30. Сцена и сценарий

Собор Святого Люциана встретил их тяжелым, давящим величием. Внутри было прохладно, но воздух казался слишком густым — он был пропитан многолетним слоем ладана, воска и запахом старого камня. Брайан чувствовал, как этот аромат оседает в легких, мешая дышать.

Оливер шел впереди, увлеченно обсуждая детали церемонии со священником. Его голос, звонкий и уверенный, гулко отражался от сводов собора. Трисс шла рядом с Брайаном. Она была похожа на тень — бледная, с темными кругами под глазами, которые не мог скрыть даже самый дорогой грим.

В какой-то момент, когда они подошли к главному алтарю, Трисс вдруг покачнулась. Запах ладана здесь был особенно резким. Она судорожно прижала платок к губам, и её глаза наполнились слезами.

— Оливер, мне... мне нужно выйти. Душно, — прошептала она.

Оливер недовольно обернулся, прервав священника на полуслове.

— Снова? Трисс, мы обсуждаем хор, это важно.

— Я провожу её, Оливер, — быстро вставил Брайан, подхватывая Трисс под локоть. — Тебе всё равно нужно закончить с расписанием. Мы будем на ступенях, на свежем воздухе.

Оливер лишь нетерпеливо махнул рукой и вернулся к разговору.

Как только тяжелые дубовые двери закрылись за ними, Трисс жадно глотнула воздух. Они отошли к краю площади, скрывшись за массивной колонной.

— Брайан, я больше не могу, — она вцепилась в его рукав, и её пальцы дрожали. — Я перепробовала всё. Горькую полынь, горячие ванны, настои, о которых шепчутся прачки... Я пью эту гадость литрами, но ничего не помогает. Он растет во мне, а я чувствую, как умираю сама.

Брайан похолодел. Как врач, он мгновенно понял, почему она выглядит такой изможденной.

— Ты травишь себя, Трисс, — его голос был полон тихой ярости и жалости. — Эти «народные методы» — чистый яд. Ты подрываешь сердце и печень. Если ты не остановишься, ты просто не доживешь до октября. Ребенку это может и не повредить, а вот тебя убьет.

— А какая разница?! — вскрикнула она, тут же понизив голос до шепота. — Если он узнает — он уничтожит меня. Мне нужно, чтобы это закончилось...

— Успокойся, — Брайан взял её за руки, заставляя смотреть на себя. — Послушай меня. Осталось совсем немного. Только дождаться венчания. Всё под контролем. Не пей больше ничего. Просто дотерпи.

— Да, до венчания осталось совсем немного, — раздался холодный голос за их спинами.

Оливер стоял в дверях собора, заложив руки за спину. Его взгляд был нечитаемым, но в глубине зрачков тлело опасное подозрение. Он медленно сошел по ступеням к ним.

— Подготовку обсуждаете? Или вспоминаете былые времена в тени святых мест?

Брайан почувствовал, как по спине пробежал холодок, но он заставил себя не отпускать рук Трисс сразу, чтобы это не выглядело как бегство.

— Обсуждаем медицину, Оливер, — ровным голосом ответил Брайан. — Я как раз объяснял Трисс, что в медицинском вестнике недавно писали о «свадебной лихорадке». Женщины перед венчанием часто становятся чувствительны к специфическим запахам. Нервы, переутомление... А в соборах такой состав ладана, который может вызвать спазм сосудов у ослабленного организма.

Оливер внезапно рассмеялся — сухо и безрадостно.

— Вечно ты со своими вестниками, Брайан. Какие спазмы? В ней просто бесы сидят, вот ей и тошно в доме Божьем. Смотрит на алтарь и видит свою несвободу.

— Какие бесы, Оливер? — Брайан нахмурился. — Ты же врач, человек науки.

Оливер подошел ближе и бесцеремонно взял Трисс за подбородок, поворачивая её лицо к свету.

