1 «Мира»

В моём мире есть пословица - Будешь сувать нос не в свои дела - клевать будет нечего.

Суть сложна, ну при этом вроде бы она ясна, вообщем — В один прекрасный вечер отец привёл гостью.
Мы троём сидели в главном зале, на длинном белом диване сидела женщина средних лет, и отец в шикарном сером костюме.
Я же сидела в кресле напротив них, женщина была красивой, золотые пряди уложенные в укладку, лёгкий макияж который подчеркивал её глаза, и ярко голубые глаза, словно я смотрю на небо.

Отец тоже был не плох, чуть седые волосы, ухоженная щетина на лице, карие глаза, и тонкие губы.
Он вежливо общался с гостьей, она отвечала взаимно. Ну самое главное, они ворковали!

Мой отец уже семь лет был холост, и я понимала что он хочет любви и новые отношения, ну обида за маму в душе была сильнее любых чувств. И появлени новой женщины в нашей жизни, была триумфом - И я подозревала что отец решил познакомить меня с его новой любовницей. Только так я могу их называть, ну или же - охотницы за деньгами, ведь помимо красивой внешности, мой отец был богатым человеком, его уважали бизнесмены и политики!

— Знакомься, это Виктория.. — папа лукаво улыбнулся ей, — Вика, это моя дочь Мирослава. — Она взглянула на меня, и протянула руку. Мне пришлось принят её жест, ну руку тут же убрала.

— Мне очень приятно с тобой познакомиться Мира, твой отец много говорил о тебе. — Я едва сдержала себя чтобы не закатить глаза.

— Взаимно. — сухо ответила я. Я конечно недолюбливала эту женщину, ну манеры у меня при себе, к сожалению!

— И так дамы, давайте за ужин. — отец указал на длинный стол по середине зала.

Виктория изящно поправила край своего платья цвета слоновой кости и направилась к столу с такой грацией, будто всю жизнь только и делала, что ходила по чужим домам. Я же медлила, позволив себе задержаться в кресле ровно на секунду дольше приличного.

Отец обернулся, бросил на меня предостерегающий взгляд — тот самый, который означал «будь умницей, дочь». Я ответила едва заметным кивком и поднялась.

За ужином всё шло по привычному сценарию. Отец рассказывал о каких-то сделках, Виктория слушала с приклеенной улыбкой и задавала правильные вопросы. Я же просто перекатывала вилкой горошины по тарелке, делая вид, что аппетит меня решил покинуть без объяснения причин.

— Мира, говорят, ты рисуешь? — неожиданно спросила она, поворачивая свою кукольную голову в мою сторону.

Я подняла взгляд. Она старалась. Надо отдать ей должное — старалась так, как ни одна предыдущая «охотница».

— Немного, — ответила я, взяла бокал с водой и сделала маленький глоток. — Пейзажи. Просто для себя.

— Как мило. Думаю, у тебя настоящий талант. Рисование так успокаивает нервы, правда? — её голос сочился медом, но в голубых глазах мелькнуло что-то острое. Словно она примерялась, с какой стороны ко мне подойти.

Я хотела ответить что-то колкое, но отец опередил:
— Мирослава у нас скромница. На самом деле она поступила в академию художеств, но пока отложила учёбу.

Я сжала вилку. Вот зачем он рассказывает о моей жизни женщине, которую я вижу первый раз? Да и про отложенную учёбу — это был больной вопрос. Не потому, что я передумала. А потому, что мама перед смертью просила меня не закапывать свой талант в землю.

Виктория ничего не ответила на это. Только улыбнулась шире и потянулась к бокалу с красным вином. Отпила маленький глоток, облизала губы.

— Отличный выбор, — кивнула она в сторону бутылки. — Бордо всегда был моим слабым местом.

Отец просиял. Чёрт возьми, он прямо расцвел, как майская роза.

Я положила вилку с тихим звоном.

— Пап, можно мне выйти? Голова разболелась.

