Эпилог

Два года спустя

Свадьба была в Москве. Отец настоял — «моя единственная дочь будет венчаться в родном городе», и я не спорила. Честно говоря, было всё равно где, лишь бы рядом был он.

Мы готовились почти полгода. Виктория взяла на себя всё — от выбора места до салфеток с монограммами. Я только кивала и иногда возражала, когда её вкус становился слишком... золотым. Даниил в эти полгода мотался между Шанхаем и Москвой — работа не отпускала, но он умудрялся быть на каждой примерке, на каждой дегустации торта, на каждой встрече с фотографом.

— Ты устал? — спросила я однажды, когда он прилетел в седьмой раз за два месяца.

— Устал, — он повалился на диван в нашей московской комнате — той самой, где когда-то сидела на полу и ненавидела весь мир. — Но это того стоит.

— Что именно?

— Твоя улыбка, когда ты примеряешь платье.

Я покраснела. Через два года он всё ещё умел заставлять меня краснеть.

Свадебное платье мы выбирали вместе. Не белое — кремовое, с длинными рукавами из тончайшего кружева и огромным шлейфом, который несли три подружки. Адель прилетела из Лондона, Алиса и Катя — из Москвы. Марина, моя двоюродная сестра, нарисовала пригласительные — акварельные пионы на плотной бумаге.

— Ты будешь самой красивой невестой, — сказал Даниил, когда я вышла из примерочной в пятый раз.

— В прошлый раз ты тоже так говорил, — усмехнулась я.

— Потому что это правда каждый раз.

Церемония проходила в старинной усадьбе за городом. Белые шатры, живые пионы — сотни, тысячи, настоящий океан розового и белого. Я шла по дорожке, усыпанной лепестками, и смотрела на него. Он стоял у алтаря в чёрном смокинге, с идеально завязанным галстуком-бабочкой, и я видела, как дрожат его руки.

Отец вёл меня под руку. Он не плакал — я не видела, но его голос, когда он передавал меня Даниилу, дрогнул.

— Береги её, — сказал он тихо.

— Всю жизнь, — ответил Даниил.

Мы сказали «да». Обменялись кольцами — простыми, платиновыми, без камней. Поцеловались под аплодисменты гостей, и я почувствовала, как по щеке течёт слеза.

— Ты плачешь, — прошептал он.

— Это счастье, — ответила я.

Банкет длился до утра. Адель украла мою туфельку и потребовала выкуп, Даниил пел караоке — ужасно, но так искренне, что все аплодировали. Отец танцевал с Викторией, а я смотрела на них и думала о том, как много изменилось. Та женщина, которую я ненавидела в первый вечер, стала мне почти матерью.

В конце ночи мы уехали на лимузине. Я сидела на коленях у Даниила, сжимая в руках букет, и смотрела на огни Москвы.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Более чем, — ответила я и поцеловала его.

Медовый месяц мы провели в Италии. Неделя на побережье Амальфи, в маленьком отеле, где окна выходили прямо на море. Мы ели пасту с трюфелями, пили лимончелло и занимались любовью под звуки прибоя. Даниил загорел, я обгорела, и он мазал мою спину кремом, целуя обожжённые плечи.

— Ты похожа на рака, — смеялся он.

— А ты на обезьяну, — огрызалась я.

Но это было счастье. Настоящее, человеческое, без прикрас.

А потом мы вернулись в Шанхай. Я продолжила учить язык — теперь уже довольно сносно говорила по-китайски, могла заказать еду и даже пошутить с продавцами. Рисовала — серия городских пейзажей, которую заметил один местный галерист, предложил небольшую выставку. Я согласилась, и это был звёздный час.

Даниил работал, но теперь старался задерживаться меньше. Мы ужинали вместе, смотрели фильмы, спорили о том, кто моет посуду (обычно мыл он, я умела притворяться уставшей). Это была жизнь. Обычная, скучная, прекрасная.

Через год после свадьбы я заметила, что меня тошнит по утрам.

— Это был тот самый димсам, — сказала я, стоя на коленях перед унитазом.

Даниил смотрел на меня с подозрением.

— Мира, это третье утро подряд.

— Нервное, — буркнула я, вытирая рот.

Он купил тест. Два. Три. Все положительные.

Я смотрела на две полоски и не верила своим глазам. Мы не планировали — ну, то есть, планировали, но не так быстро. Думали, через год-два, когда я закончу курсы, когда он получит повышение... А вышло само.

— Я беременна, — сказала я, выходя из ванной.

Даниил сидел на кровати и сжимал в руках четвёртый тест, который купил про запас.

— Ты серьёзно? — его голос сел.

— Посмотри на полоски, — я протянула ему свои.

