на двух мокрых дураков, — прошептал Итан, и Альфред почувствовал, как тот слабо улыбается ему в плечо.

— Это точно, — Альфред чуть крепче сжал объятия, утыкаясь подбородком в его макушку.

Они нехотя отстранились, но остались сидеть на нагретых за день досках, плотно прижавшись плечом к плечу, чтобы хоть как-то удержать уходящее тепло. Вода с волос Итана мерно капала на его острые колени, а Альфред, разглядывая свои босые, перепачканные в речном иле ноги, чувствовал себя максимально нелепо и в то же время — странно живым.

— Итан, я... — Альфред замолчал, мучительно подбирая слова и глядя на круги, расходящиеся по воде. — В общем, прости за последнюю неделю. Я вел себя как последний болван.

Итан чуть повернул голову, глядя на него сквозь слипшиеся мокрые пряди. В его глазах, всё еще подернутых дымкой недавнего испуга, читалось такое явное, почти детское облегчение, что Альфреду стало физически больно за свою недавнюю холодность.

— А я думал, что сделал что-то не так, — тихо признался Итан. — Ну, тогда... когда я тебе спину мазал. Подумал, может, нажал слишком сильно или повел себя как-то странно, и тебе стало неприятно со мной общаться. Я уже все варианты в голове перебрал.

— Что? Нет! — Альфред даже руками замахал, едва не потеряв равновесие и не свалившись обратно в пруд. — Дело вообще не в тебе! То есть в тебе, но совсем не так... Просто... понимаешь, я никогда раньше ни с кем так близко не дружил. Ну, вот так, по-настоящему, вне нашего Дома. Одно дело возиться с Тереном или Фридой, это семья, там всё понятно. И совсем другое — когда появляется кто-то новый. Кто-то вроде тебя.

Альфред сглотнул, чувствуя, как уши начинают гореть — и этот жар был сильнее любого майского сквозняка. Сейчас было самое страшное — признаться в своей неуверенности, балансируя на грани того, чтобы не выдать главный секрет, который жрал его изнутри.

— Я просто испугался, что если мы будем проводить слишком много времени вместе, ты быстро поймешь, какой я на самом деле скучный. Ну, что во мне нет ничего такого... особенного. Я же просто парень из леса, обычный. А ты... ты из другого мира, Итан. Я боялся, что тебе станет неинтересно, и ты просто найдешь себе компанию получше в городе, когда всё это закончится. Что я для тебя — просто временная остановка.

Итан замолчал, глядя на засыпающую гладь пруда. Альфред замер, почти перестав дышать, ожидая приговора. Ему казалось, что его влюбленность сейчас горит у него на лбу неоновым светом, и Итан вот-вот скажет что-то вежливое и отстраненное, окончательно превращая его сердце в осколки.

— Ты правда так думаешь? — голос Итана прозвучал совсем тихо.

Он осторожно потянулся и на мгновение коснулся плеча Альфреда — не как за спасательный круг, а просто чтобы привлечь внимание.

— Альфред, посмотри на меня. Мне не нужны «городские компании». И мне плевать, «обычный» ты или нет. Мне с тобой... спокойно. Я чувствую, что я дома, когда ты рядом. Понимаешь?

Альфред поднял взгляд. Глаза Итана были чистыми и до пугающего искренними — в них не было ни тени насмешки, только это тихое, безусловное принятие его таким, какой он есть: нелепым, мокрым и сомневающимся.

— Понимаю, — хрипло ответил Альфред.

Он почувствовал, как огромный, давящий камень, который он таскал на душе всю неделю, наконец-то свалился, оставляя после себя легкую пустоту. Итан не уходит. Итан здесь. И пусть он пока видит в нем только друга, Альфреду этого было достаточно. На сегодня — точно достаточно.

— Тогда не убегай больше, ладно? — Итан слабо, но тепло улыбнулся. — А то неизвестно, что Фрида может придумать в следующий раз, чтобы нас помирить.

— Больше не буду, — пообещал Альфред, чувствуя, как внутри разливается уверенное, глубокое тепло. — Пошли в дом. А то если Брайан увидит нас в таком виде, он нам обоим лекцию о вреде переохлаждения и строении легких прочитает минут на сорок. Хочешь, я научу тебя плавать, когда вода станет теплее?

Они медленно поднялись, подбирая насквозь мокрые, тяжелые рубашки. Альфред мельком снова взглянул на Итана — чистого, без следов боли, смеющегося над собственной неловкостью. И подумал, что готов падать в этот пруд хоть каждый вечер, лишь бы видеть его таким.

* * *

В комнате Брайана было темно. Он не зажигал лампу, позволяя густым сумеркам съедать пространство, скрывая и книги, и медицинские инструменты, и его самого. Доктор сидел на краю кровати, тяжело уронив голову на ладони, но тишина не приносила облегчения. В ушах всё еще стоял звонкий смех Сии и спокойный, наставнический голос Авелин: «Неси корзину с яйцами, Сия... мягче».

