9 «Мира»

Оставшийся до отъезда день тянулся медленно, как патока. Я старалась не думать о том, что завтра его не будет. Не смотреть на часы. Не считать минуты. Но получалось плохо.

Мы с Даниилом почти не виделись — он с утра уехал по делам, сказал только, что вернётся к обеду. Я сидела в саду с книгой, но не читала. Смотрела на пионы, которые уже почти отцвели, и думала о том, какие они были красивые в начале июня. Как и мы тогда — только познакомились, только начали притираться друг к другу.

К обеду он вернулся. Я услышала шум машины из своей комнаты, но не вышла. Не сразу.

— Мира! — крикнул он снизу. — Ты дома?

— Да, — ответила я, выходя в коридор.

Он стоял внизу, в той самой чёрной рубашке с закатанными рукавами, с каким-то свёртком в руках. Перевязанным бечевкой, как в старых фильмах.

— Это тебе, — сказал он, протягивая свёрток.

Я спустилась медленно. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим стуком. Взяла подарок. Лёгкий. Мягкий.

— Что это?

— Открой — узнаешь.

Я развязала бечевку, развернула крафтовую бумагу. Внутри оказался шарф. Длинный, тёплый, цвета осенней листвы — где-то между золотом и терракотой. На ощупь — кашемир. Дорогой. Красивый.

— Зачем? — спросила я, разглядывая его.

— Подул холодный ветер, — ответил Даниил. — Не хочу, чтобы ты мёрзла.

— Сейчас июнь.

— А я про запас, — он улыбнулся. — На тот день, когда ты выйдешь на улицу, а там осень. Или зима. Или просто дождливый вечер. Укутаешься и вспомнишь обо мне.

Я провела пальцами по мягкой ткани. Кашемир был невесомым, почти неосязаемым.

— Он красивый, — сказала я тихо. — Слишком красивый.

— Как и та, кому я его дарю.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без улыбки — серьёзно, почти строго.

— Даниил...

— Ничего не говори, — он подошёл ближе. — Просто прими. Как напоминание. Я не заставляю тебя ничего обещать. Не прошу ждать. Не требую ответа. Просто... возьми. И носи, когда захочешь меня вспомнить. А когда захочешь забыть — спрячь в шкаф. Я не обижусь.

Я сжала шарф в руках. В горле стоял ком.

— Как можно забыть того, кого не знала? — прошептала я.

— Можно, — он кивнул. — Но я бы не хотел.

Он развернул шарф и накинул мне на плечи. Кончиками пальцев провёл по моим ключицам, заправил выбившуюся прядь за ухо.

— Идём, — сказал он, отступая на шаг. — Нам ещё сегодня ужинать вместе.

Я пошла за ним в гостиную, не снимая шарфа. Виктория заметила, улыбнулась, но ничего не сказала. Отец поднял бровь, но промолчал. Только прислуга переглянулась, и одна из горничных, самая молодая, прыснула в кулачок.

— Тебе не жарко? — спросил Даниил, когда мы сели за стол.

— Нет, — ответила я. — Мне очень тепло.

Он понял. Улыбнулся в тарелку.

Вечером, уже в своей комнате, я разложила шарф на кровати, разгладила руками. Кашемир струился, переливался в свете лампы. Я поднесла его к лицу — пахло чем-то далёким, незнакомым. Им? Или магазином, где он его покупал? Не важно.

Я надела шарф поверх пижамы, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Серые глаза, короткие волосы, тонкая шея и этот шарф — как тёплое объятие.

— Дура, — сказала я своему отражению. — Ты уже не сможешь его забыть. Даже если захочешь.

Спать я легла, укрывшись шарфом вместо одеяла. Заяц лежал рядом, придавленный мягкой тканью, и выглядел счастливым.

Телефон пиликнул. Я взяла его, не надеясь увидеть что-то особенное.

«Понравился подарок?» — спросил Даниил.

«Слишком», — ответила я.

«Так и должно быть. Спокойной ночи, Мирослава».

«Спокойной ночи, Даниил».

Я выключила свет. В темноте пахло кашемиром и чем-то ещё. Тем, чему я пока боялась дать имя. Но оно уже росло внутри, пускало корни, цвело.

Как пионы в саду.

Которые скоро отцветут. Но на следующий год — расцветут снова.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Он уедет завтра. Но шарф останется. И я останусь. И это не конец. А может быть, только начало.

Утро выдалось серым. Небо затянуло облаками, и где-то далеко на горизонте собирался дождь, но я не обращала внимания. В моей голове была только одна мысль: сегодня он улетает.

