34. Шахматы и кружева

Утро поездки в город началось для Авелин с катастрофы локального масштаба. Комната была пропитана запахом холодного рассвета и остывшего чая, а воздух, казалось, вибрировал от её нервного напряжения. Она стояла перед открытым платяным шкафом, который сейчас выглядел как пасть голодного зверя, извергающего ворохи ткани. Гора вещей на кровати росла с каждой минутой, шурша шелком и тяжелой шерстью, но уверенность Авелин таяла пропорционально этому завалу.

— Это слишком строгое, в нем я как сухарь... В этом я похожа на экономку, которая выпрашивает жалованье... А это... Брайан, ну посмотри, оно же совсем застиранное, на локтях почти блестит! — Авелин в сердцах бросила на одеяло темно-синее платье. Ткань глухо шлепнулась о перину, подняв едва уловимое облачко пыли и аромата сушеной лаванды.

Брайан, прислонившись к косяку двери, с мягкой, едва заметной улыбкой наблюдал за этим хаосом. От него пахло свежестью утреннего умывания и едва уловимо — стерильной чистотой медицинского саквояжа, который уже ждал у выхода. Он оттолкнулся от двери, и его шаги по деревянному полу прозвучали успокаивающе четко.

— Ты слишком строга к себе, — его голос обволакивал, как теплое одеяло.

Он подошел ближе, его пальцы уверенно заскользили по вешалкам, перебирая фактуры. Наконец, он выудил из глубин шкафа платье цвета глубокого изумруда. Плотная ткань мягко отозвалась на свет, а аккуратный кружевной воротничок цвета топленого молока казался ослепительно белым в утренних сумерках.

— Надень это. Оно подчеркивает золото в твоих глазах, — Брайан обернулся к комоду и среди россыпи шпилек нашел маленькую брошь в виде серебряной ветви, украшенной крошечными светлыми кристаллами. — И вот это. Завершит образ.

Авелин послушно переоделась. Ткань платья была прохладной и приятно тяжелой, она облегала талию, даря забытое чувство защищенности. Но настоящая битва развернулась у зеркала. Она отчаянно пыталась совладать с непослушными прядями, которые пушились и выбивались из-под гребня. Брайан подошел сзади, его отражение в старом, чуть потемневшем зеркале казалось незыблемым и надежным.

Его пальцы, привыкшие к точным, почти ювелирным медицинским манипуляциям, осторожно коснулись её волос. Авелин замерла, ощущая кожей тепло его рук.

— Позволь мне, — прошептал он ей в самое ухо, и от его дыхания по шее пробежала стайка мурашек.

Брайан действовал удивительно бережно. Он аккуратно собрал верхние пряди, чувствуя их шелковистость, и закрепил их на затылке искусным переплетением. Получилась изящная «мальвинка» — прическа, которая открыла её лицо, подчеркнула линию скул, но оставила мягкие, свободные волны волос лежать на плечах.

Он положил ладони ей на плечи, слегка сжав их, и поймал её взгляд в зеркале.

— Вот. Теперь ты похожа не на учительницу из глуши, — он улыбнулся одними глазами, — а на леди, которая знает себе цену и не боится требовать её от этого мира.

Авелин посмотрела на себя другими глазами. Изумрудная ткань, блеск серебра на груди и его руки на её плечах — внезапно город уже не казался таким пугающим.

Город обрушился на них внезапно, словно ледяная волна, выбивающая воздух из легких. После звенящей, почти молитвенной тишины полей Семейного Дома, где слышно было лишь шелест травы да далекий крик птицы, это оглушительное многоголосье казалось чем-то инопланетным, пугающим и первобытным. Грохот окованных железом копыт по неровной каменной мостовой отдавался в зубах мелкой дрожью. Воздух здесь был совсем другим: плотным, копотным, пропитанным запахами дешевого табака, конского навоза и сырости из подворотен.

Разносчики газет надрывали глотки, выкрикивая последние сплетни, а торговцы рыбой и овощами создавали невообразимый хаос из звуков. Авелин на мгновение зажмурилась, чувствуя, как мир вокруг идет кругом, но в ту же секунду ощутила твердую опору. Брайан уверенно подставил ей локоть. Сквозь плотную ткань его пальто она чувствовала силу его мышц и непоколебимое спокойствие, которое он излучал. Он вел её сквозь толпу так легко, словно раздвигал невидимый занавес, оберегая её от каждого случайного толчка.

— Нам нужно перевести дух, — негромко сказал он, наклонившись к самому её уху, чтобы перекрыть шум улицы.

Он свернул в узкий переулок, и вскоре они оказались перед тяжелой дубовой дверью с медным колокольчиком. Как только они вошли, шум города мгновенно отсекся, оставшись за порогом бессмысленным гулом.

