23. Тяжести и переезды

Поселение осталось позади, скрытое туманами, а город встретил Брайана непривычным гулом. Вместо тишины — дробный стук копыт по брусчатке, скрип каретных колес и выкрики разносчиков газет. Брайан приехал в город на телеге, но перед визитом в «Золотой Лев» успел привести себя в порядок. Сейчас, стоя перед фасадом ресторана, он выглядел безупречно: строгий темно-серый костюм сидел на нем идеально, а едва уловимый аромат дорогого одеколона с нотками кедра и бергамота надежно скрывал привычные запахи аптечных трав. Брайан не был бедным сельским лекарем и умел носить дорогие вещи с достоинством, но даже этот лоск не избавлял его от чувства, что он надел парадный мундир перед входом на вражескую территорию. В этом блеске, среди накрахмаленных воротничков и фальшивых улыбок, он всё равно чувствовал себя чужаком, чьё сердце осталось в тишине и искренности Дома.

Ресторан «Золотой Лев» оправдывал своё название с какой-то монументальной, подавляющей роскошью. Внутри было душно и темно: высокие окна были занавешены тяжелыми портьерами из темно-красного бархата, которые почти не пропускали дневной свет, создавая иллюзию вечного вечера. Воздух казался густым от запаха дорогого табака, выдержанного коньяка и воска сотен свечей, горевших в бронзовых канделябрах. Под ногами расстилались ковры, крадущие звук шагов, а стены, обшитые темными деревянными панелями, словно впитывали в себя любые лишние разговоры.

Оливер сидел во главе стола, по-хозяйски изучая меню. Он выглядел безупречно — ни одна складка на его дорогом костюме не выдавала того напряжения, которое царило в их семье.

— Брайан, ты вовремя, — Оливер кивнул, не поднимая глаз от карты вин. — Мы как раз переходим к основным блюдам. Попробуй эту утку с цедрой померанца. Шеф-повар клянется, что это рецепт прямиком из имперского Веспера.

Трисс сидела по правую руку от мужа. Она выглядела как фарфоровая кукла, которую слишком долго держали на холоде. Несмотря на искусно нанесенный макияж и яркие губы, её кожа казалась серой, почти прозрачной. Она надела закрытое платье из тяжелого шелка с длинными, облегающими рукавами — Брайан понимал, что под этой тканью она прячет не только свою худобу, но и саму возможность случайного прикосновения к живой коже. Она почти ничего не ела, лишь изредка делала крошечный глоток воды, глядя в пространство перед собой.

— Мы обсуждали оформление банкетного зала, — Оливер наконец отложил меню и облокотился на стол. Его глаза азартно блеснули. — Я решил, что там всё должно быть иначе, чем здесь. Никакого полумрака. Я хочу бело-золотую гамму. И побольше отражающих поверхностей. Зеркала во всю стену, полированная медь, хрусталь... Свет должен слепить, Брайан. Каждый гость должен чувствовать, что он попал в сокровищницу.

Оливер сделал глоток вина и прищурился, словно уже видел эту картину перед собой.

— Дресс-код будет строгим: только черный и золотой для приглашенных, — Оливер сделал глоток вина и прищурился, словно уже видел эту картину перед собой. — Представь, как эффектно это будет смотреться на фоне белых лилий. Я уже заказал несколько сотен букетов. Весь торжественный зал будет буквально залит их ароматом. Тебе не кажется, что это... величественно?

Брайан выпрямился, стараясь сохранить на лице маску вежливого одобрения, хотя внутри у него всё сжалось от холодного гнева. «Белые лилии», — эхом отозвалось в его голове. Он отчетливо помнил, как во время одного из прошлых визитов намеренно обронил, что Трисс предпочитает желтые лилии — теплые, живые, солнечные. Оливер либо пропустил это мимо ушей, либо, что вероятнее, просто счел вкус невесты недостаточно «величественным» для своего триумфа.