— Врач, — подтвердил он. — Именно поэтому я знаю, что душевную гниль не вылечишь таблетками. Была бы моя воля, я бы тоже пропустил всё это лицедейство. Не верю я в эту чепуху с венчанием, святостью и клятвами. Но родители настаивают. Свадьба в Святом Люциане — это статус. Сделка, закрепленная на небесах, чтобы на земле никто не смел её оспорить.

Он отпустил лицо Трисс и посмотрел на Собор так, словно это была не церковь, а тюрьма, которую он сам строил.

— Так что терпи, Трисс. Всем нам приходится делать то, чего мы не хотим, ради великих целей.

Оливер отвернулся от Собора, и на мгновение его лицо, лишенное необходимости держать маску перед прихожанами, показалось Брайану изможденным. Он поправил безупречные манжеты, и в этом жесте было столько же механической скуки, сколько и в словах о венчании.

— Мы все здесь исполняем свои функции, Брайан, — негромко добавил Оливер, глядя куда-то поверх крыш города. — Трисс — роль прекрасной невесты, я — роль преемника династии. И если Собор — это сцена, то мы просто обязаны доиграть этот спектакль до конца. Родители не терпят плохих актеров.

Он бросил на Трисс короткий, почти сочувственный, но совершенно холодный взгляд, как смотрят на дорогой инструмент, который внезапно начал фальшивить.

— Пойдемте. У меня еще встреча в Совете, а Трисс нужно отдохнуть от «бесов» и ароматерапии.

Оливер первым направился к экипажу, шагая так уверенно, словно за его спиной стояла невидимая армия из ожиданий его отца, деда и всего их сословия. Брайан смотрел ему в спину, чувствуя, что перед ним не просто тиран, а человек, который уже давно добровольно запер себя в ту же клетку, в которую теперь затаскивал Трисс — просто его клетка была позолоченной и называлась «долгом».

* * *

В школьном классе стоял невообразимый шум. Воздух был пропитан запахом свежей стружки и пыли. Альфред сидел на подоконнике, сосредоточенно обтачивая рукоять очередного деревянного меча. Стружки золотистыми завитками падали на его колени, но взгляд парня всё чаще отрывался от работы, возвращаясь к центру комнаты, где Итан выстраивал мизансцену.

— Эмма, ты должна смотреть не на ботинки Альфреда, а на горизонт, — мягко наставлял Итан. — Ты заперта в башне. Ты ждешь спасения, а не реквизита.

Эмма хихикнула и выпрямилась.

— Итан, ну ты же сам сказал — Дракон съел горизонт! Откуда мне знать, куда смотреть?

— Просто смотри на меня, когда я войду, — улыбнулся Итан.

Альфред хмыкнул, прижимая нож к дереву чуть сильнее, чем нужно. Ему нравилось видеть Итана таким — сосредоточенным, живым, командующим этим маленьким «войском» из восьми детей. Но в груди почему-то начинало ворочаться странное, тягучее беспокойство.

— Так, финальная сцена! — скомандовал Итан. — Сражение закончено, Дракон повержен. Томми, падай уже, ты мертв!

Томми с грохотом повалился на пол, изображая поверженное чудовище. Итан, в своей новой синей рубашке, которая теперь сидела на нем почти идеально, перешагнул через «тушу» и подошел к Эмме.

— «Принцесса, ваши оковы пали», — произнес Итан. Его голос звучал чисто и возвышенно. — «Мир снова принадлежит вам. И я... я тоже принадлежу вам».

Альфред замер. Нож застыл на полпути. Он видел, как Эмма, раскрасневшаяся и восторженная, сделала шаг навстречу Итану. Она была милой, юной и смотрела на Итана с тем самым неприкрытым обожанием, которое бывает только в тринадцать лет.

— «Мой принц...» — прошептала она по сценарию.

Итан осторожно взял её за руки. В классе внезапно стало очень тихо. Даже дети, обычно шуршащие и шепчущиеся, замерли. Итан медленно привлек Эмму к себе. Это были объятия — долгие, бережные. Альфред почувствовал, как внутри него что-то болезненно екнуло. Это не было похоже на страх или злость, это был острый, как заноза, укол под самые ребра.

