25. Июль и искренность

Июльское солнце стояло уже высоко, превращая поверхность реки в сверкающее полотно из жидкого золота. Вода у берега была прозрачной и ленивой, но Итан, стоя по колено в этой искрящейся массе, смотрел на неё с глубоким подозрением.

— Альфред, я напоминаю тебе, что согласно физике, тело, погруженное в жидкость, теряет в своем весе ровно столько, сколько весит вытесненная им жидкость. Но физика ничего не говорит о том, как при этом не наглотаться ила и сохранить достоинство, — Итан нервно поправил мокрую светлую прядь, липнущую к соленому от пота лбу.

Без своей привычной синей рубашки, которую он «одалживал» у Альфреда последние месяцы, Итан чувствовал себя почти беззащитным. Его светлая кожа моментально розовела под лучами солнца, а худоба делала его похожим на неоперившегося птенца.

Альфред, который уже вовсю плескался рядом, вынырнул, откидывая назад мокрые темные волосы. Капли воды стекали по его загорелым плечам, подчеркивая их размах, а карие глаза весело блестели. Когда он увидел Итана — такого непривычно открытого и хрупкого — он на секунду замер. Взгляд Альфреда невольно скользнул по тонкой шее и ключицам друга. Он тут же поспешно отвернулся, делая вид, что ловит проплывающую мимо ветку, чувствуя, как лицо обдает жаром.

— Перестань бубнить, Принц, — Альфред рассмеялся, стараясь придать голосу привычную уверенность. — Просто доверься воде. И мне. Иди сюда, здесь уже по пояс, я тебя держу.

Он протянул руки, и Итан, помедлив, сделал пару шагов. Дно под ногами стало илистым и зыбким, он испуганно дернулся, тут же почувствовав на своей талии широкие ладони Альфреда.

— Тише, тише... — Альфред подхватил его, притягивая ближе. — Я здесь. Не отпущу.

Итан судорожно вцепился в талию Альфреда, и его пальцы почти сразу коснулись неровного шрама на его спине. Он мгновенно замер, его хватка стала мягче, почти невесомой. Несмотря на то, что всё давно зажило, Итан до сих пор относился к спине друга как к чему-то, что может разбиться от неосторожного вздоха.

— Тебе... не больно? — шепотом спросил Итан, едва касаясь кончиками пальцев старых отметин. — Вдруг вода слишком холодная и мышцы сведет? Может, нам стоит выйти?

— Итан, я в порядке, честное слово. Моя спина сейчас крепче, чем забор, сделанный Сией, — Альфред бережно перехватил руки Итана и положил их себе на плечи. — Давай, ложись на воду спиной. Я буду подпирать тебя. Просто расслабься.

— Расслабиться? — Итан нервно хихикнул, его зеленые глаза метались по водной глади. — Альфред, я сейчас чувствую себя как топор, который пытается убедить всех, что он — кувшинка. Мои кости весят больше, чем вся твоя уверенность. А если под нами проплывет гигантский сом и решит, что я — десерт?

Альфред не выдержал и по-доброму расхохотался, отчего по воде пошли круги.

— Если сом решит тебя съесть, он сначала подавится твоим упрямством! А ну, отставить панику. Смотри на облака. Они похожи на... вон то, смотри, вылитый Тоби в своих кроличьих ушах.

Итан невольно взглянул вверх, представив Тоби в виде облака, и прыснул. Напряжение в его плечах наконец начало таять. Когда он медленно лег на поверхность, поддерживаемый лишь ладонями Альфреда под лопатками, мир вдруг изменился. Исчез страх, осталось только бесконечное синее небо и ощущение тепла чужих рук, которые были единственным надежным якорем.

— Вот так... молодец, — голос Альфреда звучал совсем рядом, мягко и успокаивающе. — Дыши ровно.

Альфред смотрел на Итана — на его светлые мокрые ресницы, на то, как он наконец-то перестал дрожать. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно.