Брайан резко поднялся. Кровать под ним жалобно скрипнула, и этот звук показался ему неуместно громким в застывшем воздухе. Он начал мерить комнату шагами — пять шагов от двери до окна, три шага от шкафа до стола. Он ходил по этому узкому маршруту, как запертый в клетке зверь, пытаясь вышагать то жгучее беспокойство, что разливалось под ребрами.

Каждая деталь сегодняшней тренировки жгла его изнутри. Он чувствовал себя кукловодом, который заставляет близких людей играть в спектакле, поставленном на обломках его собственной прошлой жизни.

«Что я творю?» — эта мысль пульсировала в висках в такт шагам.

Он остановился у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, но не видел сада. Перед глазами стояла Сия в том самом платье. Сия, чьи руки были созданы для гаечных ключей, теперь должна была имитировать жесты женщины, которую Брайан когда-то любил. Каждое движение, которому Авелин учила Сию, было украдено из его памяти. Поворот головы, наклон плеча, даже манера держать руки — он сам, своими руками, методично разбирал образ Трисс на детали и пересобирал его заново, используя Сию как каркас.

Брайан сжал кулаки. Ему казалось, что он оскверняет сразу двоих: и память о той Трисс, которую он знал, превращая её образ в холодное оружие, и саму Сию, лишая её индивидуальности ради этой маскировки.

А Авелин? Он видел, как она старается. Как она, переступая через собственную гордость и, возможно, боль, отдает все силы этой «игре». Он чувствовал себя паразитом, который высасывает из обитателей Дома их искренность, заменяя её ложью, необходимой для его мести.

— Слишком много думаю, — прошептал он в пустоту, заставляя себя остановиться. — Слишком много «если».

Он попытался сделать глубокий вдох, используя старую врачебную технику, чтобы унять дрожь в руках. Нужно было вернуть самообладание. Нужно было снова стать тем самым непоколебимым доктором, который видит только цель. Но маска «координатора» трещала по швам. Прошлое не просто дышало в затылок — оно пропитывало собой каждый уголок этого Дома.

Он снова сел на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъемным грузом. Ему хотелось просто уснуть и не видеть снов, но разум продолжал лихорадочно прокручивать варианты: что, если Оливер узнает? Что, если Сия сорвется?

Раздался тихий, почти невесомый стук в дверь.

Брайан вздрогнул, выпрямляясь и мгновенно «застегивая» лицо на все пуговицы привычной сдержанности.

— Да... — голос слегка подвел его, сорвавшись на хрип. — Войдите.

Дверь приоткрылась, впуская в комнату тонкую, как лезвие, полоску теплого света из коридора, и тут же мягко закрылась. Авелин подошла к нему почти бесшумно. В полумраке её силуэт казался зыбким, размытым тенями, но в каждом движении чувствовалась та спокойная уверенность, которой Брайану сейчас так не хватало.

— Сядьте на кровать, Брайан. И снимите обувь, — негромко, но твердо попросила она.

Он послушался беспрекословно, чувствуя странное, почти детское облегчение от того, что кто-то другой взял на себя право отдавать приказы. Когда тяжелые ботинки с глухим стуком коснулись пола, Авелин тоже скинула свои туфли. Она села рядом, но не сбоку, как садятся для обычной беседы, а спиной к нему.

— Вы говорили, Лавена всегда так делала, когда ей предстоял тяжелый разговор или когда на душе было слишком много камней, — вспомнил Брайан вслух. Его собственный голос в тишине комнаты показался ему чужим, надтреснутым.

— Она была права, — отозвалась Авелин. Её голос шел откуда-то из-за плеча, и это создавало иллюзию, будто он звучит у него внутри. — Так лучше. Когда мы смотрим друг другу в глаза, мы невольно надеваем маски. А так... пусть мы не видим лиц, но мы можем чувствовать правду. Опирайтесь на меня, Брайан. Весь свой вес.

Брайан помедлил секунду, а затем медленно отклонился назад. Когда их лопатки встретились, он невольно затаил дыхание. Сначала это было непривычно, даже тревожно — поддаться и доверить свою опору кому-то другому. Но через мгновение он ощутил, как через тонкую ткань жилета и хлопок её платья проступает живое, пульсирующее тепло её кожи.

Это тепло было осязаемым, настоящим и каким-то очень надежным. Оно разительно отличалось от того холодного, мертвого шелка, о котором он думал весь вечер. Авелин «держала» его, физически принимая на себя часть его тяжести, и это ощущение опоры вдруг сделало воздух в комнате менее плотным. Узел в груди, который он затягивал на себе весь день, начал поддаваться.

— Вы сбежали так быстро, — произнесла она в пустоту перед собой, и Брайан почувствовал спиной, как её грудная клетка расширяется при вдохе. — Весь вечер вы смотрели на нас так, будто мы совершаем преступление. Или будто мы вскрываем старую рану, которую вы только-только зашили.