Внутри небольшого кафе царил полумрак, согретый светом керосиновых ламп. Пахло здесь так густо, сладко и пьяняще, что у Авелин на мгновение закружилась голова. Это был слоистый аромат: терпкая горечь свежемолотых зерен кофе, нежная, обволакивающая ваниль и тяжелый, уютный дух теплой сдобы.

— Две чашки твоего лучшего кофе, самого крепкого, и те булочки с корицей, которые только что достали из печи, — заказал Брайан, кивнув знакомому хозяину за стойкой.

Они устроились за маленьким круглым столиком в углу. Булочки принесли на теплых фаянсовых тарелках. Они еще слегка дымились, а золотистая корочка была густо посыпана крупным сахаром и корицей. Авелин, отбросив всякую чопорность, отломила край и осторожно откусила кусочек. Горячее тесто, мягкое, как пух, мгновенно растаяло на языке, взрываясь пряным вкусом и сладостью.

— О боже... — Авелин непроизвольно зажмурилась, чувствуя, как удовольствие разливается по телу, снимая остатки дорожного стресса. — Если бы в моей школе так пахло каждое утро, дети бы освоили дроби за неделю, а латынь — за месяц, — пробормотала она с набитым ртом.

Брайан наблюдал за ней с нескрываемым обожанием. Авелин поймала себя на том, что слизывает липкую сахарную пудру с губ, и, встретившись с его потемневшим взглядом, на секунду замерла. В этом простом моменте, среди ароматов корицы и кофе, было больше интимности, чем во всех их долгих разговорах по вечерам.

Затем был книжный магазин — святилище, где Авелин обретала свое истинное «я». Стоило тяжелой двери закрыться, как уличный шум сменился благоговейным безмолвием. Внутри пахло старой кожей переплетов, терпкой типографской краской и сухой пылью накопленных знаний. Это был запах самой вечности. Пока Авелин самозабвенно перебирала стопки плотной бумаги для уроков, проверяя кончиками пальцев её зернистость, и восторженно шептала: «Смотри, какой густой след!», пачкая руки в мягкой белой пыли новенького мела, Брайан подошел к прилавку.

— О, доктор Брайан! — старый продавец, мистер Грин, поправил сползающие на кончик носа очки. — Давно вас не было. Вот ваши последние медицинские вестники, отложил специально, как вы и просили.

Продавец перевел взгляд на Авелин. Она в этот момент с сияющим лицом, едва не приплясывая от радости, прижимала к себе стопку тетрадей в плотных обложках.

— У вас очень красивая жена, доктор. Редкая стать, истинная леди, — старик улыбнулся, глядя на её профиль в изумрудном платье.

Брайан на мгновение замер, чувствуя, как предательский жар заливает уши. Сердце пропустило удар, а в голове эхом отозвалось это запретное, но до безумия правильное слово — жена. Он не стал поправлять старика, не захотел разрушать это мимолетное видение их общего будущего.

— Спасибо, мистер Грин... — он чуть смутился и добавил тише, почти про себя: — Я ей обязательно передам.

Пока Авелин расплачивалась, поглощенная подсчетом оставшихся монет, Брайан незаметно выскользнул на улицу и юркнул в ювелирную лавку за углом. Там пахло дорогим деревом и бархатом. Он выбрал тонкое золотое колечко, чья дужка казалась хрупкой, как веточка ивы, а крошечный прозрачный камень ловил свет точно так же, как глаза Авелин на утреннем солнце. Быстро спрятав коробочку во внутренний карман пальто, прямо к самому сердцу, он вернулся к ней прежде, чем она успела заметить его отсутствие.

Они уже проходили мимо величественного фасада «Золотого Льва» — самого пафосного ресторана города, который ослеплял прохожих избыточной позолотой и буквально пах неприличным богатством: ароматами запеченной дичи, дорогого коньяка и высокомерия. Брайан инстинктивно прибавил шагу, желая поскорее миновать это место, но судьба распорядилась иначе. Именно в этот момент к крыльцу, лакированно поблескивая, подкатила роскошная повозка, и из неё вышли Оливер и Трисс.

Брайан почувствовал, как рука Авелин на его локте мгновенно окаменела. Она вся подобралась, плечи расправились, а взгляд стал острым, как лезвие скальпеля — она напоминала кошку, замершую перед решающим прыжком. Оливер выглядел безупречно, почти картинно: светлое кашемировое пальто, трость с набалдашником из слоновой кости и безукоризненная маска благородного господина. Его ленивый, пренебрежительный взгляд скользнул по ним, как по дорожной пыли, и на секунду замер. Он не узнал её. В этом изумрудном платье, с изящно уложенными волосами и под руку с уверенным в себе доктором, она была для него лишь очередной «дамой из общества», случайным украшением улицы.

— Доктор Брайан! Какими судьбами в нашем скромном, провинциальном городке? — Оливер растянул губы в улыбке, и его зубы блеснули в свете дня слишком холодным, искусственным светом.