— Ты плывешь, Итан, — прошептал Альфред, и Итан, открыв глаза, впервые за долгое время по-настоящему, открыто и счастливо улыбнулся другу.

Итан медленно опустил ноги на дно, чувствуя под пальцами податливый ил. Несмотря на то что он только что «плыл», сердце всё еще колотилось о ребра, как пойманная птица. Он сделал шаг к Альфреду и, не раздумывая, уткнулся лбом в его плечо, обхватив друга руками. Это было не просто объятие — Итан словно пытался спрятаться за Альфредом от этой огромной сверкающей воды, от слепящего солнца и от собственного страха потерять контроль.

Альфред замер, ощущая кожей прохладные капли воды, стекающие с волос Итана, и его судорожный выдох. Он осторожно прижал друга к себе, положив подбородок ему на макушку. В этот момент ему было абсолютно всё равно, видит их кто-то с берега или нет.

— Спасибо тебе, — приглушенно проговорил Итан в мокрое плечо Альфреда. Голос его слегка подрагивал. — Но, если честно... я всё еще боюсь. Немного. Глупо, да? После всего, что было... бояться какой-то воды.

Альфред чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть в серьезные зеленые глаза своего Принца. Он мягко улыбнулся и убрал мокрую светлую прядь с лица Итана.

— Ничего страшного, Итан. Совсем не глупо, — тихо ответил он. — Нам не нужно покорять воду за один день. У нас еще всё лето впереди. Будем заходить по миллиметру, если захочешь. Я никуда не тороплюсь.

Итан посмотрел на него, и в этом взгляде отразилось такое облегчение, будто Альфред только что пообещал ему не просто научить плавать, а защитить от всего мира.

Когда они наконец выбрались на берег, Итан потянулся к своей синей рубашке, оставленной на прогретом камне, но едва ткань коснулась его плеч, он непроизвольно шикнул и отпрянул.

— Ой... — Итан осторожно повел плечами. — Кажется, солнце сегодня было ко мне не слишком милосердным.

Альфред подошел ближе и присвистнул. Плечи и спина Итана, обычно бледные, теперь приобрели оттенок спелого томата. Контраст с его светлыми волосами был почти комичным, но Итану было явно не до смеха — кожа горела.

— Принц, да ты поджарился, — Альфред с сочувствием покачал головой. — Я же говорил, сиди в тени, пока я ныряю.

— Ничего, — пробормотал Итан, осторожно притрагиваясь к ключице. — Я читал в одной старой повести, что в таких случаях помогает холодная сметана. Должно быть, у Бабушки Рико в погребе найдется пара банок. Она снимет жар и создаст защитный слой.

Альфред нахмурился и легонько перехватил руку Итана, не давая ему растирать покрасневшую кожу.

— Какая еще сметана, Итан? Ты ее еще сахаром посыпь, — Альфред фыркнул, но в глазах его читалась тревога. — Бабушка за такое по рукам надает. Сметана только забьет поры, кожа перестанет дышать, и ты вообще спать не сможешь. Иди-ка ты лучше сразу к Брайану или к самой Бабушке. У них есть специальные заживляющие мази на травах — прозрачные такие, они и холодок дадут, и лечат по-настоящему.

Итан скептически приподнял бровь:

— Ты уверен? В книгах писали про сметану...

— В книгах много чего пишут, — Альфред осторожно помог Итану стянуть рубашку обратно. Ткань неприятно цепляла горящую кожу, и Итан невольно поморщился, чувствуя каждое прикосновение. — А я на своем опыте знаю: после сметаны ты будешь пахнуть как прокисший пирог, а болеть будет так же. Пошли домой, «ученый». Будем тебя спасать проверенными методами.

Итан уже открыл рот, чтобы привести еще парочку исторических аргументов в пользу кисломолочных продуктов, но Альфред вдруг рванул в прибрежные заросли. Через секунду он вернулся, триумфально размахивая огромным, размером с добрый поднос, листом лопуха на длинном стебле.