— Я... мне жаль, — Брайан прикрыл глаза, позволяя себе полностью расслабиться и навалиться на неё чуть сильнее. — Я просто поймал себя на мысли, что это чудовищно. Вы помогаете Сие стать женщиной, которая причинила мне столько боли. Я заставляю вас всех возиться с этим призраком. Каждая складка этого платья, каждый жест, который вы репетируете — это же куски моей прошлой жизни, брошенные под ноги ради мести. Это несправедливо по отношению к вам.

Авелин чуть плотнее прижалась спиной к нему, словно пытаясь буквально впитать его вину через этот контакт.

— Брайан, послушайте меня, — её голос был тихим, но в нем зазвенела та самая гранитная сталь. — Глупо ревновать к инструменту. Это платье — не память о любви. И Сия в нем — не тень Трисс. Это доспехи. Это деталь механизма, который мы вместе строим, чтобы разрушить власть Оливера. Для меня всё это — просто чертеж ловушки. Не более. Я не вижу в этом ничего личного, кроме нашей общей свободы.

Брайан выдохнул, и этот выдох был долгим, освобождающим. В темноте, чувствуя её спину своей, он ощутил, как его собственные границы размываются, впитывая её спокойствие.

— И еще кое-что, — добавила она, и он почувствовал, как она чуть наклонила голову. — Я знаю, как сложно врачам признаваться в слабости. Но лучший способ решить любой конфликт — это говорить. Если вам плохо, если прошлое дышит в затылок или совесть грызет — просто скажите мне. Не держите это за плотно застегнутыми пуговицами.

Она на мгновение замолчала, и тишина в комнате стала мягкой, обволакивающей.

— Или мы можем просто посидеть и помолчать вместе. Я не уйду, пока вы не почувствуете, что можете дышать сами.

— Я запомню это. Спасибо, Авелин, — искренне ответил он, чувствуя, как тепло её тела согревает его замерзшую за день душу.

Авелин зашевелилась, и Брайан почувствовал, как спина лишилась её надежной опоры. Холод моментально лизнул его сквозь ткань, напоминая о том, что он всё еще в темной комнате, один на один со своими призраками. Она собиралась подняться, но вдруг замерла, и в этой паузе повисло такое напряжение, что казалось, воздух вокруг них начал искрить.

— Брайан... — её голос прозвучал совсем тихо, с какой-то новой, незнакомой ему ноткой. — Можно я сделаю кое-что? Возможно, это будет крайне неуместно, и завтра мы оба об этом пожалеем... но мне этого очень хочется. Сейчас.

Он не успел ответить, да и вряд ли смог бы подобрать слова. Авелин обернулась. В густом полумраке комнаты её лицо было лишь бледным пятном, но глаза, ловящие редкие блики из окна, казались огромными и бесконечно глубокими. Она подалась вперед быстро, словно боясь, что здравый смысл возьмет верх, и коснулась губами его щеки.

Поцелуй был невесомым, сухим и мимолетным, как прикосновение крыла ночной бабочки, но Брайана прошило насквозь — от макушки до самых кончиков пальцев. Это был не жест страсти, а высшая форма сочувствия, способная залечить любую рану.

Авелин уже начала отстраняться, испуганно пряча взгляд в тенях, но Брайан не дал ей уйти. Его рука, ведомая каким-то древним инстинктом, уверенно легла ей на плечо, мягко, но твердо задерживая. Он чувствовал, как она мелко дрожит.

Брайан склонился к ней. Время в комнате словно остановилось. Он почти целомудренно, с каким-то благоговейным трепетом прижался губами к её лбу. Авелин вздрогнула под его пальцами, порывисто выдохнув, но не отстранилась. Напротив — она словно сдалась, позволяя себе быть слабой.

Тогда он обнял её — бережно, как самое хрупкое сокровище, притягивая к себе и смыкая руки за её спиной. Брайан прижался своим лбом к её лбу, закрыв глаза. В этой близости, в этом общем, прерывистом дыхании, которое теперь стало одним на двоих, было столько интимности и безграничного доверия, сколько не могли дать никакие разговоры. Они замерли, превратившись в единое целое, деля на двоих липкую тишину комнаты и свинцовую тяжесть этого бесконечного дня. В этот миг Брайан кожей чувствовал, что он больше не кукловод, а Авелин — не инструмент. Они были просто двумя людьми, нашедшими друг друга посреди надвигающейся бури.

— Спокойной ночи, Авелин, — прошептал он ей в самые волосы, когда она, наконец, мягко и неохотно отстранилась.

— Спокойной ночи, Брайан, — так же тихо ответила она.

Когда дверь за ней закрылась, отсекая полоску света, Брайан еще долго сидел в абсолютной темноте. Он не двигался, боясь расплескать это чувство. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами собственного лба, там, где всё еще хранилось тепло её кожи. Тяжесть никуда не исчезла, план мести всё еще ждал своего часа, но теперь внутри него вместо выжженной пустыни зажглась крошечная, упрямая свеча. И он точно знал, что не даст ей погаснуть.