8 «Мира»

На следующий день Адель объявила, что хочет устроить пикник.

— Настоящий! — восклицала она за завтраком, размахивая ложкой. — С пледом, с корзиной, с бутербродами. Мы поедем в парк Горького, найдём самое красивое место и будем есть на траве, как нормальные люди!

— В парке Горького сейчас толпы, — лениво заметил Даниил, не отрываясь от телефона.

— А мы найдём тихое место! Я уже всё посмотрела в интернете! — Адель была непоколебима. — Мира, ты с нами?

Я перевела взгляд на Даниила. Он чуть заметно кивнул.

— Ладно, — согласилась я. — Но если пойдёт дождь — я скажу «я же говорила».

— Не пойдёт! — отрезала Адель. — Я заказала солнце.

Через час мы уже грузились в машину. Виктория снарядила нас такой корзиной, будто мы собирались в экспедицию на Северный полюс — там были и сэндвичи, и фрукты, и домашнее печенье, и даже термос с чаем.

— Мам, мы на три часа, а не на три дня, — простонал Даниил, пытаясь закрыть багажник, который не закрывался из-за горы провизии.

— А вдруг вы проголодаетесь? — всплеснула руками Виктория. — Молодые люди должны хорошо питаться!

Адель устроилась на переднем сиденье и включила музыку на полную громкость. Я села сзади, рядом со мной пристроилась корзина и плед, который норовил сползти на пол.

— Погнали! — скомандовала Адель, и Даниил закатил глаза, но завёл мотор.

Парк Горького встретил нас шумом и суетой. Было воскресенье, поэтому народу оказалось — как сельдей в бочке. Адель не сдавалась: она вела нас по каким-то тайным тропам, пока мы не вышли к небольшой полянке в дальней части парка, где действительно было почти пусто.

— Я же говорила! — она победно улыбнулась и расстелила плед.

Мы расселись. Даниил рядом со мной, Адель напротив. Я достала из корзины сэндвичи, Адель открыла термос, и первые полчаса всё шло идеально. Мы ели, болтали, смеялись. Я даже поймала себя на мысли, что это весело — быть частью компании, где никто ни на кого не злится.

А потом Адель увидела уток.

— Ой, смотрите, уточки! — она вскочила и достала из кармана остатки булочки. — Пойду покормлю!

— Адель, не надо, — начал Даниил, но было поздно.

Она уже бежала к пруду, а за ней — не к уткам, а прямо за ней — огромный, рыжий, лохматый пёс. Он выскочил из кустов, как пружина, и, приняв бегущую Адель за цель своей охоты, радостно залаял и припустил следом.

Адель завизжала.

Не потому, что испугалась — скорее от неожиданности. Но её визг прозвучал так громко и пронзительно, что утки разом взлетели, с деревьев сорвались птицы, а какой-то мужчина на соседней полянке выронил книгу.

— Адель, стой! — крикнул Даниил, но она уже неслась обратно, а за ней — рыжая молния с языком на бок.

Я пыталась сдержать смех, но когда Адель споткнулась о собственные ноги и шлёпнулась прямо в одуванчики, я не выдержала.

— Не стой! — заорала я, давясь хохотом. — Беги, он тебя съест!

— Он меня уже догнал! — вопила Адель, пытаясь отбиться от пса, который, кажется, хотел только лизнуть её в лицо.

Даниил вскочил, чтобы спасать подругу, но поскользнулся на пледе и рухнул прямо на корзину. Сэндвичи разлетелись в разные стороны, термос опрокинулся, и горячий чай вылился ему на штаны.

— А-а-а, чёрт! — заорал он, подскакивая, как ужаленный.

Я уже не смеялась — я рыдала от смеха, сидя на траве и держась за живот. Слёзы текли по щекам, и я не могла остановиться. Всё — и Адель, лежащая в одуванчиках с лохматым псом на груди, и Даниил, который прыгал на одной ноге, отряхивая мокрые джинсы, и раздавленные сэндвичи, и плед, похожий на поле боя — всё это было настолько нелепо, что мой мозг просто отказался воспринимать это серьёзно.

— Адель, это твой новый парень? — крикнула я сквозь смех, показывая на пса.

— Мира, помоги мне! — простонала она, но в голосе тоже слышались смешинки.

