28. Планы и варенье

Начало августа принесло в город не облегчение, а удушливую, липкую жару. Воздух в каменных колодцах улиц застоялся, пропитавшись запахом пыли и дегтя. Брайан поправил воротничок, чувствуя, как подкрахмаленная ткань неприятно холодит шею. Он терпеть не мог эти вылазки, но визит к Оливеру был частью их долгой и опасной игры.

Ресторан «Золотой Лев» встретил его привычным высокомерным блеском хрусталя и тяжелыми бархатными портьерами, которые едва колыхались от натужной работы вентиляторов. Оливер уже сидел за столиком, выглядя безупречно, несмотря на зной. Рядом с ним, словно фарфоровая кукла, помещенная в слишком тесную витрину, застыла Трисс.

— Брайан! Мой дорогой коллега, — Оливер приветственно вскинул руку. Золотой перстень на его пальце — символ его статуса в Академии — блеснул в полумраке. — Проходи, присаживайся. Мы как раз обсуждали с Трисс меню для свадебного ужина. Тридцать первое октября уже не за горами, а она всё никак не может выбрать между фазаном и диким кабаном.

Брайан вежливо кивнул, усаживаясь напротив. Его взгляд, профессионально цепкий, мгновенно отметил восковую бледность Трисс. Она едва заметно кивнула ему — своей первой любви, человеку, за которого когда-то должна была выйти замуж. В её глазах плескался такой глубокий, первобытный страх, что у Брайана на мгновение перехватило дыхание.

— Добрый день, Оливер. Трисс, — голос Брайана был ровным. — Надеюсь, подготовка идет гладко?

— О, если не считать того, что пациенты в последнее время стали на редкость неблагодарными существами, — Оливер поморщился, отпивая вино. — Вчера один из моих подопечных устроил скандал прямо в приемной из-за стоимости процедур. Люди не понимают, что современная медицина требует вложений. А Трисс... — он покровительственно накрыл своей ладонью её руку, — Трисс в последнее время слишком впечатлительна. Капризничает, плохо ест. Видимо, девичье волнение перед алтарем.

Брайан видел, как Трисс едва уловимо вздрогнула от его прикосновения. Её корсет был затянут нещадно — городская мода требовала осиной талии, но Брайан, как врач, видел то, чего не замечал ослепленный самолюбием Оливер. Трисс дышала часто и поверхностно, а ее плечи были напряжены так, словно она ждала удара.

— Октябрь — коварный месяц, — осторожно произнес Брайан. — Трисс, вам стоит больше отдыхать.

— Я стараюсь, — прошептала она, не поднимая глаз.

Когда Оливер на мгновение отвлекся, подзывая официанта, чтобы выразить недовольство температурой вина, рука Трисс метнулась к руке Брайана под скатертью. В его ладонь перекочевал крохотный, туго свернутый листок бумаги.

Принесли горячее, и стоило над столом поплыть густому, пряному аромату томленого мяса, как лицо Трисс приобрело сероватый, почти землистый оттенок. Она резко, с каким-то отчаянным жестом прижала кружевной платок к губам.

— Оливер, — голос её прозвучал сипло, — мне нужно на минуту выйти. Эта... эта духота совершенно невыносима.

Оливер недовольно вскинул бровь, нехотя отрываясь от своей порции.

— Снова? Трисс, это становится утомительным. Тебе стоит принимать те капли, что я выписал, а не потакать своим нервам.

Он театрально вздохнул и небрежно махнул рукой в сторону дамских комнат.

— Иди, дорогая. Но постарайся не задерживаться. Нам еще нужно успеть к модистке. Агнесса в ярости — она жалуется, что твои мерки постоянно «гуляют», и ей приходится переделывать лиф уже в третий раз. Если ты не прекратишь так поправляться от стресса, свадьба превратится в бенефис портновских иголок.

Брайан проводил её взглядом, чувствуя, как внутри него начинает ворочаться холодное предчувствие. «Меняются мерки», «утренняя» тошнота, бледность... Как врач, он уже видел перед собой складывающуюся картину, но как человек, когда-то любивший эту женщину, он отказывался верить в столь жестокую иронию судьбы. Его взгляд встретился со взглядом Оливера — самодовольным и слепым. Оливер видел перед собой лишь капризный «аксессуар», который портит его планы, и Брайан впервые в жизни был благодарен коллеге за его поразительную черствость.

Попрощавшись с коллегой под предлогом следующей встречи, Брайан поспешил прочь. Он чувствовал, как записка жжет ему кожу сквозь ткань брюк. По пути домой он зашел на почту и забрал небольшую посылку — ту самую, о которой Рико просила с такой таинственностью. Тяжелая коробка, обернутая в грубую бумагу, теперь казалась ему еще более весомой.