— Пожалуй, Оливер, — произнес Брайан вслух, стараясь игнорировать то, как навязчиво тот планирует каждую деталь их будущего «спектакля». — Главное, чтобы за всем этим блеском не потерялись сами виновники торжества.

Когда Оливер отвлекся, подзывая официанта, чтобы уточнить детали подачи десерта, Брайан чуть подался вперед. Его рука на мгновение коснулась края стола рядом с неподвижной ладонью Трисс.

— Все под контролем, — прошептал он, и его голос был тише шелеста салфеток. — Посмотри на меня, Трисс. Нужно лишь немного потерпеть. Еще совсем чуть-чуть.

Трисс подняла на него взгляд — на долю секунды маска безразличия треснула, и в её глазах промелькнул первобытный ужас, смешанный с отчаянной надеждой. Она едва заметно, почти судорожно кивнула, прежде чем снова превратиться в застывшую статую.

— Брайан, так что ты думаешь насчет шампанского? — голос Оливера заставил их обоих вздрогнуть. — Мне кажется, вот это из южных провинций будет слишком банально для такого случая, не находишь?

Брайан выпрямился, снова надевая маску вежливого гостя и поправляя воротник рубашки, который в этой тяжелой атмосфере ресторана казался тесноватым.

— Давай посмотрим, что еще может предложить этот погреб, Оливер. Мы ведь здесь именно для того, чтобы выбрать лучшее.

* * *

В то время как Брайан задыхался в тяжелых интерьерах города, задний двор школы в поселении дышал полной грудью. Старые раскидистые деревья бросали кружевную тень на молодую траву, где, сбившись в кучу, расположились восемь учеников. Воздух был наполнен ароматом цветущей вишни и свежести. Самый младший, Тоби, которому едва исполнилось семь, то и дело заваливался на бок, пытаясь поймать пальцами пролетающих мимо шмелей, в то время как старшие ребята во главе с Эммой старались сохранять чинность и серьезность, подобающую настоящему уроку.

Авелин вышла на середину импровизированного круга, поправляя выбившийся локон. Её голос, мягкий и чистый, казался естественным продолжением шелеста листвы над головами детей.

— Сегодня у нас не совсем обычное занятие, — начала она, одарив каждого подбадривающей улыбкой. — Мы с вами часто говорим о том, как важно уметь слышать друг друга. Но иногда слова просто не нужны. Сегодня Фрида, Альфред и Итан покажут вам, как можно говорить не только голосом, но и сердцем. И руками.

Дети переглянулись. Среди старших мальчишек пробежал смешок, а Томми — тот самый, чей запас вопросов был поистине неисчерпаем — тут же вскинул руку, едва не ткнув пальцем в глаз сидящему рядом товарищу.

— Авелин! — выпалил он, не дожидаясь разрешения. — А почему Фрида не может просто всё записывать? Ну, на бумажке? Это же быстрее! А если у неё вдруг закончатся чернила? Или если поднимется сильный ветер, вырвет листок и унесет его в самую чащу? Его что, лесные волки читать будут? Или медведь? Медведи вообще умеют читать почерк Фриды?

Авелин набрала в легкие воздуха, готовая привычно и терпеливо разложить по полочкам теорию о «медведях-грамотеях» и удобстве общения, но Итан опередил её. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как предательски увлажнились ладони от взглядов стольких пар глаз. Но Альфред, стоявший плечом к плечу, незаметно для остальных крепко сжал его локоть. Это мимолетное, твердое прикосновение подействовало лучше любого успокоительного — Итан ощутил под ногами твердую почву.

Фрида выступила следом. Она выглядела удивительно спокойной в своем простом платье, залитом солнечными пятнами. Её пальцы взлетели, быстро и изящно складываясь в замысловатую фигуру.

— Она говорит: «Привет, я очень рада вас видеть», — спокойно и размеренно перевел Альфред. Он посмотрел прямо на Томми, и в его глазах промелькнула добрая искра. — Попробуйте повторить за ней. Видишь, Томми, это как секретный шифр, понятный только своим. Его не украдет ветер, и волки его ни за что не подслушают. Это магия, которая всегда остается при тебе.