Даниил наконец схватил пса за ошейник и оттащил в сторону. Пёс вилял хвостом, глядя на него преданными глазами, словно говоря: «А что я такого сделал? Просто хотел поиграть!»

— Чья это собака? — спросил он, оглядываясь.

Из-за деревьев выбежала запыхавшаяся женщина.

— Тимми! Тимми, ко мне! Простите, пожалуйста! Он сбежал с поводка!

Пёс, услышав своё имя, радостно бросился к хозяйке, напоследок вильнув хвостом в нашу сторону. Женщина рассыпалась в извинениях, пока мы собирали остатки пикника.

Адель сидела на траве, вся в листьях и одуванчиках, и у неё из волос торчал какой-то сучок.

— Ты похожа на чучело, — сказал я, протягивая ей руку.

— Ты похожа на ведьму, которая надо мной смеялась, — огрызнулась она, но взяла руку и поднялась.

Мы привели себя в порядок. Даниил страдал — чай уже остыл, но джинсы оставались влажными, и вид у него был такой обиженный, что я снова прыснула.

— Ещё одно слово, — сказал он мрачно, — и я посажу вас в лужу.

— Ты уже в луже, — заметила Адель, показывая на его штаны.

Мы рассмеялись уже все втроём — громко, свободно, не скрываясь. Сидели на растрёпанном пледе, ели уцелевшие сэндвичи и запивали их остатками чая из опрокинутого термоса, потому что кружки тоже куда-то укатились в траву.

— Это был худший пикник в моей жизни, — заявила Адель, жуя сэндвич.

— Зато самый весёлый, — ответил Даниил.

Он посмотрел на меня. Я всё ещё улыбалась, и он улыбнулся в ответ. Настоящей, тёплой улыбкой.

— У тебя одуванчик в волосах, — сказал он тихо, чтобы Адель не слышала.

— Знаю, — ответила я. — Я специально. Новая мода.

Он протянул руку и осторожно вынул его из моих волос. Его пальцы задержались на секунду у моего виска, и я замерла.

— Всё, сдаюсь, — объявила Адель, поднимаясь. — Я вся в муравьях. Поехали домой, я хочу в душ и в кровать. Остаток дня пережидать под одеялом.

Мы собрали плед и корзину, загрузились в машину и поехали назад. Дорога была тихой — Адель задремала на переднем сиденье, уронив голову на стекло. Даниил вёл, иногда поглядывая на меня в зеркало заднего вида.

— Мира, — тихо сказал он.

— Мм?

— Сегодня я впервые видел, как ты смеёшься по-настоящему.

— Ужасно выглядело?

— Нет, — он улыбнулся. — Ты была красивее всех в этом парке. Даже с одуванчиком в волосах.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как я краснею. Но краем глаза всё равно смотрела на его отражение в зеркале.

И улыбалась.

Потому что даже такой дурацкий, нелепый, полный катастрофы день с ним становился праздником.

А дома нас ждала Виктория, которая ахнула, увидев наши испачканные вещи, и тут же побежала отпаривать Даниилу джинсы. Отец, услышав историю про пса, хохотал так, что проснулся бы даже мёртвый.
А я поднялась к себе, взяла зайца, лёгкого на кровать и всё ещё улыбалась.
Смех оказался лучшим лекарством. Даже от страха влюбиться.

Ближе к вечеру следующего дня я собиралась на открытие выставки. Двоюродная сестра Марина — дочка маминого брата, с которой мы виделись редко, но всегда тепло — наконец осуществила мечту. Пять лет она писала картины в своей крошечной мастерской, отказывала себе во всём, а теперь её работы выставляли в небольшой, но уважаемой галерее на окраине центра.

— Я так за неё рада, — сказала я, накручивая волосы на щипцы. Адель сидела на моей кровати и комментировала каждый мой жест.

— Надень то зелёное платье, которое на свадьбе было, нет, погоди, слишком нарядно. А вот это — в цветочек, мило и скромно.

— Ты идёшь со мной?

— Не-а, — она мотнула головой. — У меня созвон с Лондоном, отчёт по учёбе сдавать. Но ты давай, передавай сестре привет.

Я посмотрела на Даниила, который сидел в кресле с книгой. Он поднял глаза.