— Вот, — Альфред торжественно вручил растение другу. — Держи над собой. Пока дойдем до Дома, солнце тебе последние плечи дожарит, а надевать ничего не смей — только кожу травмируешь. Лопух прохладный, тень дает отличную. Считай, что это твой персональный зонтик, специально для особо важных особ.

Итан озадаченно принял тяжелый, сочный лист. Вид у него был комичный: босой, обгоревший парень со светлыми растрепанными волосами, который серьезно вышагивает по тропинке, неся над собой гигантский лист.

— Ну и как я выгляжу? — ворчливо спросил Итан, стараясь, чтобы широкая тень от лопуха накрывала его покрасневшие плечи.

Альфред, шедший чуть позади, залюбовался тем, как солнечный свет пробивается сквозь зеленую плоть листа, окрашивая кожу Итана в мягкий изумрудный оттенок. В этом была какая-то странная, природная красота.

— Выглядишь как настоящий Принц - Ваше Высочество, которое решило совершить инкогнито-прогулку по лесам, — Альфред тепло усмехнулся. — Идем, Принц, а то Брайан нас обоих на сметану пустит, если ты получишь тепловой удар.

Итан послушно побрел вперед, чувствуя, как от лопуха действительно веет приятной сырой прохладой, а заботливый тон Альфреда грел его куда сильнее, чем июльское солнце.

* * *

Полдень в июле — это время, когда даже огородные пугала кажутся уставшими от зноя. Воздух дрожал над грядками, пахло нагретой землей, укропом и горьковатой полынью. Авелин, в своей широкой соломенной шляпе, из-под которой выбились непослушные пряди, уверенно расправлялась с сорняками на грядке с томатами.

Она выпрямилась, чтобы перевести дух, и ее взгляд упал на Брайана. Доктор, в своей неизменной светлой рубашке (которая, вопреки всем законам природы, до сих пор оставалась подозрительно чистой), замер над морковью. Он не просто полол — он проводил микрохирургическую операцию.

Брайан держал два пальца у основания крошечного ростка, а другой рукой, вооружившись маленьким садовым ножиком, аккуратно подрезал корень сорняка под определенным углом.

— Брайан, — Авелин подавила смешок, вытирая лоб тыльной стороной ладони, испачканной в земле. — Ты его оперируешь или всё-таки пропалываешь?

Брайан вздрогнул и обернулся, поправляя очки, которые то и дело сползали на кончик носа от жары.

— Авелин, видишь ли, корневая система моркови на данном этапе крайне уязвима. Если я применю грубую силу, — он выразительно посмотрел на её кучу выдранной травы, — я могу создать микротрещины в основном корнеплоде, что приведет к деформации или, хуже того, к гниению из-за почвенных бактерий.

— Это морковь, Брайан, а не открытый перелом, — она всё-таки рассмеялась, подходя ближе. — Ты так до зимы одну грядку чистить будешь. Смотри, это делается вот так.

Она решительно запустила руку в землю, и одним точным, уверенным движением выдернула пучок сорняков, оставив ровный ряд моркови нетронутым. Брайан даже зажмурился, словно ожидал, что грядка сейчас вскрикнет от боли.

— Видишь? Жива, — Авелин задорно улыбнулась. — Тебе нужно быть проще с землей. Она не любит лишних церемоний.

Брайан вздохнул, опуская свой «скальпель». Он присел на край деревянного короба грядки, глядя на свои руки — длинные, тонкие пальцы пианиста или хирурга, которые сейчас были в черноземе.

— Боюсь, «проще» — это не то, чему меня учили с детства, — тихо сказал он, и в его голосе проскользнула неожиданная грусть. — В доме моих родителей даже чай подавали так, будто это священный ритуал, требующий идеальной осанки и знания родословной всех присутствующих.

Авелин замерла, уловив момент. Она присела рядом, сняла шляпу и подставила лицо легкому ветерку.