Он посмотрел с тревогой, но кивнул. Я поднялась, чуть склонила голову перед Викторией — только из уважения к отцу, только из него одного — и направилась к лестнице на второй этаж.

— Мира, — окликнул он уже на полпути. — Не уходи далеко. Мы ещё не всё обсудили.

Я замерла. Медленно обернулась.

— А что тут обсуждать? — спросила я с самой сладкой улыбкой, на которую была способна. — Она твоя гостья, папа. Не моя.

Вошла в свою комнату, закрыла дверь и села на пол, прислонившись спиной к деревянному полотну.
И только тогда позволила себе закрыть глаза и выдохнуть.
Час спустя в дверь постучали. Тихо. Так, как стучат, когда не хотят тревожить, но выбора нет.

Я помедлив открыла дверь, и на пороге стоял папа, уже в другой одежде, скорее для гольфа.
— Как голова? — спросил он осматривая меня с ног до головы.

— Уже лучше, что-то случилось? — спросила я, продолжая рассматривать его белый костюм.

— Могу войти?

Я кивнула и отошла в сторону.
Папа аккуратно зашёл в комнату, и сил за мой рабочей стол.

— Хотел сообщить что Вика.. она станет моей женой. — объявил он. Я замерла.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как воздух вышибло из лёгких. — Но вы же только сегодня... вы только познакомили меня с ней, пап!

Отец вздохнул, провёл рукой по седеющим волосам. В этом жесте вдруг проступило что-то усталое, почти виноватое.
— Мы с Викторией уже два месяца встречаемся, Мира. Просто я ждал подходящего момента, чтобы...

— Чтобы что? — я почувствовала, как голос предательски дрогнул. — Чтобы я проснулась однажды утром и обнаружила чужую тётку с ключами от нашего дома?

— Не говори так, — мягко, но твёрдо сказал он. — Это мой дом. И моё решение.

Я отвернулась к окну. За стеклом медленно темнело, фонари в саду ещё не зажглись, и весь мир за пределами комнаты казался серым и расплывчатым. Как и моё будущее теперь.

Отец молчал. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, просящий понимания, которого я не могла ему дать.
— Это ещё не всё, — наконец произнёс он. — У Виктории есть сын.

Я резко обернулась.
— Сын?

— Его зовут Даниил. Ему девятнадцать. Учится в Лондоне, но на следующей неделе прилетает, чтобы познакомиться с нами. С тобой.

Я рассмеялась. Нервно, громко, так что отец даже слегка отшатнулся.

— То есть ты хочешь сказать, что я получу не только мачеху, но и сводного брата? — я чувствовала, как где-то внутри закипает злость. — Отличная сделка, пап. Два в одном.

— Мирослава...

— Нет, правда, — я скрестила руки на груди. — Ты привёл в дом женщину, о существовании которой я узнала час назад. Объявляешь, что женишься на ней. И теперь выясняется, что в комплекте идёт какой-то парень из Лондона. Ты не боишься, что слишком много сюрпризов для одного вечера?

Отец поднялся из-за стола. Подошёл ко мне, положил руки на плечи. Я дернулась было, но он не отпустил.

— Мира, я люблю её, — сказал он тихо. — Я семь лет был один. Семь лет. Ты выросла, у тебя своя жизнь, а я... я хочу быть счастлив. Хоть немного.

Я посмотрела ему в глаза — карие, уставшие, с маленькими морщинками в уголках, которых раньше не замечала.
— А мама? — спросила я шёпотом. — Ты её тоже любил.

Отец опустил руки.
— Это другое, Мира. И ты это знаешь.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Даниил прилетает в пятницу. Я хочу, чтобы вы встретились нормально. Ради меня.

Дверь закрылась. Я осталась одна посреди комнаты, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
На рабочем столе осталась вмятина от его локтя. Я смотрела на неё и думала: как быстро чужой человек может оставить след в твоём доме. Даже не коснувшись тебя.

Утром отца дома не было, прислуги уже приготовили стол к завтраку, и когда я сидела позавтракать, в дом вошла Виктория с двумя чемоданами.
Какого хрена?..

