32. Звезды и кладовка

Тишина в комнате на втором этаже была тяжелой, пропитанной запахом гари, который, казалось, въелся Итану под самую кожу. За окном замер сентябрьский воздух, предвещая грозу, и это безветрие только усиливало духоту.

Итан не спал. Ему казалось, что стоит сомкнуть веки, как стены спальни снова начнут светиться оранжевым, а в горле запершит от невидимого дыма. Когда он в очередной раз резко сел на кровати, его дыхание было таким рваным и громким, что Альфред проснулся мгновенно.

— Нет... нет, стойте... — сорвалось с губ Итана. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь стряхнуть наваждение, где огонь пожирал его костюм, его сценарий и саму его жизнь.

Альфред поднялся с матраса одним плавным, мощным движением. Он не стал зажигать лампу — бледного лунного света хватало, чтобы видеть, как сильно дрожат плечи Итана. Альфред сел на край кровати, и под его весом матрас прогнулся.

— Итан, — позвал он тихо, но Итан не слышал, он всё еще был там, на пепелище своего дома.

Тогда Альфред осторожно, почти невесомо коснулся его колена через одеяло, а затем медленно перехватил его запястья, отнимая ладони от лица. Глаза Итана были полны слез, которые в полумраке казались темными пятнами.

— Альфред, я не могу... — всхлипнул Итан, и этот звук надломил что-то внутри Альфреда. — Я хочу всё отменить. Какой спектакль? Зачем всё это, если всё так легко сгорает? Я забуду слова, я просто упаду там, и все будут смотреть...

— Тш-ш-ш... — Альфред мягко перебил его, не давая панике разрастись. — Тише, Принц. Слушай мой голос.

Сейчас мир Итана разбит вдребезги, и слова о том, что всё ерунда, были бы ложью. Вместо этого он просто потянул его на себя.

Итан подался вперед, словно подкошенный стебель, и уткнулся лицом в плечо Альфреда. Сильные руки тут же сомкнулись вокруг него. Одной ладонью Альфред крепко прижал Итана к своей груди, давая почувствовать ритм собственного сердца — ровный, мощный, непоколебимый. Вторая рука легла на затылок Итана. Альфред начал медленно, почти ритмично гладить его по волосам, перебирая светлые пряди пальцами, пахнущими металлом и деревом.

— Плачь, если нужно. Я здесь. Я никуда не уйду, — шептал Альфред в самое ухо Итану. — Слышишь? Я твой щит. Никакой огонь сюда не проберется.

Итан зарыдал — открыто, горько, содрогаясь всем телом. Он вцепился в плечи Альфреда так сильно, что костяшки пальцев побелели. В этом плаче выходила вся боль этой ночи: страх за мать, ужас перед потерей дома и то ледяное одиночество, которое накрыло его на темной улице. А Альфред только крепче сжимал объятия, баюкая его, как что-то самое драгоценное.

— Сцена не обвалится, — продолжал Альфред, когда рыдания стали чуть тише. — Я лично проверял каждую доску. Я закрепил твой замок так, что его не сдвинет и ураган. А если ты замолчишь — я буду за кулисами. В одном шаге от тебя. Я знаю твою роль так же хорошо, как свою. Я шепну тебе каждое слово, Итан. Я буду твоим голосом, если твой вдруг пропадет.

Итан глубоко вздохнул, его плечи начали понемногу расслабляться под тяжелой ладонью Альфреда. Запах опилок и тепла, исходящий от друга, действовал лучше любого лекарства.

— Ты правда... выучил мои слова? — прошептал он, не отнимая лица от чужого плеча.

— Каждое из них, — Альфред чуть коснулся губами его виска, неосознанно, в порыве защиты. — Ты — лучший актер, которого видел этот Дом. И ты выйдешь туда не потому, что так надо, а потому, что ты сильнее этого пожара.

Итан отстранился совсем немного, чтобы взглянуть на него. Его лицо было мокрым и опухшим, но взгляд стал яснее. — Мне страшно засыпать снова. Мне кажется, я проснусь и снова увижу дым.

Альфред посмотрел на него — серьезно и бесконечно нежно.

— Спускайся ко мне. Здесь, на полу, места хватит. Перебирайся под моё одеяло. Я буду рядом, и если хоть одна тень пошевелится — она будет иметь дело со мной.

Итан кивнул, чувствуя, как липкий страх окончательно отступает перед этим спокойным напором. Он послушно слез с кровати и лег на матрас Альфреда. Тот укрыл его, тщательно подоткнув края одеяла, создавая подобие кокона, а затем лег сам, обнимая Итана со спины и притягивая его к себе.