Он перевел взгляд на Авелин, и в его зрачках мгновенно зажглось то самое плотоядное, липкое любопытство, от которого ей всегда хотелось вымыть руки.

— Признаю, Брайан, в этот раз у тебя спутница куда более прекрасная и породистая, чем обычно. Познакомишь нас?

Трисс стояла чуть позади, бледная до прозрачности — точь-в-точь как тот самый мел, который Авелин только что с такой нежностью выбирала в магазине. Её пальцы судорожно сжимали сумочку, а глаза, когда они встретились с глазами Авелин, расширились от дикой смеси ужаса, узнавания и внезапной, отчаянной надежды.

— Мы здесь просто за покупками, Оливер. И уже уходим, — ледяным тоном отозвался Брайан, его челюсть была так крепко сжата, что на скулах заиграли желваки.

— О, бросьте эту скуку! — Оливер покровительственно взмахнул рукой. — Мы как раз собирались отобедать. Я настаиваю, буквально требую: присоединяйтесь к нам в «Золотом Льве». Обсудим... наши общие дела. И планы на будущее.

Брайан уже набрал воздуха, чтобы выдать резкий, окончательный отказ, который поставил бы точку в этой встрече, но Авелин чуть крепче сжала его локоть. Это было едва уловимое движение, но оно подействовало лучше любого приказа. Она посмотрела на Брайана, и её пальцы едва заметно выстучали по его предплечью ритм, который они когда-то обсуждали в тишине Дома: «Всё под контролем. Доверься мне».

— Мы с удовольствием примем ваше приглашение, господин Оливер, — спокойно, почти мелодично произнесла Авелин, глядя своему врагу прямо в глаза. В её голосе не было ни капли страха — только ледяная уверенность. — Было бы крайне досадно упустить такую блистательную компанию.

Брайан тяжело сглотнул. Он видел её решимость, видел, как она расправляет невидимые крылья. Она входила в логово врага с гордо поднятой головой, превращая случайную встречу в акт возмездия. Ему ничего не оставалось, кроме как следовать за ней, чувствуя, как коробочка с кольцом в кармане прожигает ткань пальто, напоминая о том, за что они на самом деле сражаются. Игра началась, и ставки в ней только что взлетели до небес.

* * *

Интерьер «Золотого Льва» подавлял своей кричащей, тяжелой избыточностью. Огромные хрустальные люстры, похожие на застывшие ледяные глыбы, дробили свет на тысячи острых игл, которые безжалостно били в глаза. Тяжелые бархатные портьеры цвета бычьей крови словно впитывали в себя все живые звуки, оставляя лишь холодное, высокомерное звяканье серебра о тонкий костяной фарфор. В воздухе стоял плотный, почти осязаемый аромат жареной дичи, выдержанного коньяка и изысканного парфюма — этот коктейль запахов казался Авелин удушливым и липким после прозрачного, чистого воздуха полей Семейного Дома.

Оливер чувствовал себя здесь абсолютным хозяином жизни. Он вальяжно, с едва скрываемым превосходством откинулся на спинку резного стула, медленно вертя в холеных пальцах бокал с янтарным вином, заставляя напиток лениво стекать по стенкам.

— Послушай, Брайан, — Оливер снисходительно усмехнулся, глядя на друга детства как на нерадивого ученика. — Архитектура этого союза должна быть безупречной, без единой трещины. Мой отец уже провел предварительные переговоры с епископом. Собор Святого Люциана — это не просто старая церковь, это символ незыблемой власти. Ты же понимаешь, какой политический вес и лоск это придаст нашему новому положению в высшем обществе города?

Брайан сидел подчеркнуто прямо и напряженно, едва притронувшись к своему стейку, который на тарелке казался ему куском подошвы. Ему чудилось, что богато украшенные стены ресторана медленно сжимаются, а Оливер вещает на языке цифр и выгоды, который Брайан за годы честной практики начал забывать как кошмарный сон.

— Ты обсуждаешь свадьбу так, будто это выгодное слияние двух банковских счетов, Оливер, — в голосе Брайана прорезался холод. — Тебе не кажется, что Трисс заслуживает хотя бы малого права голоса в выборе места, где она произнесет клятву?

Оливер лишь небрежно отмахнулся, даже не удосужив взглядом бледную, застывшую девушку, сидевшую по правую руку от него.

— Трисс счастлива уже тем, что её сумбурное будущее наконец-то четко определено и надежно защищено. Правда, дорогая?

Он коротко, почти механически похлопал её по руке, не дожидаясь ответа, и снова увлек Брайана в дебри обсуждения медицинских квот, монополий и поставок оборудования, которые станут возможны благодаря семейным связям после свадьбы. Они полностью игнорировали женщин, погрузившись в сухой и жестокий мир мужских амбиций.