— Доброе утро Мира! — она сразу заметила меня, и чуть помахала рукой. Я не стала отвечать взаимно, отца всю равно нет, не к чему с ней церемонится.

— Зачем вы здесь? — слова прозвучали грубо, и она немного потупила глазами.

— Ну.. Миша сказал переехать к нему... — невинно ответила она.

Я отложила вилку. Звяканье серебра о фарфор прозвучало в тишине столовой как выстрел.

— Переехать? — переспросила я, медленно, словно пробуя слово на вкус. — То есть вчера вы были гостьей, а сегодня уже хозяйкой?

Виктория сделала вид, что не расслышала. Она щёлкнула пальцами, и двое грузчиков с поклоном внесли чемоданы. Массивные, кожаные, с блестящими замками — явно не из ближайшего супермаркета. Отец и на это денег не пожалел.

— Я распоряжусь, чтобы вещи отнесли в спальню, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Мира, ты не против, если я возьму кофе? С утра такая мигрень.

— Берите, — я отодвинула стул и встала. — Только молоко в синем кувшине, сахар в сахарнице. Папа предпочитает тростниковый, если вам интересно.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой хотелось проверить, не прилипло ли что к зубам.

— Ты очень заботливая, я заметила.

— Я наблюдательная, — поправила я. — Это разные вещи.

Я направилась к лестнице, но её голос остановил меня на второй ступеньке.

— Мира, — теперь в голосе не было приторной сладости. Только спокойная, уверенная сталь. — Я понимаю, что всё происходит быстро. И я не прошу тебя любить меня. Но давать мне указания насчёт сахара и кувшинов... может, не стоит? Мы ведь обе взрослые женщины.

Я обернулась. С высоты второй ступеньки наши взгляды встретились — её небесно-голубые и мои карие, отцовские.

— Взрослые женщины, — повторила я. — Хорошо. Тогда будем начистоту. Мой отец — хороший человек. И я не позволю кому попало разбить ему сердце. Или вытрясти из него всё до копейки.

Виктория медленно подошла к лестнице, взялась за перила, и на секунду мне показалось, что она хочет подняться ко мне. Но она только чуть склонила голову набок.

— А он говорил, что ты будешь сложным ребёнком, — протянула она. — Но, Мира, я не охотница за деньгами. У меня свои. И поверь, очень неплохие.

Она развернулась и направилась к столу, бросив через плечо:

— Твой кофе я всё-таки выпью. С тростниковым сахаром. В честь знакомства.

Я сжала перила так, что побелели костяшки. Потом разжала пальцы, один за другим, и молча поднялась к себе.

В комнате я села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. Два чемодана. Всего два чемодана, а кажется, что весь этот дом уже перестал быть моим.

Через час телефон пиликнул. Сообщение от отца: «Не ссорьтесь. Пожалуйста».

Я не ответила. И только когда солнце поднялось выше и залило комнату жёлтым светом, я заметила, что всё ещё сижу в том же положении, словно превратилась в соляной столп посреди собственной жизни.

— Ладно Мирослава Михаиловна! Ты сильная.. тебе восемнадцать лет, ты давно взрослая девочка.. — утешала я сама себе.
Я подошла к зеркалу, и расчесала свои темно русые волосы, не так давно я их обреза до плеч, теперь хочется плакать. Не стоило этого делать.

— Точно, — пробормотала я, глядя на своё отражение. — Ещё и волосы теперь никуда не собрать. Спасибо себе, любимой.

Тёмно-русые пряди послушно ложились под расчёской, но выглядели как-то сиротливо. Раньше, когда коса доходила почти до пояса, я чувствовала себя защищённой. Словно за этой стеной волос можно было спрятаться от всего мира. А теперь — всё наружу. И лицо, и шея, и эта дурацкая родинка за ухом, которую мама всегда называла «ангельским поцелуем».

Мама.