Затем Итан наклонился к ней. Альфред знал — он сам помогал Итану придумать этот маневр, — что Итан просто скроет лицо Эммы за своим плечом, создавая для зрителей иллюзию поцелуя. Но отсюда, с подоконника, это выглядело слишком по-настоящему.

Пальцы Альфреда побелели, сжимая рукоять меча. Ему вдруг захотелось вскочить, уронить этот чертов реквизит и сказать, что сцена не получается, что свет падает не так, что... что угодно, лишь бы они разомкнули руки. В голове вспыхнула шальная, злая мысль: «Почему это она? Почему это не...»

Он осекся. Мысль не доформировалась, но оставила после себя жар в щеках и странную пустоту в желудке. Альфред быстро отвел взгляд к окну, кусая губу.

«Это просто спектакль. Итан — молодец. Он делает великое дело. Не будь идиотом, Альфред», — приказал он себе.

— Браво! — закричал Томми, вскакивая с пола. — Это было как в настоящем театре в столице!

Дети взорвались аплодисментами. Итан отстранился от Эммы, слегка смущенный, но сияющий. Он обернулся к Альфреду, ища его одобрения — того самого взгляда, который всегда давал ему силы.

Когда аплодисменты начали стихать, Фрида вышла из-за своего рабочего стола в углу. Её пальцы были испачканы в синей и золотой краске — она всё утро расписывала огромный картонный задник, изображающий суровые горы.

Она подошла к Эмме и Итану и, сияя от гордости, быстро задвигала руками. Она показала: «Вы были чудесными. Я почти заплакала, когда Принц преклонил колено». Эмма, которая уже немного выучила жесты подруги, радостно обняла Фриду.

— Спасибо, Фрида! Твои горы выглядели так реально, что мне правда стало страшно! — воскликнула девочка.

Альфред, наблюдая за этим со своего подоконника, почувствовал странный укол. Фрида, его молчаливая и обычно всё понимающая сестра, сейчас была частью этой идиллии. Она не видела, как у него сводит челюсть. Она была увлечена общим делом, общим успехом.

Фрида вдруг обернулась к брату и лукаво прищурилась. Её пальцы сложились в быстрый, почти незаметный для других жест: «Смотри, наш Итан совсем взрослый. Настоящий герой».

Альфред натянуто улыбнулся и кивнул, но про себя подумал: «Слишком настоящий. Настолько, что его хочется спрятать от всех этих восторженных глаз».

Он спрыгнул с подоконника, чувствуя, как деревянный меч в его руке кажется теперь тяжелым и ненужным.

— Отлично прогнали, — громко сказал он, подходя к ребятам. Его голос прозвучал почти естественно, только чуть более хрипло, чем обычно. — Эмма, ты была настоящей героиней. А ты, «принц», — он на секунду задержал взгляд на Итане, — ты играл так убедительно, что я чуть сам не поверил.

Итан улыбнулся ему — открыто, доверчиво, совершенно не подозревая, какая буря только что пронеслась в душе его «реквизитора».

— Спасибо, Альфред. Твои мечи очень помогают. Без них всё казалось бы ненастоящим.

— Да уж, — Альфред неловко взъерошил свои волосы. — Без мечей никуда.

Он стоял среди хлопающих детей, чувствуя себя странно отчужденным. В этот вечер, глядя на то, как Итан обсуждает с Эммой детали следующей сцены, Альфред понял одну простую и пугающую вещь: он больше не хочет быть просто зрителем в жизни Итана. И «просто другом» ему быть тоже становится невыносимо тесно.

* * *

Вечер в Доме пах не только яблоками, которые Терен притащил из сада, но и чем-то чужеродным, тяжелым. Брайан, еще не сняв дорожного пальто, поставил на дубовый стол перед Сией маленький изящный флакон из темного стекла с золоченой притиркой.