Томми на мгновение замер, переваривая услышанное, и его маленькие пальцы сами собой дернулись, пытаясь изобразить увиденное «приветствие».

Дети зашевелились, с сопением и кряхтением пытаясь согнуть пальцы в непривычные фигуры. Кто-то хихикал, кто-то сдавался на полпути, и в воздухе всё еще витал легкий душок скепсиса — для деревенских сорванцов это всё еще походило на очередную «школьную выдумку». Но всё изменилось, когда Итан заговорил о деле. Его голос, поначалу тихий, внезапно окреп и налился силой, а в глазах зажегся тот самый яростный творческий огонь, который когда-то заставил ожить тени на старой простыне.

— Помните сказку о Принце и Строителе, которые воздвигли замок из чистого света? — спросил Итан.

Двор мгновенно притих. Даже Тоби перестал мучить шмеля и во все глаза уставился на Итана. Воспоминание о том вечере, когда обычные тени превратились в чудо, было еще слишком свежим.

— Мы решили поставить новый спектакль, — продолжил Итан, делая шаг к ребятам. — Это будет история о Принцессе, которая живет в таинственном Замке Тишины. Весь мир вокруг считает, что она заколдована злой ведьмой или тяжело больна, потому что никто не слышит её голоса. Но на самом деле она вовсе не заколдована. Она просто ждет. Ждет тех, кто окажется достаточно смелым и мудрым, чтобы выучить её особенный язык.

Итан обвел ребят взглядом, и теперь его слушали с тем самым жадным, почти благоговейным вниманием, какое бывает только у детей, которым пообещали вход в тайную комнату.

— Нам нужны придворные, которые сначала будут сомневаться в ней, — он подмигнул Томми, — и нам нужны лесные жители, верные друзья. У каждого из вас будет своя роль. И каждого — я обещаю — мы научим говорить руками так красиво и ясно, чтобы это понял даже самый последний стражник на самой высокой башне замка. Мы не просто будем играть, мы будем учить этот секретный язык все вместе.

— Я! — Эмма вскинула руку так резко, что её рыжие косички смешно подпрыгнули. — Я хочу быть в замке! Ну, или самой близкой подругой Принцессы! Можно мне роль, где нужно очень много показывать руками? Смотрите, я уже запомнила, как будет «солнце»!

Она вскочила и с поразительной для первого раза точностью повторила плавное, раскрывающееся движение пальцев, которое только что видела у Фриды. Сама Фрида, до этого стоявшая неподвижно, восторженно закивала и захлопала в ладоши, и её безмолвная радость была красноречивее любого крика.

Энтузиазм Эммы оказался подобен лесному пожару. Сдержанность старших мальчишек смыло волной любопытства.

— А как будет «корона»? — выкрикнул кто-то с заднего ряда. — А «тайна»? Покажите «тайну»! — А «сражение» можно показать без меча?

Двор наполнился радостным гулом и мельканием ладоней. Дети вскакивали с мест, пробуя новые движения, словно примеряли на себя невидимые наряды. В это мгновение, глядя на лес взлетающих в небо маленьких рук, Итан почувствовал странный трепет: их маленькая армия для штурма Замка Тишины была готова. И оружием в этой битве должны были стать не мечи, а понимание.

Тоби, который до этого сидел тише всех, вдруг снова поднял руку, преданно глядя на учительницу.

— Авелин! — его голосок прозвучал тонко и очень серьезно. — А если я буду играть лесного зайца... ну, самого маленького и храброго... мне тоже надо будет показывать «солнце»? Или у зайцев есть свой, морковный язык?

Авелин не выдержала и тихо рассмеялась, притягивая малыша к себе и взъерошивая его волосы.

— У зайцев в нашем спектакле самые важные слова, Тоби. И «солнце» они показывают ярче всех, — она подняла взгляд на Итана и Фриду.