— Всё хорошо, — пробасил Альфред, и Итан почувствовал, как вибрация этого голоса передается ему. — Спи, Принц. Я здесь.

В тепле этих рук, чувствуя спиной мерное биение сердца своего «рыцаря», Итан наконец-то почувствовал, как тяжесть покидает его веки. Он заснул мгновенно — глубоким, чистым сном, в котором не было места огню. А Альфред продолжал лежать в темноте, оберегая этот сон и чувствуя, как его собственная рука невольно сжимается в тот самый жест, который он показал Итану вчера — «всё хорошо».

* * *

Классная комната в Семейном Доме гудела, как растревоженный улей. Парты, сдвинутые к стенам, освободили место для подмостков, которые Альфред собрал и отполировал с такой тщательностью, будто строил корабль. В воздухе стоял густой аромат свежей краски, пыли и яблок. До начала Праздника Осени оставалось всего три часа, и эта генеральная репетиция была последней возможностью убедиться, что магия сработает.

Итан стоял в центре сцены, застегивая свой темно-синий бархатный плащ. В его руках был легкий деревянный меч, а на голове — корона из золотистой фольги. Глядя на него сейчас, никто бы не поверил, что этой ночью он бежал из горящего дома, захлебываясь кашлем. Театр стал для него той самой защитой, которую не мог пробить ни один пожар. В свете ламп его лицо казалось одухотворенным, а зеленые глаза горели азартом.

— Альфред, ты готов? — крикнул Итан, поправляя реквизит.

Альфред вышел из-за кулис, и по залу пронеслось хихиканье младших детей. Он выглядел внушительно, несмотря на то что его «доспех» был сделан из плотного картона, который Фрида с любовью выкрасила серебряной краской. На груди стража красовался герб, а за спиной топорщились огромные крылья Дракона — Альфреду пришлось взять на себя роль заболевшего Томми, и теперь он был одновременно и рыцарем, и чудовищем.

— Я готов быть твоим самым страшным кошмаром, Принц, — пробасил Альфред, поправляя картонное плечо, которое немного жало.

Фрида сидела на почетном месте сбоку от сцены. Перед ней на столике стоял старый патефон — их единственное музыкальное сопровождение. Она внимательно следила за Итаном. Когда тот дал знак, Фрида аккуратно опустила иглу на пластинку. Раздалось шипение, а затем комнату заполнили торжественные звуки оркестра.

Репетиция шла как по маслу. Итан порхал по сцене, его голос звучал чисто и уверенно. Когда дело дошло до финальной битвы, Альфред в своих картонных латах рычал так убедительно, что младшие дети, игравшие лесных духов, по-настоящему притихли.

— «Твоё пламя не опалит мою честь, Дракон!» — провозгласил Итан, эффектно замахиваясь мечом.

Альфред «пал» под ударом героя, картинно завалившись на бок, стараясь не раздавить картонные крылья. Итан бросился к Эмме, которая в нарядном платье ждала своего спасения. В самый ответственный момент, когда Принц должен был поцеловать Принцессу, Итан, как они и репетировали, прикрыл её лицо своим широким плечом от воображаемых зрителей, создавая иллюзию поцелуя.

Затем последовал общий поклон. Дети выстроились в ряд, раскрасневшиеся и счастливые. Итан стоял в центре, сияя. Перед тем как сойти со сцены, он вдруг повернулся к Альфреду, который уже поднялся на ноги, поправляя съехавший серебряный доспех.

Их глаза встретились. Итан, всё еще пребывая в эйфории от удачной репетиции, поднял руку. Медленно и четко он сложил пальцы в тот самый жест, которому Альфред научил его ночью: мизинец, указательный и большой — вверх. Он улыбнулся Альфреду так открыто и тепло, будто действительно говорил ему: «Смотри, у нас всё получилось, всё хорошо».

Альфред замер, чувствуя, как краска заливает его шею. Видеть этот жест — здесь, при свете дня, от сияющего Итана — было почти невыносимо. Он быстро кивнул, опуская взгляд на свои картонные сапоги.

Фрида, заметив это, замерла. Она перевела взгляд с руки Итана на пылающее лицо брата. Её брови поползли вверх. Она быстро подняла руки и привлекла внимание Альфреда.

