11 «Мира»

Неделя пролетела как один день. Как один долгий, счастливый, наполненный до краёв день, который я буду вспоминать ещё много лет. Каждое утро я просыпалась в его объятиях, каждую ночь засыпала на его плече, а между ними был Шанхай — шумный, яркий, чужой, но ставший почти родным.

В понедельник он повёл меня на рынок. Не туристический, с фальшивыми сумками и сувенирами, а настоящий — где старухи продают зелень, а мужики в грязных фартуках разделывают рыбу прямо при тебе. Пахло имбирём, сырой водой и жареным тестом. Даниил торговался с продавцами на китайском, я стояла рядом и чувствовала себя частью какой-то другой жизни — настоящей, не понарошку.

— Держи, — он протянул мне маленький бумажный свёрток.

Внутри оказались два горячих пирожка с капустой. Тесто хрустело, начинка таяла во рту, и я застонала от удовольствия.

— Ты невыносима, — сказал он, глядя на меня.

— Почему?

— Потому что я хочу тебя прямо сейчас, посреди рынка, — он наклонился к моему уху. — А вокруг куча бабушек с рыбой.

Я рассмеялась и откусила ещё кусок.

Во вторник я впервые пошла на курсы китайского. Даниил записал меня в школу на соседней улице — маленькую, уютную, где учителя улыбались и не ругали за ошибки. Моя преподавательница, милая женщина лет пятидесяти, по имени Мэй, говорила по-английски с таким сильным акцентом, что я понимала каждое третье слово. Но она была терпеливой и доброй, и я пообещала себе, что выучу этот чёртов китайский хотя бы на уровень «заказать еду и не обидеть продавца».

— Сегодня выучили «ни хао» и «се се», — объявила я Даниилу вечером.

— Прогресс, — он сделал серьёзное лицо. — Завтра сможешь объясниться в любви.

— Как будет «я тебя люблю»?

— Во ай ни, — сказал он, глядя мне в глаза.

— Во ай ни, — повторила я, и он поцеловал меня так, что пришлось оторваться, чтобы вдохнуть.

В среду мы ездили к морю. Не настоящему — залив в паре часов езды от Шанхая, но вода была синей, песок — жёлтым, а солнце — жарким, как в детстве. Мы купались голышом в безлюдной бухте, Даниил смеялся, когда волна накрывала меня с головой, а потом нёс на руках до полотенца, и я обнимала его за шею и чувствовала себя самым счастливым человеком на земле.

— Ты похожа на русалку, — сказал он, глядя, как я отряхиваю мокрые волосы.

— Русалки не летают в Шанхай за мужиками, — ответила я.

— Моя — летает.

Вечером мы сидели в маленьком ресторанчике прямо на пляже, ели креветок в кисло-сладком соусе и пили холодное белое вино. Даниил рассказывал о своём отце — которого никогда не знал, о том, как Виктория одна тянула его и работу, и учёбу, и жизнь.

— Она сильная, — сказал я. — Твоя мама.

— Теперь и твоя, — он поднял бокал. — За семью.

— За семью, — повторила я и чокнулась.

В четверг мы никуда не ходили. Весь день провалялись в постели — заказывали еду на дом, смотрели китайские фильмы с субтитрами, которые я всё равно не понимала, а потом занимались любовью. Медленно, лениво, с перерывами на кофе и душ. Я изучила его тело — каждый шрам, каждую родинку, каждый мускул, который напрягался под моими пальцами. Он тоже изучал меня — долго, внимательно, как карту сокровищ.

— Ты знаешь, — сказал я, лёжа на его груди, — я никогда не думала, что буду так счастлива.

— А я никогда не думал, что встречу такую, как ты, — он гладил меня по спине. — Думал, что любовь — это глупость из фильмов. А она оказалась... вот такой.

— Какой?

— Тяжёлой, — он помолчал. — И лёгкой одновременно. Ты — как этот город. Слишком большая, слишком яркая, но без тебя уже не могу.

Я поцеловала его в грудь, туда, где билось сердце.

В пятницу мы гуляли по ночному Шанхаю. Бродячие музыканты играли на набережной, и какая-то девочка лет десяти продавала светящиеся шарики. Даниил купил один, надел мне на запястье.