— Что? Тоже хочешь, чтобы я сказал «не-а»?

— Я ничего не хочу, — ответила я, хотя на самом деле хотела. Очень. Чтобы он сказал: «Да, я поеду с тобой». Но вслух такое не произносят.

— Я бы поехал, — сказал он, закрывая книгу. — Но у меня встреча с инвесторами по зуму через час. Не могу пропустить.

— И не надо, — я отвернулась к зеркалу. — Я справлюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не ответил.

Машину отца я брать не стала. Водитель — всё тот же напрягающий фактор, от которого хотелось сбежать. Вызвала такси, доехала без приключений.

Галерея оказалась маленькой, но уютной — высокие потолки, белые стены, запах свежей краски и цветов. Марина стояла у входа, вся в чёрном, с дрожащими руками и сияющими глазами.

— Мира! Ты пришла! — она обняла меня так крепко, что затрещали рёбра. — Спасибо, спасибо, что ты есть.

— Ты чего? — засмеялась я, отстраняясь. — Это твой вечер. Не реви.

— Я и не реву, — она вытерла глаза, хотя по щекам уже текли слёзы. — Просто счастье.

Выставка была прекрасной. Марина писала городские пейзажи — Москву, дождливую и солнечную, шумную и тихую. Узнаваемые улицы, дворы-колодцы, старые фонари. Я бродила от картины к картине и чувствовала, как что-то внутри откликается, щемит, радуется.

— А это — тебе, — Марина подвела меня к небольшому полотну, висевшему в углу. На нём была наша с ней детская фотография — две девчонки в одинаковых панамках, обнимающие огромного плюшевого медведя.

— Ты это нарисовала? — я не узнала свой голос — он сел.

— По памяти, — она улыбнулась. — Я храню ту фотографию. Помнишь, как мы спорили, кто будет спать с медведем?

— Ты проиграла, — я усмехнулась. — И всю ночь плакала.

— А ты отдала мне его на следующий день. И сказала: «На, мне не жалко».

Я стояла перед картиной и чувствовала, как подступают слёзы. Мама была тогда жива. Она купила того медведя нам двоим — «на двоих», сказала. А мы его разодрали, потому что каждая хотела владеть единолично.

— Спасибо, — сказала я, обнимая сестру. — Это лучший подарок.

— Повесишь в спальне? — спросила она.

— В изголовье.

Вечер тянулся долго и приятно. Гостей было немного — свои, родные, пара критиков, которые что-то записывали в блокноты. Я пила шампанское, разговаривала с незнакомыми людьми и гордилась Мариной так, будто это мои картины висели на стенах.

К десяти я засобиралась домой. Сестра хотела вызвать мне такси, но я отказалась.

— Прогуляюсь, — сказала я. — Погода хорошая.

Погода действительно была хорошая. Тёплая, почти летняя, с лёгким ветерком и звёздами на небе. Я шла по освещённой улице, смотрела на витрины магазинов и думала о Данииле. Интересно, закончилась ли его встреча? Спит он или читает? Думает ли обо мне хоть иногда?

Я достала телефон, чтобы посмотреть время, и замерла.

Один процент заряда.

— Чёрт, — прошептала я и начала лихорадочно рыться в сумке. Пауэрбанка не было. Зарядное устройство — дома. А до дома — двадцать минут пешком, если быстрым шагом.

Я нажала на номер Даниила, чтобы предупредить, что скоро буду. Телефон пискнул и выключился.

— Прекрасно, — сказала я пустому экрану.

И тут пошёл дождь.

Не мелкий, не грибной — настоящий, летний ливень, который обрушивается внезапно, как ушат воды. Я успела сделать ровно три шага в сторону козырька ближайшего подъезда, прежде чем промокла до нитки.

— Да что ж такое! — заорала я в небо, которое разродилось громом.

Платье прилипло к телу, волосы повисли сосульками, и из моей сумочки, которая тоже промокла, потекла розовая вода — запасная тушь, кажется, решила покончить с собой.

Я вбежала в подъезд какого-то старого дома, отряхиваясь как собака. Вокруг лужа. Туфли хлюпают. И на мне, вместо нарядного платья, непонятно что.

— Отлично, Мирослава, — прошипела я. — Просто отлично.