Фрида стояла в самом центре этого хаоса, и её лицо, обычно бледное и застывшее, теперь светилось. Она больше не была «той странной девочкой, которая молчит». Она была Принцессой, чей язык внезапно захотели выучить все. На этом залитом предвечерним солнцем дворе, среди детского смеха и неумелых жестов, стена отчуждения, которую Фрида годами выстраивала вокруг себя, начала медленно, кирпичик за кирпичиком, осыпаться в мягкую траву.

* * *

Переезд Дорис не занял много времени — за годы жизни с Калебом она привыкла, что личных вещей должно быть ровно столько, сколько можно унести в одном узле, если придется бежать среди ночи. Но один предмет мебели требовал особой осторожности. Тяжелую колыбель из темного дерева, которая последние недели стояла в комнате Бабушки Рико, Альфред и Итан переносили вдвоем.

Когда они свернули к дому Дорис, Итан вдруг непроизвольно замедлил шаг. Воздух в легких внезапно превратился в колючее стекло. Его взгляд, словно примагниченный, замер на деревянных ступенях крыльца. На мгновение реальность поплыла: знойный июньский день померк, и он снова увидел ту страшную картину. Вот Альфред летит вниз, вот его тело с глухим, костистым звуком ударяется о край тяжелого корыта... Итан почти физически почувствовал ту боль, которую причинил его отец. Калеб не просто столкнул человека, он попытался сломать то немногое светлое, что было в жизни Итана.

Альфред, шедший впереди, прошел по тем же ступеням почти не глядя. Лишь когда он переступал порог, его плечо чуть дернулось, а лицо на секунду исказила тень гримасы — фантомное воспоминание в пояснице отозвалось тупой волной. Шрам под рубашкой давно затянулся, но память тела была куда долговечнее кожи.

— Давай сюда, в маленькую комнату, — тихо скомандовал Альфред, кивнув на дверь будущей детской.

Малышка в колыбели проснулась и начала капризно хныкать. Дорис, вошедшая следом с узлом белья, потянулась к ней, но Альфред мягко преградил ей путь.

— Отдыхайте, Дорис. Вы за сегодня и так налетались, — он улыбнулся, и эта улыбка была удивительно спокойной. — Идите с Итаном, осмотрите дом, проверьте, как там окна после ремонта. А я пока попробую её уложить.

— Ты уверен, Альфред? — Дорис с сомнением посмотрела на его широкие ладони. — Она сейчас разойдется, не успокоишь.

— Обижаете, — хохотнул Альфред, аккуратно качнув колыбель. — У меня огромный опыт. Фрида ведь родилась на десять минут позже меня, так что я начал работать «нянькой» раньше, чем научился ходить сам. Мы с ней быстро договоримся.

Дорис негромко рассмеялась, благодарно кивнув ему, и они с Итаном вышли в гостиную, заставленную коробками.

Но как только дверь в детскую закрылась, мимолетное веселье испарилось, словно его и не было. Дорис начала разбирать сверток с детскими пеленками, но её пальцы заметно дрожали, цепляясь за грубую ткань. Она то и дело бросала взгляды на дверь, за которой затихло воркование Альфреда, и тишина в гостиной начала приобретать какой-то давящий, колючий оттенок.

— Итан... — она подняла на него глаза. В них не было привычной материнской мягкости, там застыл глубоко запрятанный, древний страх. Казалось, вместе с вещами они перевезли в этот дом и призрака Калеба. — Я ведь не слепая. Я вижу, как ты на него смотришь. И как он... как он замирает, когда ты просто входишь в комнату. Это ведь не просто дружба, правда?

Итан замер, так и не донеся стопку книг до полки. Кровь мгновенно хлынула к лицу, обжигая щеки и уши позорным, пунцовым жаром. Сердце испуганно забилось о ребра, как пойманная птица, которая в панике ломает крылья. Он не ожидал, что мать решится произнести это вслух здесь и сейчас.

— Я... я не знаю, мам, — прошептал он, едва шевеля онемевшими губами. Он опустил глаза, не в силах вынести её взгляда. — Просто рядом с ним... я впервые за всю жизнь чувствую себя в безопасности. Словно я наконец-то дома.