Только оказавшись в закрытом экипаже, Брайан дрожащими руками развернул записку.

«Брайан, мне страшно. Я жду ребенка. Срок еще мал, но впереди три месяца, и я уже не могу затягивать корсет так, чтобы он не заметил. Он убьет меня, если узнает. Я вынуждена оставаться здесь до последнего, чтобы не вызвать подозрений, но мне нужна помощь. Вот адрес, там живет моя тетушка Элоиза. Я смогу у нее спрятаться от родителей и Оливера. Мою почту проверяют. Умоляю, свяжись с ней за меня».

Брайан откинулся на жесткую спинку сиденья, чувствуя, как экипаж подпрыгивает на рытвинах, но боль в коленях от ударов казалась чем-то далеким. В ушах всё еще стоял шум города, мешаясь с тихим, отчаянным шепотом Трисс. Девяносто дней. До конца октября — всего девяносто дней, и этот счетчик теперь тикал у него прямо в висках.

Он посмотрел на сверток, лежащий рядом. Тяжелая коробка, обернутая в грубую бумагу, выглядела почти нелепо на фоне того, что он только что прочитал в записке. Он не имел ни малейшего понятия, что Рико заставила его забрать с почты, и сейчас эта неизвестность злила его. Какая-то посылка, какие-то тайны Рико... Всё это казалось мелким по сравнению с тем, что Трисс заперта в доме Оливера с ребенком под сердцем.

Брайан разжал кулак, глядя на смятый клочок бумаги. Ладонь была влажной, а пальцы слегка подрагивали. Шок накатывал волнами, заставляя мысли путаться: он пытался вспомнить медицинские атласы, сроки, адреса, но перед глазами стояло только бледное лицо Трисс и её корсет, ставший для неё пыточным инструментом.

— Девяносто дней, — пробормотал он в пустоту дребезжащего экипажа.

Голос прозвучал глухо и как-то по-детски беспомощно. Он снова посмотрел на посылку Рико, словно надеясь, что она даст ему ответ, но та лишь молча подпрыгивала на сиденье. Брайан прикрыл глаза рукой, пытаясь унять дрожь. Нужно было возвращаться в Дом. Нужно было что-то решать, но сейчас в голове была только звенящая пустота и запах дорожной пыли.

* * *

Возвращение в Дом не принесло Брайану облегчения. Здесь кипела жизнь, шумная и липкая: на кухне в огромных тазах булькало яблочное повидло, а воздух был пропитан едким, щекочущим нос ароматом яблочного уксуса. Дети, перепачканные соком, таскали корзины, но Брайан прошел мимо них тенью, сжимая в одной руке посылку, а в другой — смятую записку.

Он нашел Рико в её комнате. Она сидела у окна, сосредоточенно штопая чью-то рубашку. Рядом стояла Авелин, разливая по чашкам травяной чай.

— Вернулся, — констатировала Рико, не поднимая глаз. — Вид у тебя такой, будто ты не из города приехал, а из морга.

Брайан не стал тратить время на предисловия. Он молча положил записку на стол перед ней и тяжело опустился на стул.

Когда Рико дочитала, в комнате повисла такая тишина, что стал слышен треск фитиля в лампе. Бабушка Рико медленно подняла голову. Её лицо, обычно суровое и собранное, вдруг исказилось гримасой такой яростной боли, что Авелин невольно отступила на шаг.

— Мерзавец, — выплюнула Рико. Её голос вибрировал от ненависти. — Гниль академическая. Вынашивать ребенка от того, кого презираешь...

Она резко встала, опрокинув корзинку с нитками.

— Срок уже такой, что отварами не поможешь. Опасно. Да и захочет ли она? — Рико посмотрела на Брайана в упор. — Оставить его — значит привязать себя к тени Оливера навсегда. Избавиться — значит рискнуть жизнью. А платье? Мы шили его по меркам фарфоровой куклы, а теперь оно станет ей тесно через пару недель. Нам придется всё переделывать, придумывать фасон, который скроет правду до самого венчания.

Брайан чувствовал себя совершенно опустошенным. Он ощутил на своем плече теплую ладонь Авелин. Она не смотрела на записку, она смотрела на него — с тихим пониманием и отсутствием всякой ревности. Она знала, что Трисс была его прошлым, и видела, как эта новость клеймит его настоящее.

— Мы что-нибудь придумаем, Брайан, — негромко сказала Авелин. — Бабушка права, сейчас главное — время.

Брайан кивнул и, вспомнив, протянул Рико сверток.

— Вот. Посылка, которую вы просили забрать.

Рико мгновенно переменилась. Гнев не исчез, но спрятался за маской деловитости. Она взяла сверток, почти ласково коснувшись грубой бумаги.

— Что там? — спросил Брайан, вытирая лицо ладонью. — Из-за этой штуки я чувствовал себя курьером на пороховом складе.