«Ты уверен, что это тот жест?» — быстро спросила она на языке знаков, едва сдерживая улыбку. — «Ты же знаешь, что он сейчас сказал?»

Альфред сделал вид, что очень увлечен проверкой крепления на щите, и отчаянно затряс головой, мол, «потом обсудим». Но Фрида не унималась. Она указала на Итана, который уже спрыгнул со сцены и что-то весело объяснял Эмме, а затем снова на Альфреда.

«Он думает, что это «всё хорошо», да?» — её пальцы летали в воздухе с дразнящей быстротой. — «Ты либо очень коварен, либо самый глупый в мире учитель».

Альфред наконец не выдержал, схватил какую-то тряпку и начал усиленно тереть свой серебряный доспех, лишь бы не смотреть на сестру. Фрида тихонько рассмеялась — это был беззвучный, вибрирующий смех, полный нежности. Она видела, как Альфред дорожит этим «неправильным» знанием Итана, и как сильно этот жест на самом деле подходит к тому, как они смотрят друг на друга.

— Всё, ребята! — Итан хлопнул в ладоши. — Отдыхаем! Собираемся здесь через два часа.

Он подошел к Альфреду и легонько ткнул его кулаком в картонное плечо.

— Ты очень здорово рычал. Настоящий Дракон!

— Старался, Принц, — Альфред наконец поднял глаза, и в них, вопреки всему страху, светилось такое обожание, что Фрида за патефоном только понимающе покачала головой.

* * *

В гостиной Семейного Дома царила тяжелая, гнетущая тишина, которая резко контрастировала с далекими, едва различимыми звуками патефона. Классная комната находилась в другом крыле здания, и хотя до Итана было всего пара десятков метров коридора, казалось, что детей от взрослых отделяет целая вечность.

Бабушка Рико сидела в своем массивном кресле, выпрямив спину. Остальные расположились на стульях вокруг низкого столика. Авелин подлила Дорис теплого отвара, но та лишь грела пальцы о чашку, не делая ни глотка.

— Дом выстоял, — негромко произнесла Сия, снимая испачканные в саже перчатки. Она и Терен только что вернулись с пепелища. — Нам повезло, Бабушка. Если бы не тот ливень, дерево вспыхнуло бы как сухой камыш. А так огонь шел неохотно, только по поверхности.

— Где именно началось возгорание? — Брайан стоял у окна, его лицо было суровым.

— Угол со стороны сада, — ответил Терен, тяжело опираясь руками о спинку свободного стула. — Пламя пошло именно под окном комнаты Итана. Огонь сожрал раму и часть пола внутри. Дорис, если бы ты не проснулась от треска стекла...

Дорис вздрогнула, и Авелин крепче сжала её плечо. Дорис было всего сорок три, её темные волосы еще не знали седины, но сегодня, в неверном свете гостиной, она выглядела изможденной.

— Мы не просто так подозреваем Калеба, — Терен выложил на стол небольшую металлическую коробочку. — Я нашел это в кустах жасмина, прямо за забором.

Он открыл крышку. Внутри лежал обрывок дорогой сигары и специфическая латунная гильза-зажигалка.

— Такие вещи были только у офицеров старой закалки, — Терен угрюмо посмотрел на Бабушку Рико. — Калеб не забыл, как его вышвырнули отсюда несколько месяцев назад после вашего разговора с главой поселения. Он затаил злобу. И он явно вернулся, чтобы отомстить.

— Метили не в дом, — тихо сказала Авелин. — Метили в мальчика. Калеб всегда считал театр скверной, а Итана — главным возмутителем спокойствия.

Брайан отошел от окна и подошел к столу, рассматривая улику. — Значит, он бродит где-то рядом. Поджечь дом ночью, зная, что Итан там... Это не предупреждение. Это попытка расправы.

Дорис закрыла глаза, и её голос дрогнул, превратившись в едва слышный шепот:

— Итан там, в другом крыле... Он сейчас надевает свою корону, он улыбается. Он ведь даже не знает, что Калеб вернулся.

— И не узнает. Пока не упадет занавес, — твердо отрезала Бабушка Рико. Она медленно поднялась из кресла, расправляя плечи, и в этом движении было столько властности, что все в комнате невольно замолкли. — Мы не будем беспокоить главу поселения и поднимать шум раньше времени. Сейчас праздник, и мы не станем отбирать его у детей.

Она обвела присутствующих тяжелым, проницательным взглядом.