Авелин поймала взгляд Трисс. В расширенных зрачках «невесты» застыла такая немая, леденящая мольба о помощи, что Авелин поняла: действовать нужно сейчас, пока мужчины упоены собственной значимостью.

— Ох, здесь невероятно жарко, этот камин просто пышет зноем, — Авелин картинно приложила ладонь к шее, имитируя легкое головокружение, и мягко, обезоруживающе улыбнулась Оливеру. — Прошу простить мою досадную слабость, господин Оливер, но мне жизненно необходимо глотнуть свежего воздуха. Трисс, дорогая, не составите мне компанию? Кажется, вам тоже не помешает немного проветриться перед подачей следующего блюда.

Оливер даже не прервал свою восторженную тираду о новых хирургических инструментах, лишь небрежно, не глядя, кивнул ладонью.

— Идите-идите, леди, — бросил он, поглощенный цифрами. — Только недолго, нам скоро подадут фирменный десерт, не стоит заставлять шеф-повара ждать.

На улице было бодряще прохладно. Резкий сентябрьский ветер, пахнущий остывающим камнем и близким дождем, мгновенно выветрил из головы липкий, приторный запах тяжелой еды и дорогого коньяка. Они отошли к самой кованой ограде, за которой безостановочно шумел и пульсировал город. Убедившись, что за грохотом цокающих по брусчатке лошадей их голоса не долетят до швейцара у дверей, Авелин резко повернулась к Трисс. Её голос вмиг утратил светскую мягкость, став сухим, быстрым и точным, как удар по клавишам.

— Слушай меня внимательно. У нас крайне мало времени. Тридцать первого числа, в день свадьбы, всё изменится. Главное — детали. Твое платье... оно остается тем же, что и на эскизе, который Брайан передал нам?

Трисс кивнула. Её губы заметно дрожали, но во взгляде, устремленном на Авелин, внезапно прорезалась несвойственная ей сталь.

— Да... кремовый шелк, высокая горловина, закрывающая горло, и длинная кружевная вуаль, — она судорожно перевела дыхание. — Она очень плотная, Авелин. Сложное плетение, тяжелый узор... Сквозь неё невозможно узнать лица, если не поднимать её до самого конца церемонии. Это наш единственный шанс.

— Хорошо, — Авелин замолчала, всматриваясь в осунувшееся лицо девушки. Под глазами Трисс залегли глубокие тени, подчеркивающие её болезненную хрупкость. — Как ты на самом деле? Ты выглядишь слишком бледной, даже для невесты в тревоге.

Трисс сглотнула комок в горле и, воровато оглянувшись на сверкающие двери ресторана, прошептала так тихо, что Авелин пришлось придвинуться ближе:

— Я сделала это, Авелин. Сама. Нашла нужные травы в старом справочнике, вспомнила всё, чему меня учили до того, как отец запретил даже думать о науке... Я ведь тоже хотела стать врачом когда-то, как Брайан. Выкидыш случился два дня назад, ночью. Оливер ничего не заметил — он вообще редко замечает, что я живая, если я не нужна ему в качестве красивого аксессуара для выхода в свет. Но теперь... теперь во мне нет ни единой части его самого. Теперь мне осталось только освободиться снаружи.

Авелин почувствовала внезапный, колючий укол ледяного сочувствия, от которого перехватило дыхание. Она понимала, через какой ад одиночества, боли и физического истощения прошла эта девушка, чтобы просто вернуть себе право распоряжаться собственным телом. Не говоря ни слова, Авелин притянула Трисс к себе и крепко, почти до хруста ребер, обняла.

— Спасибо тебе, — выдохнула Трисс в её плечо, и её плечи мелко задрожали. — Но скажи... почему? Почему ты помогаешь мне с таким риском? Ты ведь любишь Брайана. Ты — его настоящее. А я — его прошлое, его ошибка, его незаживающая рана. Ты имела полное право просто ненавидеть меня.

Авелин отстранилась и посмотрела ей прямо в глаза — честно, открыто, без тени притворства.

— Потому что в этом мире женщинам и так слишком часто приходится расплачиваться своей жизнью и счастьем за чужую амбициозную жестокость. Мне всё равно, кем ты была Брайану до меня. Сейчас ты — человек, попавший в стальной капкан. А в нашем Доме не принято оставлять людей в капканах умирать.

Трисс судорожно вытерла слезу кончиками пальцев и вдруг слабо, почти заговорщицки улыбнулась. В этой улыбке впервые за весь день промелькнула искра той озорной девушки, которой она была когда-то.

— Знаешь... у меня появилась одна идея, как сделать наш план еще безупречнее. Давай вернемся за стол. Нужно доиграть эту комедию до конца.