— Расскажешь? — мягко спросила она. — Ты ведь никогда не говорил о том, откуда ты. Мы знаем Брайана-доктора, который спас Альфреда и заботится о Фриде. Но кто был тем мальчиком, которому запрещали горбиться за чаем?

Брайан долго молчал, рассматривая горизонт.

— Мой отец был ведущим хирургом в столице, — наконец начал он, и его манеры невольно стали чуть более чопорными. — Огромный дом, штат прислуги, библиотека, в которой можно было заблудиться. Я должен был стать «золотым продолжением» династии. Мое обучение стоило столько, сколько всё наше поселение не заработает и за десять лет.

Авелин слушала, затаив дыхание. Она и раньше подозревала, что за его безупречной вежливостью скрывается нечто подобное, но услышать это было совсем другое.

— Почему ты молчал об этом? — спросила она. — Стеснялся?

— Наоборот, — Брайан грустно улыбнулся и посмотрел на Авелин. — Я боялся, что если вы узнаете, то перестанете видеть во мне просто человека. Но правда в том, что от того «господина из столицы» давно ничего не осталось, кроме манер, которые въелись в кости.

Он замолчал, и Авелин заметила, как он невольно сжал пальцы, будто защищаясь от холода, которого не было в этот июльский полдень.

— Был пожар, Авелин, — тихо продолжил он. — В те годы, когда мир начал рушиться, огонь не разбирал, где трущобы, а где поместья. Мой дом, библиотека, инструменты отца — всё превратилось в пепел за одну ночь. Родители так и не смогли оправиться от этого удара... они ушли вслед за своим миром. Я остался один, с дипломом врача, который в одночасье стал просто куском бумаги.

Авелин слушала, и в её сердце что-то болезненно сжалось. Она вспомнила, как Трисс говорила о нём — «недостойный».

— Вот почему родители Трисс были так против вашего брака? — догадалась она. — Для них ты стал «падшим» аристократом? Врачом без клиники и наследства?

Брайан горько усмехнулся, глядя на свои руки в земле.

— Именно. Для таких, как они, бедность — это заразная болезнь. Они видели во мне не человека, который может спасти жизнь их дочери, а неудачника, который не уберег семейное состояние. Трисс... она пыталась бороться, но в итоге выбрала комфорт и спокойствие. И я её не виню. Чтобы жить в Доме и растить чужих детей, нужно иметь сердце побольше, чем то, что помещается в тесный корсет.

Авелин накрыла его ладонь своей — теплой, пахнущей травой и настоящей жизнью.

— Знаешь, — мягко сказала она, — Бабушка Рико как-то упоминала фамилию твоего отца. Говорила о великом хирурге из столицы с таким почтением, будто он был легендой. Если бы она знала, что его сын сейчас помогает мне воевать с морковью...

Брайан поднял глаза, и в них впервые за долгое время не было тени прошлого.

— Надеюсь, она бы им гордилась, — ответил он. — Потому что я впервые чувствую, что я на своем месте. Здесь, с тобой... с вами всеми. Без фамильного герба, но с чем-то гораздо более важным.

Авелин улыбнулась, и на мгновение зной перестал быть тягостным. Брайан проделал гораздо более длинный путь, чем просто дорогу от города до их поселения. Он буквально прошел путь от пепла к жизни.

* * *

Солнце припекало, но на заднем дворе Дома, под навесом, было хорошо. Эмма и Фрида устроились на длинной деревянной скамье за общим столом. Стол был завален охапками полевых цветов: лиловые шарики клевера, белоснежные зонтики тысячелистника, ярко-желтые пуговки пижмы и высокие, хрупкие стебли колокольчиков.

Посреди этого цветочного хаоса, прямо на ворохе ромашек, развалился Мартин. Рыжий, пушистый и неприлично толстый кот всем своим видом показывал, что он тут — главный экспонат. Он лениво щурился на пролетающих мух и подставлял солнечному лучу свой необъятный бок.