— Мы просто будем смотреть. Внимательно. Брайан, Авелин — идите в зал, займите свои места. Сия, Терен — вы тоже. Будьте рядом с детьми, но так, чтобы они видели только ваши улыбки, а не ваши опасения. Дорис, дорогая, вытри слезы. Ты должна сидеть в первом ряду и смотреть на своего сына так, будто он действительно спас сегодня весь мир. А я... я присмотрю за всеми остальными гостями.

Бабушка Рико подошла к Дорис и мягко коснулась её руки.

— Твой сын сейчас — Принц. И сегодня его единственный враг — Альфред в картонных крыльях дракона. Мы сохраним для него эту сказку, Дорис. А с настоящими монстрами разберемся сами.

Из дальнего крыла донеслись аплодисменты — генеральная репетиция подошла к концу. Взрослые в гостиной переглянулись. Они знали, что Калеб где-то в тени, и его злоба никуда не делась, но прямо сейчас, в стенах Семейного Дома, они были готовы стать живым щитом для своих детей.

* * *

Праздник Осени в Семейном Доме всегда был самым громким событием года, но в этот раз воздух в классной комнате казался наэлектризованным. Запах печеных яблок, восковых свечей и лакированного дерева смешивался с едва уловимым, призрачным духом гари, который, казалось, преследовал Итана с самой ночи.

Спектакль шел безупречно. Итан, в своем бархатном плаще и короне из фольги, больше не чувствовал себя напуганным мальчишкой. Когда он выходил на подмостки, мир сужался до круга света, до реплик друзей и мерного шипения патефона, за которым Фрида сосредоточенно меняла пластинки. Каждое слово Итана звучало чисто, каждая эмоция была настоящей — он выплескивал на сцену всё то, что не мог выплакать ночью на плече Альфреда.

Альфред, в своих серебристых картонных доспехах, был его незыблемой тенью. Его рык Дракона заставлял зал замирать, а его присутствие за кулисами давало Итану силы дышать.

Финальная сцена завершилась под гром аплодисментов. Зрители — родители, соседи, фермеры с окраин — поднялись со своих мест. Бабушка Рико стояла в первом ряду, её лицо было непроницаемым, но в глубине глаз светилось что-то, похожее на суровую гордость. Рядом Дорис, прижимая к груди маленькую Софи, плакала, не скрывая слез, и её улыбка была самым ценным подарком для Итана.

Итан вышел вперед для поклона. Его сердце колотилось от восторга, лицо горело. Он чувствовал себя непобедимым, но вдруг резко замер на полпути.

В самом конце зала, в глубокой тени дверного проема, стояла фигура. Она не вписывалась в пеструю толпу празднично одетых людей. Тяжелое пальто, потемневшее лицо, глаза, похожие на две глубокие воронки, в которых застыла холодная ярость.

Калеб.

Он не хлопал. Он просто смотрел на Итана так, словно сцена была не местом триумфа, а эшафотом. В этом взгляде было всё: обещание расправы, брезгливость к «актерству» и та самая тьма, которая много лет назад заперла Итана в подвале. Для Калеба его сын всё еще был досадной ошибкой, которую нужно было «исправить» каленым железом.

Мир Итана треснул. Гул аплодисментов превратился в невыносимый звон, а воздух в комнате внезапно закончился. Краски декораций поблекли, превращаясь в обгоревшие ошметки. Ноги стали ватными, а из горла вырвался немой крик.

Бабушка Рико, стоявшая впереди, мгновенно уловила перемену. Она увидела, как побелели пальцы Итана, вцепившиеся в край плаща, и как его взгляд застыл на одной точке у входа. Она медленно повернула голову, и её глаза встретились с глазами Калеба. Старая женщина выпрямилась, превращаясь в живой монолит. Одним коротким движением она коснулась руки Авелин, кивком указывая на толпу: «Займи их». Авелин тут же начала громко благодарить зрителей, приглашая всех к столам с угощениями, перетягивая внимание на себя.

Но Итан уже не слышал. Он сорвался с места. Не разбирая дороги, расталкивая детей за кулисами, он бросился к боковой двери. Ему нужно было исчезнуть. Спрятаться там, где этот тяжелый взгляд не сможет его достать.

Он влетел в маленькую кладовую в другом конце коридора. Здесь было темно и пыльно, штабеля старых декораций громоздились до потолка, создавая лабиринт из фанеры и холста. Итан забился в самый дальний угол, за высокий сундук с реквизитом. Он упал на колени, обхватив себя руками, и его затрясло. Это была не просто дрожь — это был ледяной конвой, марширующий по его позвоночнику. Он снова был там, в темноте, под замком, и над ним возвышалась тень человека, которого он должен был называть отцом.