Я стояла под козырьком, дрожала от холода и смотрела на потоки воды, которые заливали тротуар. Телефон мёртв. Денег на такси нет. До дома — двадцать минут. И ни одной машины, которая бы остановилась и предложила подвезти промокшую девушку.

Где рыцари на белых конях, когда они так нужны?

Я простояла так, наверное, минут пятнадцать. Дождь не кончался. Наоборот, он становился всё сильнее, и где-то вдалеке сверкнула молния.

— Ладно, — сказала я себе. — Не растаю.

Я вышла из-под козырька и зашагала вперёд, громко шлёпая по лужам. Сзади кто-то засигналил. Я обернулась.

Из припаркованной у тротуара машины выскочил парень с зонтом.

— Вам помощь нужна? — крикнул он, перекрывая шум дождя.

— До метро довезёте? — ответила я вопросом на вопрос.

— Садитесь!

Я села в машину — старенький универсал, но чистый, сухой, пахнущий кофе. Парень представился Сашей, сказал, что едет в ту же сторону, и подкинул меня до станции. Оттуда я на последнем поезде добралась до своего района и дальше — пешком, потому что до дома было рукой подать.

Я шла и смеялась. Представляла своё лицо — накрашенные глаза, которые растеклись до подбородка, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, туфли, из которых течёт вода. Красота.

У калитки меня ждал Даниил.

Он стоял с зонтом и телефоном, который прижимал к уху.

— Где ты была?! — заорал он, увидев меня. — Мы тебе звонили сто раз! Адель чуть в обморок не упала!

— Телефон разрядился, — ответила я, останавливаясь перед ним. — А ты, я смотрю, меня встречаешь.

Он опустил телефон, убрал его в карман и посмотрел на меня так, будто я воскресла.

— Дождь идёт уже час, — сказал он тихо. — Я не знал, что с тобой.

— Как видишь, ничего страшного, — я развела руками. — Только платье жалко. И тушь.

Он вдруг шагнул ко мне и обнял. Прямо под дождём. Прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце.

— Не делай так больше, — прошептал он мне в макушку. — Не пропадай.

— Обещать не могу, — ответила я, уткнувшись носом в его мокрую футболку. — Но постараюсь.

Он рассмеялся. Я рассмеялась вместе с ним. Мы стояли под дождём, мокрые до нитки, и нам было плевать на всё.

— Пойдём, — сказал он, наконец отпуская меня. — Надо тебя согреть.

Он накинул зонт мне на голову, сам остался под дождём, и мы пошли к дому, где в окнах горел свет.

Где меня ждали. Беспокоились. Любили.

И я вдруг поняла, что это — и есть дом. Не стены. Не мебель. А люди, которые выходят встречать тебя под проливной дождь, потому что телефон разрядился.

Даниил открыл дверь, пропустил меня вперёд, и я вошла в холл, оставляя за собой мокрые следы.

— Мама! — крикнул он. — Она нашлась!

Из гостиной выбежала Виктория, следом — Адель, а за ними, с газетой в руках, медленно поднялся отец. Увидев мой вид, он опустил газету и сказал:

— Мира, ты похожа на утопленницу.

— Спасибо, пап, — я улыбнулась. — Комплимент от тебя — это всегда что-то особенное.

Он подошёл, обнял меня, не обращая внимания на мокрую одежду.

— Главное, что живая, — сказал он тихо. — А платье купим новое.

Я стояла в кругу этих людей — новых, чужих ещё недавно — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от чая, который уже поставила на плиту Виктория. А от чего-то другого. Настоящего.

— Идите в душ, — скомандовала Виктория, подталкивая меня к лестнице. — Я принесу халат и горячее молоко с мёдом.

— Я не люблю молоко, — слабо возразила я.

— Полюбишь, — отрезала она. — С мёдом — полезно.

Я пошла наверх, чувствуя спиной взгляд Даниила. Обернулась на лестнице. Он стоял внизу, мокрый, как и я, и смотрел на меня с улыбкой.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — он покачал головой. — Иди уже. А то простудишься.

Я улыбнулась и пошла. А в душе, под горячей водой, стояла и улыбалась как дура. Потому что даже такой паршивый вечер закончился хорошо.