— Подвинься, Ваше Величество, — Эмма легонько подтолкнула кота локтем, отвоевывая место для васильков. — Ты мне весь венок помнешь.

Мартин только недовольно дернул ухом и даже не открыл глаза. Фрида тихонько фыркнула, прикрыв рот ладонью. Она протянула руку и запустила пальцы в густую рыжую шерсть на загривке кота. Мартин тут же включил свое низкое, утробное мурчание, от которого столешница едва заметно вибрировала.

Эмма сосредоточенно крутила в руках стебель подорожника.

— Ты вот умеешь их завязывать так, чтобы они не разваливались? У меня вечно получается какой-то веник, а не корона.

Фрида отложила свой венок. Её пальцы задвигались быстро и ловко. Она показала: «Надо брать по три стебля и переплетать косой, как волосы». Она взяла несколько ромашек и медленно, чтобы Эмма успела рассмотреть, сделала несколько витков.

— А-а, — Эмма придвинулась ближе. — Поняла. У меня просто терпения не хватает. Авелин говорит, что я как стихийное бедствие — сначала делаю, потом думаю.

Фрида улыбнулась. Она снова задвигала руками, указывая на Мартина, а потом на Эмму: «Кот тоже сначала прыгает, а потом смотрит, куда попал».

— Эй! Ты сейчас сравнила меня с этим рыжим мешком? — Эмма притворно возмутилась, но тут же рассмеялась. — Хотя, доля истины в этом есть, я тоже рыжая.

Они посидели в тишине, нарушаемой только жужжанием насекомых и мурчанием кота. Фрида вдруг замерла. Она внимательно посмотрела на Эмму, потом перевела взгляд на свои руки, сжимающие цветы. Её плечи напряглись. Она глубоко вдохнула, будто собиралась прыгнуть в холодную воду.

Фрида коснулась руки Эммы, привлекая внимание. Она указала пальцем на свои губы, а потом — на горло. Лицо её стало сосредоточенным.

— Хочешь что-то сказать? — Эмма отложила цветы. Она знала, как тяжело Фриде даются попытки издать хоть какой-то звук.

Фрида кивнула. Она зажмурилась, и Эмма увидела, как на её шее напряглись связки. Воздух из легких выходил с трудом, с каким-то натужным свистом.

— Э... — наконец вырвалось у неё. Звук был тихим, сиплым, похожим на скрип старой двери. — М... а...

Это было едва слышно, но имя прозвучало. Эмма замерла, боясь даже вздохнуть. Она смотрела на Фриду, которая теперь сидела раскрасневшаяся и тяжело дышала, словно после долгого бега.

— Получилось! — шепотом воскликнула Эмма, и её глаза радостно блеснули. — Фрида, ты это сделала!

Фрида открыла глаза. В них читался испуг, смешанный с гордостью. Она быстро замахала руками: «Скрежещет. В горле будто песок. Некрасиво».

— Да брось ты, — Эмма решительно тряхнула головой и накрыла руку подруги своей ладонью. — Для первого раза — это просто победа. Если хочешь, будем тренироваться каждый день здесь, пока никто не видит. Только я, ты и этот пушистый кот.

Фрида посмотрела на Мартина, который в этот момент зевнул, демонстрируя внушительную розовую пасть, и наконец расслабилась. Она благодарно сжала руку Эммы.

— Ладно, — Эмма снова потянулась к василькам. — Давай доплетать. А то Бабушка Рико скоро позовет ужинать, а мы еще не в образе лесных принцесс. Ну, или лесных разбойниц, это уж как получится.

Фрида кивнула и снова принялась за работу. Тишина на заднем дворе Дома больше не была пустой — теперь в ней поселилось новое, едва слышное эхо их общего секрета.