Дверь кладовой скрипнула. Итан сжался в комок, зажмурившись до боли.

— Итан? — Голос был тихим, почти шепотом, но в нем вибрировала такая тревога, что Итан невольно приоткрыл один глаз.

Альфред вошел, всё еще в своем нелепом картонном шлеме, который он тут же сорвал и отшвырнул в сторону. Его серебристые доспехи глухо шуршали в тишине. Он двигался осторожно, щурясь в полумраке, пока не заметил белое пятно рубашки Итана за сундуком.

— Эй... — Альфред опустился на пол рядом, не касаясь его, давая пространство. — Ты чего убежал? Бабушка Рико уже берет его за шиворот, я видел... Он тебе ничего не сделает, слышишь?

— Он здесь, Альфред, — голос Итана был сиплым, как у старика. — Он смотрел на меня. Как тогда. Он сожжет всё. Сначала дом, потом меня... он ненавидит, когда я... он ненавидит меня.

Альфред почувствовал, как внутри него закипает та самая черная ярость, которая родилась ночью, когда он растирал ледяные руки. Он придвинулся ближе и, порывисто обняв Итана, притянул его к своей груди. Он накрыл его собой, пряча лицо мальчика в изгибе своего плеча.

— Не сожжет. Не дам, — Альфред говорил твердо, почти грубо от избытка чувств. — Пусть хоть весь мир сгорит, я тебя из огня вынесу. Понял? Он для меня — ничто. Пыль под сапогами. Ты — Принц, Итан. Настоящий. А он просто никто и ничто.

Итан уткнулся лбом в жесткую поверхность серебристого картона на груди Альфреда. Запах Альфреда — древесная стружка, картон и холодный осенний ветер — начал вытеснять призрачный запах гари. Размеренный, мощный стук сердца Альфреда стал для Итана единственным ритмом, за который стоило держаться.

Дрожь начала утихать, сменяясь странным, томительным теплом. Итан поднял голову. В полумраке кладовой, среди пыльных сундуков, лицо Альфреда казалось высеченным из камня, но глаза... глаза светились такой отчаянной нежностью, что у Итана перехватило дыхание.

— Альфред... — выдохнул он.

Альфред не ответил словами. Он просто не мог больше терпеть эту дистанцию. Он видел, как дрожат губы Итана, видел его беззащитность и свою собственную потребность защитить его самым глубоким, самым первобытным способом. Альфред подался вперед.

Первое касание было едва ощутимым, почти случайным. Губы Альфреда коснулись губ Итана робко, как будто он просил разрешения войти в чужой, хрупкий мир. Итан замер. В первую секунду он не понял, что происходит — его мозг, привыкший к страху, отказывался принимать эту новую реальность. Но затем тепло от этого прикосновения коротким замыканием прошило всё тело.

Поцелуй стал глубже, увереннее. Это не было похоже на те сцены, что Итан репетировал с Эммой. Здесь не было картона и притворства. Это было сокрушительно искренне. Вкус Итана — немного соленый от слез и сладкий от праздничного сока — смешался с горячим дыханием Альфреда. Альфред целовал его так, словно вкладывал в этот жест все свои невысказанные клятвы, всю свою ночную ярость и всё свое дневное обожание.

Для Итана этот поцелуй стал той самой чертой, за которой Калеб перестал существовать. Старая рана, которая ныла годами, вдруг затянулась, оставляя лишь легкое покалывание. Тьма подвала отступила под натиском этого живого, пульсирующего света.

Когда Альфред отстранился, его дыхание было сбивчивым и горячим, обжигающим щеку Итана. Он не выпустил его из объятий — напротив, сгреб в охапку еще крепче, так что серебристый картон доспехов жалобно хрустнул и прогнулся под напором его рук.

— Я его к тебе не подпущу, — прошептал Альфред, уткнувшись носом в растрепанные светлые волосы Итана. — Даже не думай о нем. Слышишь? Не бойся.

Итан закрыл глаза, до боли в пальцах вцепляясь в широкую спину друга. Дрожь внутри него всё еще затихала редкими толчками, но теперь он чувствовал под ладонями живое тепло и мерный, тяжелый стук сердца Альфреда. Гул праздника за дверью кладовой казался бесконечно далеким, словно всё поселение в один миг превратилось в невнятный шум за плотной занавесью.