— Такие же, как у Трисс, — негромко сказал он. — Если мы хотим, чтобы подмена сработала, всё должно быть идеально. Даже запах. В «Золотом Льве» и Соборе внимание к деталям — это вопрос выживания.

Сия осторожно приоткрыла крышку. По комнате мгновенно разлился аромат горького миндаля и каких-то душных ночных цветов. Это был запах дорогой неволи, аромат, который носят женщины, чья жизнь расписана на годы вперед.

— Красиво. И очень... горько, — Сия прикрыла флакон, словно запечатывая в нем чужую беду.

Брайан опустился на стул, устало потирая переносицу. Он пересказал всё, что узнал: и о готовности Элоизы принять беглянку, и о том, в каком отчаянии он нашел Трисс на ступенях Собора Святого Люциана. Когда он заговорил о попытках Трисс избавиться от ребенка с помощью настоев и ядов, в комнате повисла тяжелая тишина.

Авелин, сидевшая напротив, непроизвольно прижала руки к груди. В желтом свете лампы её лицо казалось бледным, но решительным.

— Она готова была убить себя, лишь бы не стать его окончательной собственностью... — прошептала Авелин. — Какая невероятная, страшная смелость. Ненависть к Оливеру в ней сильнее, чем инстинкт самосохранения.

Брайан посмотрел на Авелин. В её глазах не было и тени осуждения или той мелочной ревности, которой он, возможно, подсознательно опасался. Только глубокое, искреннее сострадание к женщине, которую она никогда не видела, но чью боль чувствовала как свою. В этот момент Брайан почувствовал, как внутри него разливается тепло. Он в очередной раз убедился: он выбрал правильную женщину. Авелин не просто была его гаванью — она была его совестью и его силой.

— Самое странное, — добавил Брайан, глядя на огонь в камине, — что Оливер, кажется, сам не в восторге от этой свадьбы. Он говорил о венчании как о сделке, как о спектакле, который он обязан доиграть перед родителями и Советом. Он заперт в этой золоченой клетке «долга» так же плотно, как и Трисс. Просто его клетка стоит во главе стола.

Бабушка Рико, до этого молча курившая свою трубку в углу, пододвинула к себе обрывок бумаги, на котором Брайан схематично набросал планировку Собора.

— Рассказывай еще раз, — её голос прозвучал скрипуче, но уверенно. — Входы, выходы, где падает свет от витражей у алтаря? Где стоят исповедальни? Нам нужно знать каждую тень в этом святом месте.

Брайан начал объяснять. Они еще раз, шаг за шагом, обсудили весь план действий — те несколько критических секунд, в которые одна женщина в белом платье должна будет исчезнуть в полумраке бокового нефа, а другая — занять её место под тяжелым взглядом Оливера и сотен гостей.

В воздухе всё еще висел запах горького миндаля, напоминая им, что цена ошибки в этой игре — не просто сорванная свадьба, а жизни всех, кто сейчас сидел за этим столом.

* * *

Позже, когда Дом окончательно погрузился в синие сумерки, Брайан и Авелин вышли в сад. Они дошли до старой, раскидистой яблони, под которой покоилась Лавена. Здесь, в тени густых ветвей, стояла простая скамья, прислоненная спинкой к широкому надгробному камню.

Они сели, чувствуя спинами тепло камня, который за день впитал солнце и теперь медленно отдавал его прохладному вечернему воздуху. Перед ними расстилалась пустота сада, наполненная только стрекотом цикад и тяжелым запахом прелой листвы.

— Сия сегодня устроила мне на кухне настоящий допрос, — негромко произнесла Авелин, глядя в темноту перед собой. — Она всё пыталась найти во мне хоть каплю ревности. Спрашивала, не боюсь ли я, что старые угли вспыхнут, пока ты там, в городе, спасаешь Трисс.

Брайан чуть повернул голову, чувствуя плечом движение Авелин.

— И что ты ей ответила?