* * *

Закат в июле был густым и вязким, как вишневый клей на коре. В глубине сада, под старой, коренастой яблоней, было уже совсем сумрачно. Здесь, среди переплетенных корней и высокой травы, стоял простой камень, почти скрытый листвой.

Авелин шла впереди. В её руках было маленькое, почти невесомое соцветие синей гортензии — единственный цветок, который она позволила себе срезать с куста в своей комнате. Брайан следовал за ней, стараясь не наступать на падалицу, которой уже был усыпан сад.

Подойдя к дереву, Авелин на мгновение замерла. Раньше её привычным ритуалом было сесть на скамью, прислониться спиной к холодному камню и замереть, срастаясь с этой неподвижностью. Но сегодня ей не хотелось чувствовать этот холод за плечами. Сегодня ей не нужно было каменное плечо.

Она решительно опустилась прямо на траву перед надгробием. Земля, укрытая тенью яблони, была еще теплой. Авелин положила гортензию на плоский камень и несколько секунд просто смотрела на синие лепестки, которые в сумерках казались почти черными.

— Раньше я приходила сюда, потому что мне казалось, что только ты можешь меня выслушать, — тихо начала Авелин, не оборачиваясь. — Я рассказывала тебе про детей, про крышу, которая течет, про то, как Бабушка Рико устает... Мне казалось, что тебе нужно знать, что Дом всё еще стоит. Что мы справляемся.

Брайан остановился чуть поодаль, давая ей пространство, но Авелин жестом пригласила его присесть рядом. Он опустился на траву, вытянув свои длинные ноги, и этот простой, почти домашний жест окончательно разрушил атмосферу кладбищенской торжественности.

— Я ведь представляла тебя ей, Брайан, — она слабо улыбнулась, глядя на камень. — Рассказывала, что у нас появился доктор. Мужчина с очень чистыми руками и грустными глазами, который умеет чинить даже самые безнадежные раны.

Брайан смотрел на надгробие Лавены. Он знал историю этой женщины — не парадную, а настоящую, полную горечи и сломанных судеб.

— Но сегодня я пришла сказать другое, — Авелин подняла голову и посмотрела на Брайана. В её взгляде не было сомнений. — Мама, я хочу представить его тебе по-другому. Это не просто наш доктор. Это человек, которого я люблю.

Слово «люблю» повисло в неподвижном вечернем воздухе. Брайан почувствовал, как сердце отозвалось на него коротким, сильным толчком. Он медленно накрыл ладонь Авелин своей, чувствуя мягкость травы под их руками.

— Я знаю, что ваша жизнь была холодной, Лавена, — негромко произнес Брайан. — И я знаю, что Авелин слишком долго несла этот холод в себе, пытаясь отогреть весь Дом.

Он осторожно накрыл ладонь Авелин своей.

— Она была для вас единственным светлым пятном, и я обещаю, что это пятно никогда не погаснет. Я здесь не для того, чтобы занять чьё-то место. Я здесь, чтобы ей наконец было на кого опереться, когда она решит просто закрыть глаза и отдохнуть.

Авелин прислонилась плечом к плечу Брайана. Она почувствовала невероятное облегчение — будто она только что выдохнула воздух, который держала в легких годами. Лавена была её матерью, но Брайан стал её глотком свежего воздуха, её настоящим, в котором больше не было нужды искать утешения у камней.

— Кажется, она услышала, — прошептала Авелин. — Теперь я чувствую, что могу просто... уйти обратно в Дом. К свету. К детям. С тобой.

Брайан помог ей подняться. Они еще мгновение постояли под яблоней, пока первый сверчок не завел свою скрипучую песню в траве. Авелин больше не чувствовала одиночества, которое раньше пригоняло её сюда.

Они пошли к Дому, и свет из окон кухни, где Бабушка Рико уже наверняка заваривала вечерний чай, казался им обоим самым правильным ориентиром. Прошлое осталось под яблоней, укрытое синим соцветием гортензии, а впереди было лето, которое они больше не боялись проживать вместе.