— Знаю, — выдохнул Итан в его плечо. Голос еще подводил его, срываясь на вдохе, но он наконец-то перестал хватать ртом воздух. — Я знаю, Альфред.

Они сидели в полумраке, среди сундуков с реквизитом и старых холстов, пахнущих пылью и сухим деревом. Альфред не двигался, продолжая баюкать его в своих неуклюжих доспехах, и в этой тишине кладовой Итан впервые за весь день почувствовал, что может просто закрыть глаза и не ждать удара.

* * *

Коридор, ведущий к боковому выходу, был погружен в полумрак, прерываемый лишь косыми лучами света из приоткрытых дверей гостиной. Здесь, вдали от праздничного гула, воздух казался холодным и застоявшимся.

Бабушка Рико шла впереди, и каждый её шаг по деревянным половицам отзывался тяжелым, роковым стуком. Калеб шел следом, зажатый между массивными фигурами Терена и Брайана. Он не сопротивлялся, но от него исходила такая волна тягучей, черной злобы, что, казалось, сами стены Дома брезгливо отстраняются от него.

— Ты совершил ошибку, Калеб, — не оборачиваясь, произнесла Бабушка Рико. Её голос был тихим, но в нем лязгала сталь. — Я предупреждала тебя несколько месяцев назад, когда глава поселения подписал твой приговор. Ты не должен был возвращаться.

Они остановились у тяжелой дубовой двери черного хода. Калеб резко дернул плечом, высвобождаясь из хватки Терена, и сплюнул на пол. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, исказилось в презрительной усмешке.

— Праздник? Спектакль? — он выплюнул эти слова как ругательства. — Вы превращаете моего сына в шута. Вы кормите его сказками, пока он гниет в этой вашей «театральной» скверне. Я хотел выжечь эту гниль. Выжечь её до основания, вместе с домом этой женщины, которая окончательно его развратила.

Дорис в это время в классной комнате, под присмотром Авелин, пыталась утихомирить расходившихся детей, но здесь, в коридоре, её имя прозвучало как вызов.

— Ты поджег дом, — констатировал Брайан. Его лицо было бледным и сосредоточенным. — Ты знал, где комната Итана. Ты целился в него.

— Я целился в позор своего рода! — взревел Калеб, и его голос сорвался на хрип. — Лучше пепел под ногами, чем такой наследник. С ним и враги не нужны, он сам — ходячее проклятие!

Бабушка Рико медленно повернулась к нему. В её взгляде не было ярости — только глубокое, бесконечное презрение, которое ранило сильнее любого ножа.

— С таким отцом, как ты, Калеб, — негромко сказала она, — враги действительно излишни. Ты не воин. Ты просто трус, который сражается с детьми и деревом.

Калеб замахнулся, его тяжелый кулак взметнулся вверх, но Терен мгновенно перехватил его руку, заламывая её за спину с сухим хрустом сустава. Калеб взвыл, дергаясь всем своим грузным телом.

— Довольно, — холодно бросил Брайан.

Движение доктора было почти незаметным — профессиональная ловкость, отточенная годами практики. В его руке блеснул шприц, заранее приготовленный в кармане пиджака. Прежде чем Калеб успел сообразить, что происходит, Брайан точным движением вогнал иглу в его шею, прямо над воротником тяжелого пальто.

Калеб замер. Его глаза расширились, зрачки мгновенно сузились до точек. Он попытался что-то сказать, но его язык перестал слушаться, превратившись в кусок неповоротливой глины. Ноги подкосились, и если бы не железная хватка Терена, он бы просто рухнул на пол грудой грязного тряпья.

— Сильный транквилизатор, — буднично пояснил Брайан, убирая шприц. — Через минуту он не сможет даже пошевелить пальцем, но будет всё слышать. Это полезно.

Терен брезгливо придержал обмякшее тело Калеба.

— И чего теперь с ним делать? — угрюмо спросил он, глядя на Бабушку Рико. — Сдадим главе поселения? Опять бумаги, суды... он снова вернется.

Бабушка Рико подошла к Калебу вплотную. Она посмотрела в его гаснущие, налитые кровью глаза, и на её губах появилась тень горькой улыбки.

— Нет, — отрезала она. — Мы больше не будем тратить на него время закона. Терен, Сия, берите повозку. Грузите это тело и везите подальше от поселения. Выбросьте его где-нибудь в кювете. Если природа будет к нему милостива — он выживет. Если нет... значит, такова воля этого мира.

Она поправила манжеты своего строгого платья.