Он смотрел. Сначала на тесты, потом на меня. Потом вскочил, подхватил меня на руки и закружил по комнате так, что у меня закружилась голова.

— Даниил, осторожно! — закричала я, смеясь. — Я теперь не одна!

— Извини, извини, — он поставил меня на пол, опустился на колени и прижался лицом к моему животу. — Привет, малыш. Я твой папа. Я буду тебя любить. Обещаю.

Я стояла и смотрела на его макушку — тёмные волосы, чуть седые виски (появились за последний год, работа нервная) — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. От гормонов, от любви, от счастья.

— Ты будешь хорошим отцом, — сказала я, гладя его по голове.

— Я постараюсь, — ответил он, поднимая глаза. — Я очень постараюсь.

Беременность протекала легко — почти без токсикоза, только тянуло на солёное и сладкое одновременно. Я ела мороженое с маринованными огурцами, и Даниил смотрел на это с ужасом и нежностью.

— Ты чудовище, — сказал он, когда я умяла третью порцию.

— Твоё чудовище, — ответила я, облизывая ложку.

Мы не узнавали пол — хотели сюрприз. Виктория гадала по форме живота («девочка, сто процентов»), отец говорил, что главное — здоровое, Адель слала из Лондона пинетки всех цветов радуги.

На шестом месяце Даниил оборудовал детскую в нашей квартире. Я сидела на диване и командовала — «кроватку левее, комод правее, и почему обои такие скучные?». Он клеил обои сам — с помощью двух коллег-китайцев, потому что я запретила нанимать дизайнера.

— Я хочу, чтобы наш ребёнок знал: это сделано с любовью, а не за деньги, — сказала я.

— С любовью, — повторил он, размазывая клей по обоям. — И с моими руками, которые дрожат.

На восьмом месяце я уже не помещалась в любимые джинсы, ходила в платьях-балахонах и чувствовала себя бегемотом. Даниил говорил, что я прекрасна. Я не верила.

— У тебя гормоны, — сказал он однажды, когда я разрыдалась из-за того, что в магазине не оказалось моего любимого сыра.

— Не смей списывать всё на гормоны! — заорала я, швырнув в него подушкой.

Он поймал, обнял меня, прижал к себе — насколько позволял живот — и прошептал:

— Ты самая красивая женщина на свете. Даже когда плачешь из-за сыра.

Я шмыгнула носом и улыбнулась.

На девятом месяце мы переехали в Москву — рожать я хотела дома, рядом с отцом и Викторией. Даниил взял отпуск, и мы жили в моей старой комнате, которая теперь стала нашей. Пиджак висел на стуле, его тапочки стояли рядом с моими, а на стене — та самая картина с медведем, которую он привёз из Шанхая.

— Странно возвращаться сюда мужем, — сказал он, лёжа на нашей кровати.

— Странно быть здесь беременной, — ответила я, поглаживая живот.

Ребёнок толкнулся. Сильно, как будто требовал внимания.

— Он будет бунтарём, — усмехнулся Даниил, положив руку на мой живот.

— Или она, — я накрыла его ладонь своей.

— Или она, — согласился он.

Отец суетился вокруг как наседка. Виктория носила мне витамины и запрещала поднимать тяжести. Я чувствовала себя хрупкой и сильной одновременно — как никогда прежде.

В последний вечер перед родами мы сидели в саду. Пионы уже отцвели, но воздух всё ещё пах летом. Я положила голову на плечо Даниилу, и мы смотрели на звёзды, которые в Москве было почти не видно — слишком ярко горят фонари.

— Ты боишься? — спросил он.

— Немного, — призналась я. — А ты?

— Умираю от страха, — он поцеловал меня в висок. — Но это хороший страх. Как перед прыжком с парашютом.

— Мы прыгаем?

— Да, — он взял меня за руку. — Вместе.

Я закрыла глаза и почувствовала, как ребёнок внутри меня перевернулся. Скоро он выйдет в этот мир — большой, шумный, сложный. Но у него будут мы. У него будет любовь. У него будет дом.

А у меня — семья. Настоящая. Выстраданная. Выплаканная. Высмеянная в первые вечера, когда я называла Викторию охотницей за деньгами, а Даниила — чужим парнем из Лондона.

Как же глупа я была.

Как же счастлива сейчас.

— Во ай ни, Даниил, — прошептала я.

— Во ай ни, Мирослава, — ответил он.

И мы сидели так до тех пор, пока звёзды не погасли, уступая место рассвету.

А где-то внутри меня спал наш ребёнок, который через несколько дней откроет глаза и увидит этот прекрасный, безумный, непредсказуемый мир.

И мы покажем ему всё.

Обязательно.

Вместе.