— Теперь ты всегда будешь светиться, — сказал он. — Чтобы я мог найти тебя даже в темноте.

— А ты потеряешь?

— Никогда, — он взял меня за руку. — Я держу крепко.

Мы стояли у парапета, смотрели на отражения огней в воде и молчали. Тысячи людей вокруг говорили на разных языках, смеялись, спорили, целовались. А я чувствовала, что мы — одни. На всём белом свете.

В субботу я позвонила отцу.

— Пап, я хочу остаться, — сказала я, не подбирая слов.

Он молчал так долго, что я испугалась.

— Насовсем? — спросил он наконец.

— Не знаю. Надолго. Я запишусь на полный курс китайского. Потом, может, поступлю в местную академию художеств.

— А Даниил?

— Даниил здесь, — я посмотрела на него, он стоял у окна и делал вид, что не слушает. — Я хочу быть с ним.

Отец вздохнул. Я знала этот вздох — он вздыхал так, когда принимал трудное решение.

— Ты взрослая, Мира, — сказал он. — Делай, как считаешь нужным. Но если что — я всегда рядом. И билет на самолёт у тебя будет в любую минуту.

— Спасибо, пап, — у меня защипало в глазах. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, дочка. Береги себя.

Я повесила трубку и подошла к Даниилу. Он обнял меня, и я уткнулась носом в его плечо.

— Остаёшься? — спросил он тихо.

— Остаюсь, — ответила я.

В воскресенье мы никуда не пошли. Весь день собирали мои вещи из отеля — Даниил настоял, чтобы я переехала к нему. «Зачем тебе эти пять звёзд, если у меня есть диван и спагетти?» — спросил он. Я не спорила.

Чэнь помог перенести чемоданы. Он поклонился, пожал мне руку и сказал:

— Если понадоблюсь — звоните. А если нет — желаю счастья, мисс Мира.

— Спасибо, мистер Чэнь, — я улыбнулась. — Вы были чудесным гидом.

Он ушёл, а мы остались вдвоём в его квартире — теперь уже нашей. Чемоданы стояли в прихожей, и я смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается что-то новое, большое, немного страшное. Но хорошее. Очень хорошее.

— Боишься? — спросил Даниил, заметив моё лицо.

— Немного, — призналась я.

— Я тоже, — он взял меня за руку. — Но мы справимся. Вместе.

— Вместе, — повторила я.

Вечером мы заказали пиццу — смешно, в Китае, но захотелось чего-то родного. Ели её на полу в гостиной, смотрели какой-то глупый сериал и смеялись. А потом он сказал:

— Пойдём на крышу. Я хочу тебе кое-что показать.

Мы поднялись наверх. Ветер был тёплым, почти летним, и Шанхай сиял внизу как миллион бриллиантов.

— Закрой глаза, — попросил он.

Я закрыла. Через минуту он сказал:

— Открывай.

Прямо передо мной, на краю крыши, стояли маленькие пионы. В горшках. Несколько штук — розовых, белых, нежно-кремовых. Они цвели, несмотря на вечер, несмотря на то, что находились в городе, где никто не выращивает цветы на крышах.

— Где ты их взял? — прошептала я.

— Заказал в специальном питомнике, — он смотрел на меня. — Я знаю, как ты любишь пионы. Как у вас в саду. Я хотел, чтобы у тебя здесь был кусочек дома.

Я смотрела на цветы, на его лицо, на город внизу — и плакала. Не стесняясь, не вытирая слёзы. Просто стояла и плакала от счастья.

— Мира... — он испугался. — Что с тобой?

— Всё хорошо, — я обняла его. — Всё просто прекрасно.

Мы стояли на крыше, обнявшись, а пионы пахли так же, как в моём саду в Москве. И где-то там, далеко, осталась моя прошлая жизнь — с обидой на отца, с ненавистью к Виктории, со страхом перед будущим.

А здесь начиналась новая.

И я была готова.

— Я люблю тебя, Даниил, — сказала я, глядя в его серые глаза. — Во ай ни.

— Во ай ни, Мирослава, — ответил он. — Всегда.

И поцеловал меня под звёздами Шанхая, которые только-только начинали загораться.

Неделя прошла. А началась целая жизнь.

Вместе.