Когда они вошли обратно в зал, мужчины всё еще были погружены в вязкий спор о бюджетных ассигнованиях и распределении влияния в городском совете. Брайан выглядел окончательно измученным этим словесным боем, его лицо осунулось под светом люстр, в то время как Оливер так и лучился торжеством, чувствуя себя хозяином положения.

— Оливер, дорогой, — Трисс мягко, почти невесомо опустилась на свое место и коснулась плеча жениха, словно ища защиты или, наоборот, приручая опасного зверя. — Авелин такая чудесная. Она так много знает о традициях и истинном этикете... Я бы очень хотела, чтобы она тоже была на нашей свадьбе. Вместе с доктором Брайаном, разумеется. Это было бы так... правильно и символично для всех нас.

Оливер удивленно приподнял безупречно очерченную бровь, переводя заинтригованный взгляд с одной женщины на другую. В его глазах промелькнуло мимолетное недоверие, которое тут же сменилось снисходительностью.

— Уже подружились? Женская солидарность — пугающая и непредсказуемая вещь, — он рассмеялся своим коротким, лающим смехом, который эхом отозвался от высоких сводов ресторана. — Ну что ж, я не против. В конце концов, на приличную свадьбу принято являться с парой, если она имеется.

Он весело, почти по-мальчишески подмигнул Брайану и крепко хлопнул его по плечу, словно они снова были теми самыми неразлучными товарищами по играм в старом саду.

— Видишь, Брайан? Даже твоя строгая и загадочная спутница не устояла перед очарованием моей Трисс. Приходите. Обещаю, это будет лучший прием в этом году, о котором город будет судачить еще десятилетие. Я даже распоряжусь, чтобы вас посадили поближе к алтарю, на почетные места.

На мгновение Брайану показалось, что время совершило невозможный кувырок и повернуло вспять. Перед ним снова стоял тот самый Оливер, с которым они когда-то делили одну анатомичку на двоих, вместе сбегали с нудных лекций в кабаки и строили великие, идеалистические планы по спасению мира. Тот Оливер, которого Брайан искренне, всем сердцем считал своим лучшим другом, прежде чем жажда наживы и отцовские амбиции превратили того в холодного, расчетливого манипулятора. Грудь кольнуло странной, фантомной тоской по той старой дружбе, которой больше не существовало.

— Мы будем, Оливер, — очень тихо ответил Брайан, стараясь скрыть дрожь в голосе и неожиданное волнение. — Мы обязательно будем в соборе.

Авелин мгновенно поймала его взгляд. Она видела это мимолетное, предательское смятение в его глазах, видела, как он на секунду позволил себе обмануться этой маской «старого друга». Она чуть заметно, но властно сжала его ладонь под скатертью, возвращая его в суровую реальность и напоминая о цене их ошибки. Её жест был яснее любых слов: «Верь мне. Всё под контролем. И пожалуйста, не забывай, кто он на самом деле и что он сделал с нашей жизнью».

— До встречи в соборе Святого Люциана, господин Оливер, — произнесла Авелин, и в её голосе, холодном и чистом, прозвучало нечто такое, от чего у Брайана по спине пробежали холодные мурашки.

* * *

Вечерний воздух, врывавшийся в открытую повозку, пах прелой листвой, остывающей землей и горьким дымом далеких костров. Городской шум постепенно таял позади, превращаясь в неясный гул, который окончательно сменился мерным, гипнотическим стуком копыт по проселочной дороге и уютным скрипом старых колес. Авелин сидела, привалившись плечом к деревянному борту, и чувствовала, как колючее нервное напряжение последних часов медленно вымывается из тела, уступая место гулкой, свинцовой усталости.

Брайан правил сам, уверенно держа вожжи. Он выглядел необычайно задумчивым, его взгляд был устремлен куда-то в пространство между ушей лошади, словно он пытался прочесть там сценарий их будущего.

— Он на взводе, — тихий голос Брайана разрезал сумерки. Он не оборачивался, но Авелин видела, как напряжены его плечи. — За этим напускным, лоснящимся гостеприимством в «Золотом Льве» скрывается едва сдерживаемая паника. Оливер проговорился, когда мы выбирали вино. Он только недавно обнаружил, что из его домашнего сейфа пропали те самые документы... финансовые отчеты по поставкам и личные архивы его отца. Пока что он просто рвет и мечет, подозревая в предательстве своих лакеев и личного секретаря. Ему и в голову не может прийти смотреть в сторону нашего поселения. Мы для него слишком ничтожны.

Авелин горько усмехнулась, плотнее кутаясь в изумрудное сукно платья, которое в лунном свете казалось почти черным.

— Пусть ищет призраков среди своих слуг. Тот, кто привык видеть в людях лишь инструменты, всегда ищет поломку внутри механизма. Но у меня тоже есть новости, Брайан. Страшные новости. Трисс... она сделала это. Сама, при помощи трав. Ребенка больше нет. Она решилась на эту боль и риск, лишь бы не оставлять Оливеру ни единого шанса на власть над её телом и будущим.