Потому что у меня есть семья. Настоящая. Новая, непривычная, но родная.

Потому что он ждал меня под дождём. И это стоило всех испорченных туфель на свете.

Утро следующего дня началось с суеты. Адель носилась по дому с чемоданом, который никак не хотел закрываться, Виктория пыталась запихнуть в него ещё один свитер («В Лондоне холодно, ты что!»), а отец с Даниилом стояли в стороне и синхронно пили кофе, наблюдая за этим хаосом с философским спокойствием.

— Ёпт, хватит! — вопила Адель, вытаскивая из чемодана уже третий по счёту свитер. — У меня там свой гардероб!

— А вдруг не хватит? — причитала Виктория.

Я сидела на подоконнике и смотрела на эту картину. В груди было странное, сосущее чувство. Не то чтобы я сильно привязалась к Адель — всего-то несколько дней, но она успела стать частью этого дома. Её смех, её громкие разговоры, её привычка ходить босиком и есть печенье прямо из упаковки — всё это создавало уют. Шумный, немного безумный, но уют.

— Мира, не сиди на сквозняке, — сказала она, на секунду отвлекаясь от битвы с чемоданом. — Простудишься.

— Ты мне в матери не годишься, — ответила я, но послушно слезла.

Адель подошла и обняла меня. Крепко, по-родственному.

— Ты хорошая, — сказала она мне в плечо. — И не будь такой колючкой. С Даниилом.

— Мы просто друзья, — ответила я, хотя внутри всё перевернулось.

— Ага, конечно, — она отстранилась и хитро прищурилась. — Я, знаешь ли, видела, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Не прикидывайся.

Я ничего не ответила. Потому что спорить было бесполезно.

— Ладно, — она вздохнула. — Пора.

Мы вышли на крыльцо. Такси уже ждало у ворот. Адель обняла отца, потом Викторию, потом снова меня.

— Пиши, — сказала она. — Не теряйся.

— Ты первая напиши, — ответила я.

— Непременно.

Она села в машину, опустила стекло и крикнула:

— Дань, смотри, чтобы она не грустила! А то я вернусь и устрою тебе!

Даниил поднял руку в прощальном жесте. Машина тронулась, и Адель уехала, оставив после себя только запах её духов и ощущение пустоты.

Дом сразу стал тихим. Даже Виктория говорила вполголоса, будто боялась нарушить эту новую, непривычную тишину.

— Я пойду к себе, — сказала я и поднялась наверх.

Через час в дверь постучали. Даниил.

— Можно?

— Входи.

Он сел на стул у стола и долго молчал. Я тоже молчала. Мы оба не знали, с чего начать.

— Скучно без неё, — наконец сказал он.

— Да, — согласилась я. — Странно, но да.

— Она хорошая.

— Лучше, чем я думала.

Мы снова замолчали. Я перебирала кисти в стакане, он крутил в руках какой-то карандаш, который забыла убрать.

— Мира, — он поднял на меня глаза. — Ты сейчас свободна?

— В смысле?

— В прямом. Поехали со мной. На набережную. Посмотрим на город. Пока не стемнело.

Я хотела сказать «нет». Остаться в своей комнате, притвориться занятой, спрятаться за привычную стену. Но вместо этого кивнула.

— Сейчас только переоденусь.

Мы поехали на метро. Даниил сказал, что хочет почувствовать город, а не сидеть в пробке. Я не спорила. Мы вышли на «Кропоткинской» и пошли к набережной.

— Ты знаешь, — сказал он, когда мы остановились у парапета и посмотрели на реку, — я часто думаю о том, что мы здесь, в Москве, делаем то же самое, что я делал в Лондоне. Гуляем, разговариваем, молчим. Но здесь это как будто... важнее.

— Потому что здесь всё по-настоящему, — ответила я. — Без масок.

— Может быть, — он повернулся ко мне. — А может, потому что я здесь с тобой.

Я не ответила. Но моя рука сама собой легла на парапет рядом с его, и наши мизинцы соприкоснулись.

Даниил посмотрел на них, потом на меня.

— Скажи, — попросил он тихо. — Что ты чувствуешь? Прямо сейчас.

— Ветер, — ответила я. — Он холодный.

— Мира.