— Чтобы в пределах нашего поселения его больше не видели. Никогда.

Сия, до этого молча стоявшая в тени у двери, кивнула. Её лицо было жестким, лишенным жалости. Она взяла Калеба за второе плечо, помогая Терену вытащить его в прохладную темноту двора.

Брайан выдохнул и прислонился к стене, вытирая пот со лба.

— Он вернется? — тихо спросил он.

— Такие, как он, возвращаются только тогда, когда чувствуют слабость, — Бабушка Рико посмотрела в сторону коридора, за которым скрывались кладовая и гостиная. — Но сегодня он увидел только нашу силу. Иди к Авелин. Скажи, что пыль улеглась.

Она осталась в коридоре одна, слушая, как во дворе скрипят колеса повозки, увозящей Калеба в небытие. Гул праздника в классной комнате стал громче — Авелин и Дорис отлично справлялись со своей ролью. Сказка продолжалась, и Бабушка Рико знала: пока она стоит на страже этого Дома, ни один огонь из прошлого не доберется до её мальчиков.

* * *

Ночь после Праздника Осени была густой и бархатной, пропитанной запахами прелой листвы и горьковатым дымом затухающих костров. Весь Семейный Дом постепенно затихал, утомленный весельем и той тайной тревогой, которая вибрировала в воздухе до самого последнего аккорда патефона. Итан и Альфред остались на кухне вдвоем, чтобы помочь Терену и домыть последнюю гору посуды.

В воздухе между ними дрожало электричество, почти осязаемое. Руки то и дело сталкивались в мыльной воде, и каждый такой случайный контакт заставлял Итана замирать, а Альфреда — судорожно сжимать в пальцах тарелку, рискуя раздавить хрупкий фаянс. Первый поцелуй, случившийся в тесноте кладовой под тенью страха, всё еще горел на их губах, превращая привычную кухонную тишину в звенящее испытание. Они обменивались лишь короткими, усталыми фразами, боясь поднять глаза друг на друга.

— Ну, я, наверное, пойду... — Итан выдавил это слишком поспешно, когда последняя кастрюля заняла свое место на полке. Его щеки пылали. Он готов был сбежать в свою комнату, лишь бы не сталкиваться с этим оглушительным «после», которое требовало слов.

— Подожди, — Альфред мягко, но уверенно перехватил его ладонь уже в дверном проеме. — Пойдем... к нам. Мне нужно кое-что сказать. Или ты что-то скажешь. Я не смогу уснуть вот так.

В их комнате царил уютный полумрак. Свеча на подоконнике отбрасывала длинные дрожащие тени на разбросанные эскизы костюмов и деревянные фигурки. Итан осторожно присел на край кровати, сложив руки на коленях, словно случайный гость. Альфред же опустился на свой матрас у изножья, оказавшись ниже Итана.

— Итан, — выдохнул Альфред, и его голос, обычно уверенный и звонкий, сейчас звучал непривычно глухо. — То, что было там, в кладовке... Я весь вечер места себе не находил. Испугался, что напугал тебя. Или что ты подумаешь, будто я просто воспользовался моментом, пока... пока всё это происходило. Но это не так. Я давно хотел этого, Итан. Просто не знал, как подступиться, чтобы не разрушить то, что у нас есть.

Итан медленно поднял на него взгляд. В лунном свете, пробивавшемся сквозь неплотно задернутые шторы, его глаза казались огромными и влажными.

— Я просто никогда не думал, — прошептал он, и его голос сорвался на едва слышный надлом, — что кому-то вроде тебя... такому сильному, такому настоящему... может быть нужен кто-то вроде меня. Со всеми моими кошмарами внутри. Я ведь даже на поклоне... я просто хотел исчезнуть, когда увидел его.

Альфред резко подался вперед, накрыв ладонями колени Итана. Он сжал их чуть сильнее, чем следовало, словно пытался через это прикосновение влить в него всю ту уверенность, которой Итану так не хватало.

— «Вроде меня»? — Альфред мотнул головой, и его темные пряди упали на лоб. — Итан, ты хоть понимаешь, какой ты? Ты — самое светлое, что я вообще встречал. Когда я прижал тебя к себе там, в кладовке, я вдруг понял: я больше не могу делать вид, что мы просто друзья. Это меня изнутри выжигает, честное слово. Я хочу, чтобы ты знал: ты больше никогда не будешь один против него. Никогда.