Брайан на мгновение резко натянул вожжи, и повозка дернулась, заставив дерево жалобно скрипнуть. Он тяжело, надрывно выдохнул, и в этом выдохе смешалось всё: и профессиональная врачебная печаль по утраченной жизни, и холодное человеческое облегчение.

— Она оказалась гораздо сильнее, чем я смел предполагать, — глухо произнес он. — И куда отчаяннее.

— Знаешь, что поразило меня больше всего? — Авелин повернулась к нему, и холодный свет выплывшей из-за облаков луны подчеркнул её тонкий, застывший профиль. — Он смотрел на меня в упор, Брайан. Сидел со мной за одним столом, вежливо подавал мне приборы, улыбался и... не узнал. Прошло всего шесть лет с нашей последней встречи. С того проклятого дня, когда он надругался над Фридой и трусливо сбежал, оставив нас собирать её по осколкам. Неужели я так сильно изменилась, что стала для него чужой?

Брайан наконец отпустил вожжи одной рукой и повернулся к ней. В его глазах, обычно спокойных, сейчас плясали теплые, живые искорки.

— Дело вовсе не в годах, Авелин. Дело в том, кем ты стала. Для него ты всегда была лишь бесцветной тенью в Семейном Доме — вежливо-холодной, тихой, почти прозрачной. Он привык воспринимать тебя как часть скучных декораций общины. А сегодня... сегодня он впервые увидел Леди.

Он замолчал на мгновение, подбирая слова, а потом добавил совсем тихо, почти интимно:

— Когда ты выбирала бумагу в лавке Грина, старик-лавочник подошел ко мне, пока ты не видела. Он сказал: «Доктор, у вас очень красивая жена».

Авелин почувствовала, как к щекам мгновенно прилила жаркая кровь. Она быстро отвернулась, пытаясь скрыть вспыхнувшее смущение за высоким кружевным воротником, но Брайан не дал ей спрятаться. Он осторожно, но властно перехватил её ладонь. Его рука была горячей и удивительно надежной.

— И он абсолютно прав, — прошептал Брайан. Он поднес её руку к своим губам и нежно, почти невесомо коснулся поцелуем кончиков пальцев, пахнущих книжной пылью и мелом, глядя ей прямо в глаза. — Ты ослепительна. Оливер просто слишком слеп и самовлюблен, чтобы видеть что-то, кроме внешней красоты и собственного превосходства. Он ищет врага в тенях и подворотнях, совершенно не подозревая, что главная угроза сидит напротив него.

Авелин затаила дыхание, ощущая, как сердце колотится где-то в самом горле. В этот миг шумный город, ненавистный Оливер и даже сама жажда мести казались чем-то бесконечно далеким и неважным.

— Нам нужно держаться, — первой нарушила тишину Авелин, хотя её голос всё еще заметно подрагивал от близости Брайана. — До тридцать первого октября еще долгий месяц. Мы должны безупречно играть свои роли, делая вид, что этот обед был просто случайностью. Брайан, завтра ты вернешься к Фриде и продолжишь занятия с ней.

— Да, — кивнул он, так и не выпустив её руки. — Я не успокоюсь, пока она не сможет заговорить в полный голос.

— А я вернусь к детям, — Авелин чуть крепче сжала его пальцы, ища поддержки. — Нужно научить их не только грамоте, но и тому, что за свою семью нужно стоять горой. Даже если против тебя ополчится весь мир. А если... — она на мгновение замолчала, глядя на темную стену леса, — если родная семья их не принимает, тогда стоит начать строить собственную. Ту, что выбираешь сердцем. Она всегда оказывается крепче той, в которой ты имеешь несчастье родиться.

Повозка медленно въехала под густую сень деревьев, и ночная тьма сомкнулась вокруг них, надежно скрывая двоих людей, которые среди хаоса, лжи и предательства наконец-то начали строить свой собственный, настоящий мир.

* * *

Школьный класс, еще утром оглашавшийся звонкими голосами детей, преобразился до неузнаваемости. Тяжелые дубовые парты были небрежно сдвинуты к холодным стенам, освобождая пространство в центре. Теперь этот пятачок пола напоминал театральные подмостки или, скорее, арену, где вместо оружия сражались метры дорогой ткани.

Сия замерла в самом центре, и вид у нее был по-настоящему величественный, если бы не выражение лица человека, которого заставили добровольно залезть в тесную, расшитую бисером клетку. На ней было то самое свадебное платье — шедевр Дорис и Рико. Тяжелый кремовый шелк ниспадал до пола густыми складками, высокая горловина подчеркивала длину шеи. Лицо механика выглядело сосредоточенным и злым.