Дорис тяжело вздохнула, и этот звук был похож на надлом старого сухого дерева. Она подошла ближе и осторожно коснулась руки сына, но Итан вздрогнул. Он почувствовал, как напряжены её пальцы, как она едва сдерживает инстинктивное желание отстраниться.

— Я боюсь за тебя, — её голос сорвался на хрип. — Калеб... ты же знаешь, он бы уничтожил тебя за такое. Растоптал бы, не задумываясь. И я до смерти боюсь, что этот мир окажется таким же жестоким, как твой отец. Мне сложно это принять, Итан. По-настоящему сложно. Мой разум просто отказывается понимать, как это возможно... чтобы мужчина и мужчина...

Она замолчала, глядя на свои натруженные, потрескавшиеся руки. Итану в этот момент стало физически больно — едкий, липкий стыд заполнил горло, мешая дышать. Ему захотелось уменьшиться, исчезнуть, лишь бы не видеть этого разочарования на её лице. Это было хуже криков отца — тихое, вежливое неприятие самого родного человека.

— Но Альфред... — Дорис горько усмехнулась своим мыслям. — Он защитил нас. Он подставил спину там, где должен был стоять твой отец. Он надежный. Поэтому я обещаю тебе: я не буду мешать вам. Не буду лезть с расспросами или упреками. Но и одобрить это прямо сейчас... я не могу, сынок. Прости. Мне нужно время. Нужно привыкнуть к мысли, что у моего сына... совсем другая судьба. Не та, о которой я молилась.

Итан молча кивнул. Горло сдавило так, что он не смог бы выдавить ни звука, даже если бы от этого зависела его жизнь. Слова матери не были ударом наотмашь, но они возвели между ними тонкую, прозрачную и совершенно непроницаемую стену. Ощущение «праздника новоселья» рассыпалось в прах.

Он стал очень тихим. Весь остаток дня Итан двигался бесшумно, словно боялся потревожить воздух, а его молчание стало звенящим, тяжелым. Он механически расставлял посуду, стараясь не встречаться взглядом ни с матерью, ни — тем более — с Альфредом. Внутри него теперь росла глухая холодная пустота.

Когда последняя коробка была распакована, а колыбель замерла в тишине детской, Альфред подошел к Итану, вытирая руки о штанины. Его лицо раскраснелось от работы, а в глазах светилась та самая спокойная радость человека, который честно потрудился для близких.

— Ну, кажется, на сегодня всё, — негромко сказал Альфред, заглядывая Итану в лицо. — Ты как? Останешься здесь, помочь матери обустроиться на первую ночь, или пойдем домой?

Итан поднял взгляд на Дорис. Она стояла у окна, спиной к ним, и в её позе чувствовалась та же напряженность, что и во время их разговора. Остаться здесь значило провести всю ночь под гнетом этого вежливого неприятия.

— Я пойду с тобой, — быстро, почти испуганно ответил Итан. — Маме нужно отдохнуть, а мне... мне нужно сесть за сценарий.

Дорога к Семейному Дому казалась бесконечной. Они шли по узкой тропинке, окруженной стрекотанием цикад и запахом пыльной травы. Обычно в такие моменты Итан болтал без умолку, делясь идеями, но сейчас он словно лишился дара речи. Тишина, застывшая между ними, не была уютной — она была колючей и болезненной.

Альфред несколько раз бросал на него обеспокоенные взгляды. Наконец, он остановился и слегка коснулся плеча Итана.

— Эй, что случилось? Ты с того момента, как мы колыбель поставили, сам не свой. Из-за дома расстроился?

— Нет, — Итан выдавил из себя блеклую улыбку, не поднимая глаз. — Просто устал. Весь день на ногах, коробки эти... Голова немного гудит от суеты.

Альфред промолчал, внимательно изучая профиль друга. Он слишком хорошо знал Итана, чтобы поверить в простую усталость, но и давить не хотел. Он чувствовал, что Итан сейчас похож на натянутую струну, которая лопнет от малейшего лишнего движения.