Я опустила расчёску на туалетный столик. Пальцы сами потянулись к маленькой серебряной рамке, которая всегда стояла слева от зеркала. На фотографии мама улыбалась — не той вежливой улыбкой, которой улыбаются для камеры, а настоящей, с морщинками вокруг глаз и чуть прищуренным взглядом. Ей было тридцать пять, когда это сняли. Тридцать пять, а она выглядела на двадцать пять и смеялась над чем-то, что сказал папа за кадром.

— Что бы ты сказала обо всём этом, мам? — спросила я у её лица. — Одобрила бы? Или...

Я не договорила. Потому что ответа всё равно не услышала бы, а только разбередила бы себе душу ещё больше.

В дверь постучали. Я вздрогнула, поспешно поставила рамку на место — верх тормашками, поправила — и крикнула:

— Да?

— Мирослава, — голос Виктории звучал приглушённо, но отчётливо. — Я хотела спросить, ты будешь обедать? Повар сегодня готовит твоего любимого лосося.

Я замерла. Любимого лосося? Откуда она знает, какой лосось мой любимый? Отец, конечно. Рассказал. Всё рассказал, как на духу. И про лосося, и про мою привычку пить чай только из одной кружки — синей с треснувшей ручкой, которую я в пять лет разбила, а мама склеила. И про то, что я боюсь грозы и до сих пор иногда сплю с игрушечным зайцем, которого подарила мне бабушка.

— Я спущусь, — ответила я коротко. Не потому, что проголодалась. А потому, что не хотела давать ей повод думать, будто я прячусь в своей комнате как испуганная мышь.

Я надела первое, что попалось под руку — джинсы и свободный свитер, чуть великоватый, мамин. Он пах уже почти ничем, только стиральным порошком и временем, но всё равно был её.

В коридоре я столкнулась с Викторией. Она уже переоделась в домашнее — длинное шёлковое платье цвета бордо, волосы распущены, босиком. На шее тонкая цепочка с маленьким сапфиром.

— Тебе идёт этот свитер, — заметила она, окинув меня быстрым взглядом. — Мягкий. Старый?

— Мамин, — сказала я, глядя ей прямо в глаза.

Виктория не отвела взгляд. Только кивнула, чуть серьёзнее, чем обычно.

— Она была красивая. Я видела фотографии.

— Да, была, — я прошла мимо неё, чувствуя, как за спиной она задержалась на секунду, а потом пошла следом.

Обед прошёл в почти полном молчании. Только звон вилок и редкое «передай соль». Я чувствовала на себе её взгляд, но не поднимала головы. Лосось действительно был отличным. Даже обидно.

А вечером, когда я уже собиралась лечь спать, отец прислал ещё одно сообщение: «Я скучаю. Завтра буду к ужину. Познакомишься с Даниилом».

Я выключила телефон и уткнулась лицом в подушку. Заяц, старый, потрёпанный, с оторванным ухом, лежал рядом. Я прижала его к себе и закрыла глаза.

— Ну и денёк, — прошептала я в темноту.

Ответом была тишина и далёкий звук шагов в гостиной — Виктория всё ещё ходила по дому, привыкала к новым стенам, как кошка к новой клетке.

Я заснула только под утро. И снилась мне мама. Она сидела на кухне, в том самом синем халате, и пила чай из моей любимой кружки с треснувшей ручкой. Смотрела на меня и улыбалась, но почему-то молчала.

А я всё ждала, когда же она скажет хоть слово.

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Стук был не громким, но каким-то... чужим. Не отцовским — он всегда стучал костяшками, три коротких удара. Здесь же ладонью, глухо и неуверенно.

— Мира? — голос Виктории. — Ты встала? Через час приедет Даниил. Я подумала, может, ты спустишься позавтракать с нами?

Я села на кровати. Заяц выпал из рук и приземлился на пол с жалобным шорохом. Часы на тумбочке показывали половину десятого. Я проспала.

— Я спущусь, — ответила хриплым со сна голосом. — Дайте мне время.

— Хорошо. — И шаги удалились.