— Сия, ну вспомни нашу прошлую тренировку, не рычи, — Авелин мягко подошла к ней, поправляя подол, который так и норовил зацепиться за неровности пола. — Ты же отлично справлялась с книгами на голове. Представь, что они всё еще там. Если упадет книга — рухнет весь наш план. Трисс не ходит, она плывет. Попробуй еще раз.

— Я пытаюсь, — процедила Сия сквозь зубы, и корсет жалобно скрипнул. — Но в этой юбке столько слоев, что я чувствую себя многослойным пирогом, а не одуванчиком. Боюсь, если я зацеплюсь за порог, то просто покачусь к алтарю, как бочка с маслом.

— Давай я покажу! Учись у мастера! — Итан, чьи глаза горели восторгом при виде такого «спектакля», выскочил на середину. На нем была простая рубашка и домашние штаны, но двигался он так, будто на нем был парадный мундир. — Смотри, Сия. Леди не просто переставляет ноги. Она несет себя как драгоценную вазу, которая вот-вот треснет от одного грубого взгляда. Руки — вот так, пальцы чуть расслаблены, взгляд — в бесконечность, но с легкой грустью.

Итан прошелся вдоль парт, удивительно точно имитируя женственную, плавную походку. Бедра его покачивались в такт воображаемой музыке, а подбородок был задран так высоко, будто он высматривал пыль на люстрах.

— Актер должен уметь играть всех! — хохотнул Альфред, прислонившись к дверному косяку. Он с теплотой наблюдал за Итаном — своим любимым человеком, который даже в таком серьезном деле находил страсть. — Итан, тебе не хватает только вуали для полноты образа. А ты, Сия, не стой как перед станком, расслабь плечи.

— Смейся-смейся, — фыркнул Итан, делая изящный разворот. — Зато я знаю, как работать с публикой. Сия, повтори за мной! Шаг, пауза, вдох, поворот...

Брайан, наблюдавший за суетой со стороны, подошел к Сие.

— А запах? Ты помнишь, что я говорил? Обоняние обманывает мозг быстрее зрения. Те духи, что я привез тебе из города... Где они?

— Да принесла я их, — Сия выудила из складок шелка, в которые она умудрилась вшить потайной карман для инструментов, маленький флакон. — Напшикалась уже. Теперь я пахну очень противно, мне это не нравится.

Она сделала несколько пшиков над головой, и облако запаха ночных цветов и горького миндаля накрыло класс. Сия снова двинулась по кругу, стараясь подражать движениям Итана и советам Авелин. Но как только она подумала, что у нее получается, ее плечи привычно пошли вперед, а походка стала тяжелой и уверенной — походкой мастера, идущего к заклинившему станку.

Бабушка Рико, сидевшая на жестком школьном стуле в тени шкафа с атласами, резко выпрямилась. Она весь вечер молчала, лишь ее глаза-угольки следили за каждым движением внучки. Раздался сухой, хлесткий звук. Трость Рико несильно, но ощутимо припечатала Сию прямо по лопаткам.

— Ай! — Сия мгновенно выпрямилась, как струна.

— Не горбись, — проскрипела Бабушка Рико, сузив глаза. — Ты сейчас не шестеренки перебираешь. Ты — символ власти, которую Оливер хочет присвоить. Если ты согнешься в Соборе — он увидит в тебе самозванку раньше, чем священник откроет книгу. Сталь в позвоночнике, Сия. Ты должна нести это платье так, будто оно — твои доспехи, а вуаль — забрало шлема.

Сия тяжело вздохнула, расправила плечи так, что кружево на груди натянулось, и, бросив решительный взгляд на Авелин, снова пошла по кругу. В этот раз ее шаги стали почти неслышными, а спина — неподвижной и гордой.

— Вот теперь похоже, — прошептала Авелин Брайану, любуясь Сией. — Теперь она готова.

Репетиция в школьном классе продолжалась под светом масляных ламп, которые отбрасывали на стены гигантские тени, превращая обычный кабинет в закулисье самого опасного театра в их жизни.

* * *

Ночь опустилась на Семейный Дом, окутывая его вязкой тишиной, которая лишь изредка прерывалась далеким уханьем совы и привычным скрипом старых, уставших за день половиц. В комнате Альфреда и Итана было темно, лишь бледный, холодный свет луны пробивался сквозь занавески, рисуя на полу причудливые, ломаные узоры.

Мальчики лежали на одной кровати, тесно сплетясь телами. Это узкое ложе давно стало для них самым безопасным местом во вселенной, крошечным островом среди бушующего океана тайн. Итан доверчиво уткнулся носом в плечо Альфреда, впитывая его запах — родную смесь мыла, книжной пыли и едва уловимого тепла кожи. Альфред же медленно, почти благоговейно перебирал тонкими пальцами волосы Итана. Он чувствовал, как плечи парня всё еще мелко подрагивают, храня отголоски напряженного вечера.