— Боюсь, — выдохнула я, потому что врать ему в этот момент было бы преступлением. — Боюсь, что ты уедешь, а я останусь с этим.

— С чем?

— С этим, — я обвела рукой пространство между нами. — С тем, что не могу назвать. Потому что если назову — оно станет реальным. А реальное больно терять.

Он шагнул ко мне. Совсем близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке.

— А что, если не потеряешь? — прошептал он.

— Все теряют, Даниил. Я теряла маму. Я теряла отца, когда он был живой. Я теряла друзей, которые оказались не друзьями. Я не хочу терять ещё.

— Тогда не теряй, — он взял моё лицо в ладони. — Просто держи.

Он не поцеловал меня. Не сделал ни одного лишнего движения. Просто стоял и смотрел мне в глаза, и я смотрела в ответ.

И в этом взгляде было больше, чем в любом поцелуе.

— Когда ты уезжаешь? — спросила я, потому что нужно было спросить.

— Послезавтра, — ответил он. — Я могу остаться. Если ты скажешь.

— Не могу, — я покачала головой. — Не могу просить тебя бросать работу. Это будет эгоистично.

— А если я сам хочу?

— Тогда ты дурак, — я улыбнулась. — Иди работай, Даниил. А я... я подожду.

— Чего?

— Посмотрим, — ответила я той самой фразой, которую он уже слышал.

Он усмехнулся, отпустил моё лицо и взял за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Холодно.

— Ты замёрз?

— Нет, — он сжал мои пальцы. — Я боюсь, что ты замёрзнешь. А потом опять будешь пить горячее молоко с мёдом и жаловаться.

— Я не жалуюсь, — возмутилась я.

— Ты говорила всю дорогу домой после того дождя.

— Это был не я, это моя простуда говорила.

Он рассмеялся. Я рассмеялась следом. И мы пошли назад, держась за руки, как будто это было самым естественным делом в мире.

На «Кропоткинской» он купил мне цветы. Не полевые ромашки, как в прошлый раз, а три белые розы. Протянул, не сказав ни слова.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы ты помнила, — ответил он. — Помнила, что ровно в этот момент кто-то на свете думал о тебе.

— Я и так помню, — тихо сказала я. — Но спасибо.

В метро мы ехали молча. Держались за поручень, почти касаясь плечами. На одной из станций вошёл пожилой мужчина с гармошкой, заиграл что-то старинное, печальное. Даниил опустил в футляр несколько монет.

— Добрый день, — сказал я ему вслед.

— Добрый, — ответил он. — У меня сегодня очень добрый день.

Дома нас ждал ужин. Виктория наготовила целую гору, будто пыталась заесть пустоту после отъезда Адель. Отец был молчалив — устал на работе. Мы ели вчетвером, и было почти как в тот самый первый вечер, когда я сидела в кресле напротив и ненавидела всех.

Какая же я была дура.

Ночью я не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту и прокручивала в голове сегодняшний вечер. Набережная. Его руки. Розы.

Телефон мигнул. Сообщение от Даниила: «Ты спишь?»

«Нет», — ответила я.

«Я тоже. Думаю о тебе».

Я прижала телефон к груди, как будто это могло передать ему тепло.

«Иди спать, — написала я. — Завтра трудный день».

«Какой день? Я никуда не уезжаю до послезавтра».

«Просто день. Они всегда трудные».

Он ответил не сразу. Через минуту — три слова, от которых я перестала дышать: «Ты мой день».

Я долго смотрела на эти слова. Потом выключила экран и положила телефон на тумбочку.

Заяц лежал рядом, как всегда. Я взяла его и прижала к себе, уткнувшись носом в потрёпанное ухо.

— Что мне делать? — прошептала я в темноту.

Заяц молчал. Но его молчание было каким-то тёплым. Одобряющим.

Я закрыла глаза и попыталась заснуть. Но перед глазами всё равно были его серые глаза, его улыбка, его руки.

Послезавтра он уедет.

А я останусь.

Но впервые это «останусь» не звучало как приговор. Потому что я знала: он вернётся. Или я приеду. Или мы встретимся где-то посередине — в другой стране, в другом городе, в другой жизни.

Главное — что эта жизнь теперь у нас общая. Даже если мы пока не готовы это признать.