— Что мне нечего ей дать, — Авелин слабо улыбнулась. — Она ждет драмы, какой-то надрывной книжной ревности, а я... я просто не понимаю, зачем это нужно. Почему все вокруг считают, что любовь — это когда ты постоянно ждешь подвоха?

Брайан вздохнул, вытянув ноги.

— Потому что в большинстве случаев люди ищут в другом не человека, а гарантию безопасности. Денежной, статусной или просто страховку от одиночества. Оливер и Трисс — яркий пример. Он владеет ею как вещью, она боится его как хозяина. В такой связке ревность — это единственный способ заявить свои права на собственность.

Он замолчал, прислушиваясь к шелесту листвы над головой.

— Но у нас ведь нет поводов делить друг друга. Мне не нужно запирать тебя на замок, чтобы знать, что ты со мной. И тебе не нужно следить за каждым моим шагом. Мы встретились, когда нам обоим уже было что терять и что ценить. Мы просто... два взрослых человека, которым хорошо вместе. Разве этого недостаточно?

— Оказывается, для многих — нет, — Авелин откинула голову на камень, глядя сквозь ветви на первые звезды. — Людям кажется, что если нет страданий и подозрений, то нет и глубины. А я смотрю на тебя и понимаю: то, что я тебе доверяю — это и есть самая большая глубина. Мне не нужно «достраивать» себя за твой счет. Я люблю тебя не от нужды, а от избытка.

— Правильное время и правильное место, — отозвался Брайан. — Мы нашли друг друга в точке, где не нужно ничего доказывать.

Они сидели в тишине, прижавшись спинами к камню женщины, которая когда-то тоже сидела здесь и смотрела на этот сад. Это не было кладбищенское молчание — это был уютный покой.

— Когда всё закончится, — тихо начала Авелин, — когда пройдет спектакль и когда Трисс окажется у Элоизы... я просто хочу, чтобы мы так же сидели здесь. Без этого груза заговоров на плечах. Чтобы мысли были заняты только школой и ребятами.

— Так и будет, — Брайан нашел её руку и крепко сжал пальцы. Он поднял глаза к небу, где сквозь листву проступил отчетливый узор из ярких точек. — Смотри, вон там... кажется, это Большая Медведица, а правее — Кассиопея. Ты не умеешь гадать по звездам случайно?

Авелин тихо рассмеялась, и этот звук заставил Брайана улыбнуться в ответ.

— Ну вот, доктор, куда делось всё ваше эзотерическое недоверие и научный скептицизм? Неужели вы решили доверить нашу судьбу небесным светилам?

— Я не верю в гадания, Авелин, — Брайан повернулся к ней, и в полумраке его взгляд был непривычно мягким. — Но я верю тебе. Этого вполне достаточно, чтобы не бояться будущего.

* * *

До Праздника Осени оставалась всего неделя. Воздух в поселении уже пропитался холодной росой и запахом прелой антоновки, а в пустом школьном классе Итан задыхался от отчаяния. Томми — их единственный стражник — слег дома с лихорадкой после набега на яблоневый сад, и всё, что они репетировали месяцами, теперь рассыпалось, как карточный домик.

— Я не смогу его заменить, — голос Итана сорвался на шепот. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках истерзанные листы сценария. В закатных лучах, пробивавшихся сквозь окна, его светлые волосы казались почти прозрачными. — Никто не знает ритма, никто не понимает, когда нужно сделать шаг... Спектакль умрет, так и не начавшись.

Альфред сидел в тени, в самом углу на низком табурете. Он привычно обтачивал рукоять меча, и сухой звук ножа по дереву был единственным ритмом в этой тишине. Услышав надлом в голосе Итана, Альфред замер. Он отложил работу и поднялся, стряхивая стружку с колен.

— Кто не знает ритма? Я не знаю? — Альфред вышел на свет, и Итан увидел, как мягко потемнели его глаза. — Итан, я видел каждую твою репетицию. Я знаю твои слова лучше, чем свои собственные мысли.