Я спустилась к завтраку, но есть не могла. Крутила в руках ложку, смотрела на кофе, который остывал быстрее обычного. Даниил сидел напротив — спокойный, как всегда, но я замечала, как его пальцы чуть заметно дрожат, когда он брал чашку.

— Ты проводишь меня? — спросил он, хотя наверняка знал ответ.

— Конечно, — ответила я. — Я же не зверь.

Отец предложил отвезти нас на машине, но Даниил отказался.

— Такси. Не хочу вас напрягать.

Я поднялась к себе, чтобы переодеться. Стояла перед открытым шкафом и не знала, что выбрать. Сегодня был не обычный день. Я хотела выглядеть так, чтобы он запомнил. Не нарядно, нет — скорее... достойно.

Мой взгляд упал на тёмно-розовый костюм, который я купила месяц назад и так ни разу не надела. Жакет с мягкими лацканами, брюки со стрелками, которые красиво облегали ноги. К нему — шёлковую майку цвета слоновой кости и туфли-лодочки на невысоком, устойчивом каблуке. Удобно. И красиво.

Я оделась, посмотрела на себя в зеркало. Волосы решила оставить распущенными — пусть ветер в аэропорту их треплет. Добавила тушь и блеск для губ. Всё. Идеально.

— Ты прекрасна, — сказал Даниил, когда я спустилась. Он стоял у двери с рюкзаком за плечами и смотрел так, будто видел меня впервые.

— Я знаю, — ответила я, но голос дрогнул.

Такси уже ждало. Виктория обняла Даниила на прощание, отец пожал руку. Я села первой, он — рядом. Машина тронулась.

Всю дорогу до Шереметьево мы молчали. Я смотрела в окно на убегающие назад дома, деревья, столбы. Даниил смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд, но не поворачивалась — боялась, что если встречусь с ним глазами, то не сдержусь и разревусь.

— Мы будем созваниваться, — сказал он, когда вдали показались терминалы.

— Конечно, — ответила я, хотя в душе понимала, что созвоны — это не то. Совсем не то.

В аэропорту было шумно и людно. Мы прошли регистрацию, сдали багаж, и вот настал тот момент, когда на табло зажглась надпись «Посадка».

Даниил взял меня за руку.

— Пора, — сказал он тихо.

— Пора, — повторила я, как эхо.

Он не отпускал мою ладонь. Стоял и смотрел, будто пытался запомнить каждую чёрточку моего лица.

— Мира, — он шагнул ближе. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, как долго меня не будет. Но я знаю одно.

— Что? — прошептала я.

— Что ты — лучшее, что случилось со мной в Москве. И не только в Москве.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не в щёку. Не в лоб.

В губы — глубоко, страстно, так, что у меня закружилась голова. Я вцепилась в его куртку, чтобы не упасть, и почувствовала, как его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе. Вокруг шумели люди, кто-то цокал языком, кто-то улыбался, но мне было всё равно. Существовал только он. Его губы. Его дыхание. Его тепло.

— Не забывай меня, — прошептал он мне в губы.

— Не получится, — ответила я, когда он наконец отстранился. — Ты подарил мне шарф.

Даниил усмехнулся — грустно, невесело. Потом поцеловал меня в лоб, разжал руки и пошёл к выходу на посадку.

Я стояла и смотрела, как он уходит. Высокий, в тёмной куртке, с рюкзаком за спиной. Он обернулся один раз, помахал рукой, я помахала в ответ. И он скрылся за стеклянными дверями.

— Дура, — прошептала я, вытирая слезы, которые всё-таки потекли. — Ты же не плакала семь лет. А теперь ревёшь в аэропорту, как девчонка.

Я достала телефон, заказала такси и пошла к выходу. В руках всё ещё чувствовалось тепло его ладони. На губах — вкус его губ.

Тёмно-розовый костюм ни капли не помялся. Но мне казалось, что весь мир рухнул и собрался заново — в другом порядке.

Дома Виктория встретила меня с чашкой чая и не задала ни одного вопроса. Просто обняла и сказала:

— Всё будет хорошо.

— Откуда вы знаете? — спросила я глухо.

— Потому что такие вещи не заканчиваются, — ответила она. — Они просто берут паузу.

Я поднялась к себе, сняла туфли, брюки, жакет. Надела мамин свитер и укуталась в шарф Даниила. Легла на кровать, взяла зайца и уставилась в потолок.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Я уже в самолёте. Скучаю».

Я написала: «Скучаю тоже. Лети спокойно».

И добавила: «Спасибо за поцелуй».

Через минуту ответ: «Это был только первый».

Я улыбнулась. И почему-то сразу стало легче. Не намного. Но легче.