Бабушка Рико хмыкнула, и в её глазах на мгновение сверкнул опасный огонек. Она не стала вскрывать посылку при нем.

— Пока тебе об этом знать рано, доктор, — отрезала она. — У тебя своя роль, у меня — своя. Не думаешь же ты, что весь план по уничтожению этого павлина лежит только на твоих плечах?

Она подошла к шкафу и спрятала сверток за стопками тканей.

— Не только тебе выполнять мои указания и рисковать головой. Мои нити тянутся глубже, чем ты можешь себе представить. Пока ты пил чай в «Золотом Льве», кое-кто очень тихий и незаметный навестил кабинет нашего дорогого Оливера. И то, что ты привез, стоит десяти таких свадеб.

Рико повернулась к ним, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Идите. Брайан, Авелин, помогите Терену на кухне. Зима не за горами, нам нужно много заготовок.

* * *

Сад Дома тонул в густом, медовом аромате. Август навалился всей своей тяжестью: воздух стал плотным, как сироп, и теперь в нем смешивались запахи перегретой коры, сухой травы и сладковатый, чуть хмельной дух перезревших яблок. Солнце, уже позолоченное предчувствием осени, лениво подсвечивало каждую ворсинку на плодах, превращая сад в сокровищницу.

Альфред, Итан, Фрида и Эмма работали, не покладая рук. Дети ползали в высокой траве под старыми деревьями, выискивая самые крепкие «паданцы». Альфред, чьи движения снова стали уверенными и сильными, легко подхватывал полные корзины. Итан шел рядом, помогая придерживать края, и каждый раз, когда их пальцы случайно сталкивались на грубой лозе, Альфред чувствовал, как по коже пробегает электрический разряд, посильнее любого солнечного удара.

Они относили урожай на кухню, где царила настоящая стихия пара. Терен командовал у печи, Авелин и Брайан, закатав рукава, чистили плоды, и стук ножей о доски сливался с мерным бульканьем в медных тазах.

Вернувшись под деревья за новой партией, Фрида вдруг замерла. Она подняла с земли яблоко — идеально круглое, багряное, пахнущее самой сутью лета. Девочка глубоко вздохнула, глядя на друзей, и её губы, испачканные соком, дрогнули.

— К-кр... кр-ра... — она зажмурилась, выталкивая звук из самой глубины легких, и наконец выдохнула: — Кр-ра-си-во!

В саду на мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно, как пролетает шмель. Эмма вскрикнула и бросилась обнимать подругу. Фрида светилась, её лицо расцвело такой гордой, ликующей улыбкой, что у Брайана, наблюдавшего за ними из окна кухни, потеплело на душе. Это было всего одно слово, но оно прозвучало как победный гимн.

Итан, стоявший рядом с Альфредом, тоже улыбнулся — открыто и мягко. Его светлые волосы растрепались, а на щеке темнело небольшое пятно от земли.

— Знаешь, — тихо произнес Итан, обращаясь к Альфреду, пока дети возились в траве. — У меня есть идея для нашего нового спектакля. Я вчера долго не мог уснуть, всё записывал... Кажется, это будет совсем по-другому.

Альфред резко обернулся к нему. Внутри него вспыхнул мгновенный, жаркий восторг — он обожал моменты, когда Итан «загорался» творчеством. В такие секунды Принц казался ему почти неземным, сияющим изнутри.

— Это снова будет сказка про Принца? — спросил Альфред, и его голос невольно стал тише, глубже. — Послушай, Итан... Ты ведь в этот раз тоже будешь участвовать? По-настоящему?

Итан отвел взгляд, рассматривая свои ладони. — Мне было бы очень интересно, Альфред. Честно. Но... мне страшно. Одно дело — писать слова, и совсем другое — выйти на свет самому.

— Мы тебя не бросим! — Эмма, услышав их разговор, воинственно вскинула корзинку. — Фрида заговорила, значит, и ты сможешь выйти к залу! Мы с ней уже опытные актрисы, мы, если что, тебя заслоним!

Фрида энергично закивала, приложив руку к сердцу и ободряюще подмигнув Итану.

Альфред подошел к Итану почти вплотную, так, что тот мог почувствовать жар, исходящий от его плеч. Альфред смотрел на него с таким нескрываемым восхищением, что это было почти осязаемо.

— Итан, я бы очень хотел, чтобы в этот раз на сцене в главной роли был именно ты. Тебе это звание — Принц — подходит лучше, чем любому в этом мире. Хватит прятаться за кулисами. Дай им всем увидеть то, что вижу я.

Итан поднял на него глаза. В них всё еще плескалось сомнение, но рядом с ним уже прорастала робкая уверенность. В окружении друзей, в этом золотом яблочном дыму, страх больше не казался непреодолимой стеной.