— Понимаю, — мягко отозвался Альфред. — Слушай, хочешь поговорить об этом? Или просто помолчать вместе?

Итан на мгновение зажмурился. Предложение Альфреда было таким искренним, что к горлу снова подкатил комок стыда. Как он мог рассказать ему, что его собственная мать видит в их связи что-то пугающее и неправильное?

— Помолчать, — прошептал Итан. — Пожалуйста, давай просто помолчим.

Остаток пути они прошли в полном безмолвии. Как только они переступили порог Семейного Дома, Итан, не заходя в кухню, юркнул в их общую комнату. Он лихорадочно собрал со стола разрозненные листы с набросками сценария, едва не опрокинув чернильницу.

— Итан? — Альфред замер в дверном проеме, наблюдая за его суетливыми движениями. — Ты даже не поужинаешь?

— Нет, я в библиотеку, — бросил Итан, прижимая бумаги к груди, словно щит. — Хочу побыть в уединении. Мне нужно... нужно дописать финал первой части, пока мысли не улетели. Не жди меня, ложись.

Он проскользнул мимо Альфреда, стараясь не задеть его плечом, и скрылся в коридоре. Альфред остался стоять один, глядя в пустоту. Он чувствовал, как за этой внезапной тягой к творчеству Итан пытается спрятать что-то очень болезненное, к чему Альфреду пока не было хода.

* * *

Итан забаррикадировался в библиотеке Дома. Старые стеллажи, пахнущие кожей переплетов и вековой пылью, создавали иллюзию крепости, куда не могли проникнуть ни тревожные мысли о городе, ни тяжелый разговор с матерью. Это место всегда казалось ему вневременным пространством, где чужие истории могли на время заменить его собственную, ставшую вдруг слишком сложной.

Он пропустил ужин, лишь коротко крикнув через дверь Терену, что работа над сценарием не терпит отлагательств. Голос его прозвучал глухо и отрывисто, отсекая любые попытки завязать диалог. Ему жизненно необходимо было утонуть в вымышленном мире, где Принцесса и её друг понимали друг друга без слов, потому что в реальности слова всё только портили. Там, на бумаге, тишина была благословением и высшей степенью доверия, а не преградой, выросшей между ним и матерью.

Итан писал лихорадочно. Перо скрипело по бумаге, оставляя рваные чернильные следы, похожие на кардиограмму его собственного беспокойства. Он перечеркивал целые абзацы, вписывал новые реплики на полях, словно пытался запечатать свою боль внутри сюжета.

Но постепенно ярость творчества начала сменяться мертвенной усталостью. Буквы стали расплываться, превращаясь в неразборчивые тени, а веки налились свинцовой тяжестью. Свеча в медном подсвечнике почти догорела, она шипела и оплавлялась, пуская по столу длинные восковые слезы, застывавшие мутными пятнами. Тишина библиотеки, поначалу защищавшая его, теперь мягко, но настойчиво потянула его в сон. Наконец, силы окончательно покинули его, и голова Итана бессильно опустилась на сложенные руки, прямо поверх влажных от чернил листов.

Альфред нашел его, когда фитиль свечи уже едва теплился, выбрасывая в воздух тонкую струйку сизого дыма. Он замер в дверях, глядя на Итана — в этом тающем свете тот казался совсем хрупким, почти прозрачным, словно один из персонажей своих же сказок. Было видно, как он измотан: даже во сне между его бровями залегла глубокая, тревожная складка, а пальцы всё еще судорожно сжимали край исписанного листа.

— Глупый ты, — едва слышным шепотом выдохнул Альфред, чувствуя, как в груди что-то до боли сжимается.

Он не смог заставить себя разбудить его, не решился разрушить этот тяжелый, выстраданный покой. Осторожно, стараясь не делать резких движений и помня о заживающей пояснице, которая всё еще предательски ныла по утрам, Альфред шагнул вперед. Он подхватил Итана на руки единым, плавным движением. Тот оказался почти невесомым, словно состоял из одних только несбыточных мечтаний и книжных страниц. Почувствовав родное тепло, Итан во сне невнятно пробормотал что-то похожее на имя друга и лишь плотнее прижался щекой к груди Альфреда, бессознательно ища защиты. В этот момент Альфред готов был нести его так хоть через весь мир, не замечая никакой боли.