— Взрослые совсем затихли, — шепот Итана опалил кожу Альфреда. — Эта репетиция в классе... Сия в платье, тяжелый запах этих приторных духов, Бабушка Рико с её тростью. Они ведь замышляют что-то по-настоящему опасное, да? Я кожей чувствую, как воздух в доме загустел, словно перед грозой.

Альфред тяжело вздохнул, его грудь коснулась груди Итана. Он притянул его к себе еще крепче, запечатлев долгий, почти молитвенный поцелуй на макушке парня.

— Ты ведь совсем ничего не знаешь о нашем прошлом, Итан, — тихо, на самой грани слышимости начал Альфред. — Оливер — это не просто богатый господин из города. Шесть лет назад он приехал сюда школьным доктором, прямо как Брайан. Он умел казаться порядочным, жил среди нас, улыбался... Но в свой последний день по контракту он надругался над Фридой. Ей тогда было всего десять. А потом он просто исчез. Растворился в воздухе. Даже Бабушка Рико со всеми её связями не смогла его выследить. Мы думали, он канул в бездну, но Брайан нашел его. Случайно оказалось, что они старые друзья по академии.

Итан замер, боясь пошевелиться, его пальцы судорожно сжали край одеяла.

— Знаешь, — продолжал Альфред, и в его голосе прорезалась горькая, не по годам тяжелая сталь, — когда мы с Фридой были младше, мы были неразлучны. Хвостиком друг за другом бегали. Оливер смотрел на нас и гадко так скалился. Помню, как он бросил мне: «А женишься ты тоже на сестре? Гляди, какая любовь». Тогда я не понимал, почему эти слова пахнут гнилью. А потом случилось то, что случилось, и наше детство оборвалось. Фрида замолчала, а я... я годами не мог смотреть на мужчин без липкого страха.

Итан почувствовал, как сердце Альфреда забилось быстрее, отдаваясь глухим ритмом в его ладонь. Он поднял голову и нежно коснулся губами его подбородка, пытаясь забрать часть этой боли себе.

— Когда появился Брайан, я думал, что влюблен в него, — признался Альфред, и его пальцы снова ласково скользнули по шее Итана. — Он был иным. Настоящим, внимательным. Он стал первым мужчиной, который не нес в себе угрозы. Глядя на него, я осознал, что меня тянет не к девушкам, а к такой вот спокойной силе и защите.

Итан чуть отстранился, чтобы поймать взгляд Альфреда в полумраке. В его глазах отражалась луна.

— У меня всё было иначе... Мой первый «взрыв» внутри случился из-за сына начальника моего отца. Мы дружили, играли в саду, а потом я понял, что жду его прихода больше воздуха. И что когда он случайно задевает мою руку, у меня внутри всё переворачивается. Я так испугался этого, что пришел к родителям. Я ведь верил им, Альфред. Думал, поймут.

Итан судорожно вздохнул, и Альфред почувствовал, как на его ключицу упала горячая, обжигающая слеза. Он снова поцеловал Итана в лоб, крепко зажмурившись.

— Отец не стал слушать. Ему было так стыдно за «сломанного» сына, что он запирал меня в подвале. Я сидел в темноте, думая, что я урод. А потом он потащил меня к Оливеру. Тот сразу всё понял. С холодным спокойствием сказал отцу, что это не лечится. Не предлагал «выбивать дурь», нет. Он просто посоветовал семье убраться в поселение, где нас никто не знает, и подсказал адрес. Сплавил нас с глаз долой, как ненужный мусор.

— Я так рад, что в итоге ты оказался здесь, — прошептал Альфред. Он обхватил лицо Итана ладонями, большими пальцами стирая слезы. — Рад, что могу просто лежать здесь с тобой, не прячась, и быть твоим. По-настоящему.

Они долго лежали в молчании, слушая дыхание друг друга. Ночь больше не казалась угрожающей.

— Давай мечтать? — вдруг предложил Итан, и в его голосе проснулась прежняя искорка. — Когда всё это закончится... Что ты будешь делать?

Альфред улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней вещью в этом доме.

— Я хочу в город. Хочу учиться. Стану сурдопереводчиком, чтобы ни один ребенок, как Фрида, больше не остался запертым в тишине. А ты?

Итан воодушевленно приподнялся на локте, его глаза заблестели.

— А я буду на сцене. Хочу рассказывать истории, Альфред. Хочу, чтобы люди видели правду, которую так боятся в жизни.

— У тебя получится, — уверенно сказал Альфред, притягивая его к себе. — А я буду сидеть в первом ряду. Буду переводить твою пьесу для тех, кто не слышит слов, но чувствует душой.

Он укрыл их обоих одеялом до самых подбородков, создавая маленький кокон из нежности и надежды.

— Спи, Принц. Октябрь будет трудным, но у нас есть наши мечты. И друг у друга мы есть.