Итан поднял на него взгляд. Его зеленые глаза блестели от непролитых слез и усталости.

— Но Альфред... это же серьезная сцена. Стражник должен быть не просто воином, он должен быть преградой, стеной. А ты всё время смеешься.

— Сегодня я буду твоей стеной, — Альфред сделал шаг к нему, сокращая расстояние. — Самой надежной, какую ты только можешь себе представить. Давай, Принц. Нападай на меня. Скажи мне то, что должен сказать герою.

Итан помедлил, глядя на широкие плечи Альфреда и на то, как решительно тот скрестил руки на груди. Азарт друга, его спокойная уверенность подействовали на Итана как лекарство. Он расправил плечи, делая глубокий вдох.

— «Пропусти меня, верный слуга короля! — начал Итан, и его голос, чистый и звонкий, заполнил класс. — Мой путь лежит к горам, и ни одна сталь не остановит меня на пути к правде!»

Альфред мгновенно преобразился. Он нахмурился, его лицо стало суровым, почти каменным. Он выставил вперед плечо, преграждая дорогу, и в его взгляде Итан вдруг увидел не своего привычного Альфреда, а настоящего грозного стража.

— «Ни шагу назад, дерзкий странник! — пророкотал он, и этот низкий, вибрирующий голос отозвался у Итана где-то в груди. — Пока мой меч при мне, ты не пройдешь через эти ворота!»

Итан запнулся. Это было так по-настоящему, что на мгновение он забыл о сценарии.

— У тебя... у тебя получается, — прошептал он.

— А ты сомневался? — Альфред тут же расплылся в улыбке, и суровость исчезла, сменяясь его обычным теплом. — Давай еще раз. Я не подведу тебя, Итан. Ни за неделю до праздника, ни когда-либо еще.

Они репетировали до тех пор, пока тени в классе не стали длинными и синими. Альфред старался вовсю: он картинно «умирал», падал на доски пола так, что пыль плясала в лучах света, и заставлял Итана смеяться, забывая о тревоге. Но в какой-то момент, когда они в очередной раз сошлись вплотную — Итан должен был по сценарию прорываться вперед, а Альфред — удержать его за плечи — всё вдруг изменилось.

Альфред не отпустил его сразу. Его ладони, горячие даже сквозь ткань рубашки, остались на плечах Итана. Смех смолк. В наступившей тишине было слышно только, как тяжело дышит Итан. Альфред смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько неприкрытой, тихой нежности, что Итану стало страшно дышать. Ему казалось, что если он сейчас сделает вдох, то эта хрупкая тишина, связывающая их, разобьется вдребезги.

— Ты светишься, Итан, — очень тихо сказал Альфред. Его пальцы едва заметно сжали плечи друга. — Когда ты на сцене... ты такой настоящий. Я никогда не видел никого красивее в такие моменты.

Итан почувствовал, как к горлу подступил комок. Он хотел что-то ответить, пошутить, как делал всегда, но слова застряли. Он просто смотрел в карие глаза Альфреда, боясь увидеть в них подтверждение своего самого сокровенного желания — и одновременно боясь, что ему всё это просто кажется.

— Я... я просто играю, — прошептал Итан, хотя сердце колотилось так сильно, что, казалось, Альфред должен его чувствовать через свои ладони.

— Нет, — Альфред на секунду прикрыл глаза, словно борясь с собой, а потом снова посмотрел на него. — Это ты. Я сделаю всё, чтобы твой спектакль был идеальным. Я буду твоим щитом, твоим мечом, твоим занавесом. Только не бойся. Я рядом.

Итан выдохнул, чувствуя, как внутри всё затаилось в сладком, пугающем ожидании. Он кивнул, не в силах разорвать этот контакт.

Альфред первым отвел взгляд, словно испугавшись собственной искренности. Он быстро моргнул и снова широко улыбнулся, шутливо хлопнув Итана по плечу, разрывая кольцо тишины.

— Давай сцену с драконом, я уже придумал, как буду рычать. Это будет легендарно!