Я кое-как привела себя в порядок. Умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна с опухшего лица. Натянула джинсы и тот же свитер — мамин запах выветрился почти совсем, но я всё равно цеплялась за него как за соломинку. Волосы собрала в низкий хвост, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало. На меня смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и взглядом затравленного зверька.

— Соберись, Мирослава, — сказала я своему отражению. — Это просто какой-то парень. Ты не обязана ему нравиться.

Внизу уже суетились. Прислуга накрывала стол в малой гостиной — той, что выходила окнами в сад. Виктория стояла у окна и поправляла шторы, хотя они висели идеально ровно. Я заметила, что на ней другое платье — лёгкое, цвета мятного мороженого, и туфли на низком каблуке. Она волновалась. Эта мысль почему-то кольнула меня не то чтобы жалостью, но чем-то близким.

— Выглядишь хорошо, — сказала я, сама не зная зачем.

Виктория обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление. Всего на секунду, но я успела его поймать.

— Спасибо, Мира. Ты тоже, — она чуть помедлила и добавила: — Он хороший парень. Даниил. Знаю, тебе сейчас всё кажется... лишним. Но ты не бойся.

— Я не боюсь, — ответила я слишком быстро. — Просто не люблю сюрпризы.

Машина подъехала ровно через сорок минут. Я услышала шум мотора из своего кресла, куда зарылась с телефоном и делала вид, что читаю новости. Виктория выпорхнула в прихожую, словно бабочка на свет. Я осталась сидеть.

— Мира! — крикнула она. — Иди сюда!

Я нехотя поднялась. Поправила свитер. Сделала глубокий вдох и вышла в коридор.

В дверях стоял парень.

Высокий. Выше отца. Русые волосы чуть длиннее, чем обычно носят, небрежно зачёсаны назад. Светлые джинсы, простая белая футболка, на плече — рюкзак. Лицо обычное, даже не скажешь, что красавчик. Но глаза... глаза у него были странные. Серые, почти прозрачные, с каким-то тяжелым, внимательным взглядом. Он смотрел не на мать, обнимавшую его в дверях, а на меня. Через её плечо. Прямо. И не отводил взгляд.
— А это, — Виктория отстранилась и взяла сына за руку, подводя ближе, — мой Даниил. Даня, это Мирослава.

Он отпустил руку матери и сделал шаг в мою сторону. Я невольно напряглась.
— Привет, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Надеюсь, я не слишком сильно испортил тебе утро.

Я посмотрела на него снизу вверх и почувствовала, как внутри поднимается знакомая, колючая волна — защищаться.
— Утро было испорчено ещё до твоего приезда, — ответила я. — Так что не бери в голову.

В тишине повисла пауза. Виктория прикрыла рот ладонью — то ли чтобы не рассмеяться, то ли чтобы не охнуть. А Даниил вдруг усмехнулся. Не обиженно, не зло. Скорее с каким-то неожиданным интересом.
— Честно, — кивнул он. — Я это ценю.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — чистую, без колец, с коротко стрижеными ногтями. И пожала. Коротко, сухо, первая убрала.
— Ладно, — сказала я, не глядя ему в лицо. — Завтрак в малой гостиной. Я уже поела.

Но это было неправдой. Я не съела за утро ни крошки.

После всей суеты я пошла в сад чтобы немного пересовать, меня этого немного расслабляла.

В саду было хорошо. Свежо, тихо, только птицы перекликивались где-то в кронах яблонь да ветер шелестел листвой. Я свернула на узкую дорожку, выложенную старым потрескавшимся камнем — мама когда-то сама выбирала этот камень на стройматериалов, говорила, что он «помнит тепло».

Дорожка вела к скамейке под раскидистой ивой. Моё место. Ещё с детства.

Я села, поджала под себя ноги и закрыла глаза. Плечи постепенно опускались, дыхание становилось глубже. Здесь, среди зелени, можно было хотя бы на время забыть про Викторию с её чемоданами, про отца, который даже не предупредил, что она переезжает, про этого парня с тяжёлым взглядом.