Он улетел. Но шарф остался. И поцелуй остался. И я осталась — его, даже если он не знает.
Потому что такие вещи, как сказала Виктория, не заканчиваются. Они просто берут паузу.
И я готова ждать. Сколько понадобится.

После отъезда Даниила дом стал другим. Не то чтобы пустым — нет, Виктория по-прежнему хлопотала на кухне, отец возвращался с работы и читал газеты в гостиной, прислуга делала своё дело. Но воздух изменился. Стал каким-то... разреженным, что ли.

Я носила его шарф. Даже когда было тепло. Накидывала на плечи по вечерам, утыкалась носом и вдыхала — запах уже выветривался, оставалось только воспоминание. Но оно тоже грело.

Первые три дня мы переписывались постоянно. Он писал, как прошёл перелёт, как встретили коллеги в Шанхае, какая там погода. Я отвечала коротко, но ждала каждого его сообщения как чуда.

— Ты влюбилась, — сказала Виктория, когда я в пятый раз за час проверила телефон.

— Нет, — буркнула я, убирая экран.

— Мира, я тебя вижу. И я рада. Только не мучай себя.

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать.

На четвёртый день Даниил позвонил. Не написал — позвонил. Я взяла трубку после первого гудка, хотя запретила себе делать это раньше третьего.

— Привет, — его голос звучал устало, но тепло.

— Привет.

— Ты как?

— Нормально. Рисую.

— Что рисуешь?

— Не знаю ещё. Пятна.

Он тихо рассмеялся.

— Ты всегда рисуешь пятна, когда скучаешь?

— Я не скучаю, — соврала я.

— А я скучаю, — сказал он просто. — Очень.

Я закусила губу, чтобы не расплакаться. Глупость какая — плакать от одного голоса.

— Прилетай, — сказал он. — Хотя бы на выходные.

— Ты же знаешь, что не могу. Сессия.

— Забудь про сессию.

— Не могу.

— Жёсткая ты, Мирослава.

— А ты настойчивый.

Мы помолчали. Я слышала его дыхание и представляла, как он сидит в каком-нибудь шанхайском отеле, смотрит на ночной город и держит телефон у уха.

— Я отправлю тебе кое-что, — сказал он наконец. — Посылку. Не теряй.

— Что там?

— Сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот полюбишь.

Он отключился, а я ещё долго сидела, прижимая телефон к груди.

Посылка пришла через неделю. Большая коробка, перевязанная лентой, с китайской маркой и иероглифами на боку. Я открыла её в своей комнате, дрожащими руками разорвала упаковку.

Внутри лежал плед. Огромный, мягкий, цвета осенней листвы — точь-в-точь как шарф. Кашемир. Паутинной нежности.

А под ним — небольшая коробочка. Я открыла. В ней оказался кулон на тонкой цепочке — маленький серебряный ключик.

Я вынула его из коробки, поднесла к свету. Простой, изящный, без единой надписи.

Записка лежала на дне. Почерк Даниила — размашистый, почти врачебный: «От ключа от моей квартиры в Лондоне. Второй экземпляр у тебя. На случай, если решишь приехать».

Я сидела на кровати, сжимая в руках ключик, и смотрела на него, как на что-то невероятное. Он не просил ждать. Не требовал ответа. Просто положил ключ от своей жизни в мои руки и сказал: «Решай сама».

Я надела цепочку. Ключик прилёг в ложбинку между ключицами, холодил кожу. Я прикрыла его ладонью и пообещала себе, что сниму только в одном случае — если решу, что ему не место на моей шее.

Но что-то подсказывало — не сниму уже никогда.

Вечером я вышла ужинать в шарфе и с ключиком под майкой. Отец ничего не заметил, а Виктория... Виктория посмотрела на меня долгим взглядом и улыбнулась.

— Красивый кулон, — сказала она.

— Спасибо, — ответила я и улыбнулась в ответ. Впервые за много дней — не через силу.

Ночью мне приснился Даниил. Он стоял на набережной в Лондоне, в своём чёрном пальто, и ждал меня. Я подошла к нему, и он протянул руку. Я взяла её.

А потом проснулась.

За окном уже светало, и птицы о чём-то радостно переговаривались за стеклом. Я взяла телефон, набрала сообщение: «Ключ получила. Спасибо».

Ответ пришёл через минуту: «Он тебя уже ждёт. Как и я».

Я прижала телефон к груди, укуталась в плед и закрыла глаза. Он был далеко. Очень далеко. Целых семь тысяч километров.

Но ключ лежал на моей груди, и это было почти как обещание. Которое я ещё не дала. Но уже почти готова была дать.