Принеся его в комнату, Альфред бережно опустил Итана на кровать, стараясь даже не дышать. В неярком лунном свете он заметил на щеке и ладони друга темные разводы — следы свежих чернил, которые Итан размазал, когда засыпал. Альфред бесшумно достал чистое полотенце, смочил его край в тазу с водой и вернулся к постели.

Он действовал с ювелирной точностью. Едва касаясь кожи, Альфред миллиметр за миллиметром смывал чернильные пятна с лица и пальцев Итана. Влажная ткань холодила кожу, но Итан лишь глубоко вздохнул, не размыкая век. Альфред замер, затаив дыхание, наблюдая, как разглаживается та самая морщинка между бровями. Когда кожа стала чистой, он еще несколько секунд просто смотрел на него, прежде чем укрыть одеялом до самого подбородка.

Утром Итан резко подскочил на кровати, озираясь с видом человека, который внезапно потерялся в пространстве. В голове всё еще стоял запах библиотечной пыли, но реальность была совсем иной: матрас рядом с его постелью оказался пустым, а в комнату бесцеремонно врывался яркий солнечный свет, в котором лениво танцевали золотистые пылинки.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Альфред — бодрый, уже умытый, с полотенцем, перекинутым через плечо. От него пахло свежестью и мылом.

— Доброе утро, Принц! — Альфред широко улыбнулся, и его глаза светились неприкрытым озорством. — Заспался ты сегодня. Сценарий сам себя не напишет.

Итан замер. Он недоверчиво посмотрел на свои ладони — они были чистыми, без единого чернильного пятна, — потом перевел взгляд на одеяло и снова на друга.

— Как я здесь оказался? — его голос еще охрип со сна, а в мыслях царил полный хаос. — Я же точно помню... я был в библиотеке... Перо, свеча... я уснул прямо на листах.

— Без понятия, — Альфред невинно пожал плечами, хотя в уголках его глаз заплясали те самые искорки, которые Итан уже научился узнавать. — Может, лесные феи сжалились над тобой? Или ты открыл в себе талант летать во сне? Бывает же такое — лунатизм на почве избытка вдохновения.

Итан замер на секунду, сопоставляя факты. В памяти всплыло странное, зыбкое ощущение тепла и мерного биения сердца под щекой. Лицо мгновенно вспыхнуло пунцовым цветом. Он вскочил с постели, едва не запутавшись в собственных ногах.

— Альфред! Ты с ума сошел?! — он почти сорвался на крик от гремучей смеси смущения и праведного гнева. — Твоя спина! Тебе нельзя поднимать ничего тяжелее кружки чая, Брайан ясно сказал избегать нагрузок, пока шрам окончательно не окрепнет! Ты зачем меня нес через весь дом?!

Альфред только весело рассмеялся, легко уворачиваясь от попытки Итана схватить его за плечо и «прочитать нотацию» поближе. Его смех был таким искренним и чистым, что Итану становилось всё труднее злиться по-настоящему.

— Не ворчи, Принц. Для «верного друга» из твоего спектакля это сущая ерунда. К тому же, ты не тяжелее охапки соломы, — Альфред подмигнул ему, уже стоя в дверях. — Идем на завтрак, а то Бабушка Рико решит, что ты заболел, и заставит пить свой знаменитый горький отвар. А это испытание похлеще, чем подъем тяжестей.

Итан остался стоять посреди комнаты, глядя на пустую дверь. Гнев медленно остывал, оставляя после себя щемящее чувство благодарности, которое он так и не решился облечь в слова. Стыд после разговора с матерью всё еще сидел где-то глубоко внутри, но теперь, в этом солнечном свете, он казался чуть менее невыносимым.