— Хорошо тут у вас, — раздалось совсем рядом.

Я вздрогнула и открыла глаза.

Даниил стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы джинсов. Как он подошёл так тихо? Я не слышала ни шагов, ни хруста веток.

— Ты чего здесь? — спросила я резче, чем хотела.

— Мать сказала, что ты ушла в сад, — он пожал плечами. — Решил найти. Не люблю сидеть в незнакомом доме без дела.

— А я не люблю, когда меня ищут без спроса.

Даниил не обиделся. Вместо этого он спокойно подошёл к скамейке и, не дожидаясь приглашения, сел на самый край — так, чтобы между нами оставалось приличное расстояние.

— Я не кусаюсь, — заметил он, глядя на ровную гладь небольшого пруда в глубине сада.

— Я тоже.

— Значит, договорились.

Несколько минут мы молчали. И странно — молчание не было тягостным. Ветер трепал его русые волосы, он не убирал их, просто щурился, глядя на воду. Я украдкой разглядывала его профиль — прямой нос, чёткая линия челюсти, лёгкая небритость. Обычный парень. Ничего особенного.
— Ты злишься, — сказал он вдруг. Не вопрос — утверждение.

— На что? — притворилась я, что не понимаю.

— На мать. На отца. На меня за компанию.

Я повернулась к нему. Он смотрел теперь на меня — теми самыми серыми, тяжёлыми глазами.
— А не должно?

— Должно, — спокойно согласился он. — Я бы на твоём месте тоже злился.

От его слов мне стало не по себе. Я ждала защиты, оправданий, попытки меня переубедить — всего, к чему привыкла. А он просто... согласился.
— И что теперь? — спросила я.

— Ничего, — Даниил откинулся на спинку скамейки и задрал голову к небу. — Злись дальше. Это твоё право. Просто знай: я тоже не в восторге, что меня сюда притащили. У меня в Лондоне была жизнь, друзья, работа. А теперь я здесь, потому что мама решила, что ей нужен мужчина с деньгами.

Я уставилась на него.
— Ты так говоришь, будто не одобряешь.

— А я и не одобряю, — ответил он, всё так же глядя в небо. — Но это её жизнь. И твоего отца. Не наша. Мы тут так, довесок к счастливой семейной картинке.

Ветка ивы качнулась, и несколько зелёных листьев упало нам на колени. Я посмотрела на них, потом снова на Даниила.

Он был странный. Не такой, как я ожидала.
— Ладно, — сказала я тихо. — Может, ты и прав.

— Конечно прав, — он наконец опустил голову и усмехнулся. — Я всегда прав. Спроси у кого хочешь.

— У кого хочешь? — переспросила я, и уголок губ сам собой дёрнулся вверх. — У твоей мамы, например?

— О, нет, — он сделал страшные глаза. — Мама скажет, что я упрямый наглый баран. И будет права.

Я не сдержалась — фыркнула.

Даниил улыбнулся. Нормально, по-человечески. И его серые глаза вдруг потеряли всю свою тяжесть, став просто светлыми и почти весёлыми.

— Слышишь, Мирослава, — сказал он, вставая и отряхивая джинсы. — Давай договоримся. Ты не лезешь в мою жизнь, я — в твою. Но на людях изображаем, что мы не чужие друг другу. Чтобы родителей не расстраивать. Идёт?

Я посмотрела на его протянутую руку — во второй раз за утро.

— Идёт, — сказала я и пожала её. Теплую, сухую, крепкую.

Он кивнул и, не оборачиваясь, пошёл обратно к дому, насвистывая какую-то мелодию.
Я осталась на скамейке одна. В саду снова стало тихо, только ветер шелестел в иве. Но теперь тишина была другой. Беззлобной.

Я опустила голову и посмотрела на свои руки — пальцы больше не дрожали.
Может, этот Даниил — не самая плохая часть всего этого бедлама.
Но вслух я этого, конечно, никогда не признаю.