Он замолчал на секунду, тяжело дыша. Альфред медленно поднял руку. Его пальцы, привыкшие к тяжелому труду, осторожно сложились в тот самый жест, который он показал Итану ночью после пожара: поднятые мизинец, указательный и большой пальцы.

— Помнишь это? — тихо спросил он. — Я сказал тебе тогда, что это значит «всё хорошо». Я солгал тебе, Принц.

Итан замер, глядя на знакомый знак.

— Солгал? — эхом отозвался он.

— Этот жест означает «Я люблю тебя», — Альфред сглотнул вставший в горле ком, его лицо в полумраке казалось непривычно беззащитным. — Я не решился сказать это вслух, побоялся, что ты оттолкнешь меня. Поэтому я научил тебя этому жесту, чтобы ты сам говорил мне эти слова, не зная их смысла. Я эгоист, Итан. Но я люблю тебя. Не как брата... Я люблю тебя по-настоящему.

Итан замер, его губы приоткрылись в немом выдохе. Он смотрел на Альфреда так, будто перед ним только что открылось целое небо. А потом он медленно протянул руку и коснулся щеки Альфреда, стирая невидимую пылинку. Его пальцы больше не дрожали.

— Я тоже, — прошептал Итан, и на этот раз его голос был удивительно твердым. — Я тоже тебя люблю, Альфред. Я так долго писал об этом в своих сценариях, потому что боялся даже подумать, что сказка может стать правдой. Я думал, что рыцари бывают только в книгах, но... ты здесь. Ты лучший рыцарь на свете.

Лицо Альфреда осветилось такой ошеломленной, почти детской радостью, что он на мгновение лишился дара речи. Он перехватил руку Итана, прижимая его ладонь к своей щеке, целуя кончики пальцев.

— Значит... — Альфред выдохнул, глядя на него снизу вверх. — Значит, можно мне еще раз? Пожалуйста. Не потому, что нам страшно и мы прячемся, а потому что... я просто не могу иначе.

Вместо ответа Итан потянулся навстречу, сокращая последнее расстояние. Этот поцелуй был иным — в нем не было паники кладовой, в нем была бесконечная, накопленная месяцами нежность, которая теперь наконец-то получила свободу. Но чем дольше он длился, тем жарче становилось в комнате. Альфред, охваченный внезапным порывом, поднялся с колен, увлекая Итана за собой. Его руки, широкие и горячие, скользнули под тонкую ткань рубашки Итана, касаясь дрожащей кожи на пояснице.

Итан прерывисто выдохнул, и в следующий миг Альфред, не разрывая поцелуя, повалил его на кровать, нависая сверху. От этого напора, от веса и близости чужого тела Итан на мгновение замер, и Альфред, мгновенно среагировав на малейшее напряжение, тут же отстранился. Его дыхание было рваным, в глазах плескалась тревога.

— Прости, — он резко сел, его плечи поникли. — Прости, я... я опять как медведь. Напугал тебя. Черт, Итан, я не хотел.

Альфред уже собрался сползти обратно на свой матрас, чувствуя себя неуклюжим и виноватым, когда Итан крепко схватил его за запястье.

— Альфред, перестань, — голос Итана дрожал, но в нем слышалась решимость. — Хватит спать на полу. Там холодно, неудобно и... я не хочу, чтобы ты был там.

Он закусил губу, глядя Альфреду прямо в глаза, и добавил то, что окончательно разрушило последние стены между ними:

— Идем на кровать. Пожалуйста. Побудь со мной.

Альфред замер, вглядываясь в лицо Итана, ища там хоть тень сомнения или принуждения, но нашел только абсолютное доверие. Он молча поднялся и забрался под тяжелое шерстяное одеяло. Кровать была узкой, предназначенной для одного, но именно эта теснота была им сейчас необходима.

Альфред лег на бок, притягивая Итана к себе со спины. Он обнял его, укрывая своим телом, как живым щитом, защищая от всего мира, от Калеба и от ночных теней. Итан уютно устроился в его объятиях, переплетая свои пальцы с пальцами Альфреда и чувствуя спиной мерный, сильный стук его сердца.

— Спокойной ночи, мой Принц, — прошептал Альфред, зарываясь носом в светлые волосы на затылке Итана.

— Спокойной ночи, Альфред, — отозвался тот, засыпая в самом безопасном месте на земле.

В эту ночь матрас на полу остался пустым, а в комнате наконец-то стало по-настоящему тепло. Тишина больше не была неловкой — она стала их общим домом, где каждому слову и каждому жесту нашлось свое единственно верное место.