— Я подумаю, Альфред, — прошептал он. — Наверное... пора.

* * *

Ночь дышала в открытое окно прохладой, но комната всё еще хранила дневное тепло и тонкий, едва уловимый аромат яблочной кожуры, который, казалось, въелся в сами стены Дома. В дрожащем свете единственной свечи Итан напоминал сказочного затворника: он лежал на своей кровати, обложившись чистыми листками бумаги, которые белели в полумраке, словно выпавший среди лета снег.

Его карандаш быстро и остро чиркал по бумаге. Итан набрасывал структуру актов, вычеркивал фразы, соединял стрелками имена персонажей. Альфред лежал на своем матрасе на полу, закинув руки за голову. Его плечи ныли — сегодня он перетаскал добрую сотню тяжелых корзин на кухню, и приятная свинцовая тяжесть разливалась по всему телу.

— Слушай, — Итан вдруг оторвался от записей и посмотрел вниз, на друга. — Я застрял на втором акте. Нужно чем-то разбавить сцену в лесу. Она выходит слишком... сухой. Как ты думаешь, если добавить туда какой-то шум или ложную тревогу?

Итан, подгоняемый вдохновением, перебрался с кровати на матрас к Альфреду, прихватив с собой пару листков и карандаш. Он устроился рядом, почти касаясь плечом плеча друга.

— Шум — это хорошо, — отозвался Альфред, приоткрыв один глаз. Голос его был хриплым от усталости, но он подтянулся повыше, стараясь вникнуть. — Пусть это будет хруст веток. Знаешь, такой, будто за тобой идет кто-то огромный, но когда ты оборачиваешься — там никого. Это всегда работает.

— Хруст веток... — Итан быстро чиркнул что-то в углу листа. — Да, это заставит Принца потерять самообладание. А потом ты... то есть твой герой, выходит ему навстречу. Что бы ты сказал ему в такой момент?

— Я бы сказал, что в этом лесу тишина опаснее крика, — Альфред слабо улыбнулся, глядя в потолок. — И что Принцу не стоит ходить здесь без того, кто знает тропы.

— Идеально! — Итан воодушевленно заговорил быстрее, жестикулируя. — Это подчеркнет контраст между ними. Понимаешь, это должно быть физическое ощущение того, что мир вокруг него меняется. А потом Фрида издаст тот самый шёпот из темноты... Альфред, ты представляешь, как это будет звучать в тишине зала?

— Представляю... — пробормотал Альфред.

Он честно пытался удерживать нить разговора. Ему нравилось, как Итан горит этой идеей, как его голос звенит от азарта. Альфред вставил еще пару замечаний про освещение, предложив использовать тени от настоящих веток, но с каждым словом его веки становились всё тяжелее. Спина, горевшая весь день под солнцем, наконец расслабилась, и мягкость матраса стала казаться бесконечной.

Итан продолжал рассказывать о метафорах и о том, что слова — это лишь каркас. Он так увлекся описанием кульминации, что не заметил, как ответы Альфреда стали односложными, а потом и вовсе прекратились. В какой-то момент Итан почувствовал, как на его плечо опустилась тяжелая голова.

Голос Итана затих сам собой. Он замер, боясь пошевелиться.

Альфред уснул. Его дыхание стало глубоким и ровным, а лицо во сне утратило всю свою обычную дерзость. Он не просто «выключился» — он словно провалился в сон, вымотанный долгим днем и тяжелым трудом. Он облокотился на Итана, доверчиво прижавшись к нему, словно нашел самую надежную и теплую опору в мире.

Итан смотрел на него долго, не в силах отвести взгляд. Внутри разлилась какая-то щемящая, невыносимая нежность. Он осторожно, по миллиметру, отложил сценарий и карандаш.

Убедившись, что Альфред спит крепко, Итан позволил себе то, о чем не смел даже думать днем. Он медленно протянул руку и едва коснулся волос Альфреда. Его пальцы, всё еще пахнущие графитом, осторожно, почти невесомо провели по мягким прядям, поглаживая голову друга в безмолвной благодарности за этот день, за помощь с корзинками и за то, что он просто есть.

— Спи, — едва слышно прошептал Итан.

Он аккуратно потянул за край одеяла и накрыл Альфреда, заботливо подоткнув его со стороны окна. Затем дотянулся до свечи и одним коротким выдохом погрузил комнату в мягкую темноту.

Перебравшись на свою кровать, Итан еще долго лежал, глядя в потолок. Он всё еще чувствовал на своем плече фантомную тяжесть головы Альфреда. Завтра они снова будут в саду, завтра будут новые тайны и проблемы, но сейчас, в этой тишине, пахнущей яблоками, был только этот сон — спокойный, заслуженный и один на двоих.