7 «Мира»

Следующий день выдался пасмурным. Небо затянуло серыми тучами, и где-то с утра моросил мелкий, противный дождь, который заставлял воздух пахнуть мокрой листвой и свежестью. Я стояла у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя замысловатые дорожки.

— Сегодня никуда не пойдём, — объявила Адель за завтраком, развалившись в кресле с телефоном. — Такая погода — только дома сидеть. Мира, у тебя есть какие-нибудь настолки?

— Нет, — ответила я. — Мы не играем в настолки.

— Зря. У нас в Лондоне каждая пятница — игровая ночь. Даниил обычно всех выигрывает, но это потому, что ему везёт.

— Потому что я умный, — поправил он, не поднимая глаз от чашки.

— Это одно и то же, — отмахнулась Адель.

Я смотрела на их перепалку и снова ловила себя на мысли, что между ними нет ничего романтического. Они перешучивались, как старые друзья. Она пихала его локтем, он лениво отмахивался. Всё просто. По-семейному.

Интересно, они когда-нибудь пробовали быть парой? Или сразу поняли, что не созданы для этого?

Я не стала спрашивать. Не моё дело.

— Мира, а чем ты обычно занимаешься в свободное время? — спросила Адель, отвлекаясь от телефона.

— Рисую, — сказала я. — Иногда читаю. Гуляю.

— Рисуешь? Круто! Покажешь?

Я замялась. Мои рисунки — это всегда было что-то личное. Даже Алисе я показывала не всё. Но в её глазах был неподдельный интерес, без подвоха.

— Ладно, — сказала я. — Пойдём.

Мы поднялись ко мне. Адель вошла в комнату и огляделась с любопытством.

— Уютно, — заметила она. — И совсем не похоже на комнату девятнадцатилетней девушки.

— А на что должно быть похоже? — спросила я, доставая папку с рисунками.

— Ну, не знаю... постеры какие-нибудь, куча подушек, гирлянды. А у тебя тут почти как в музее.

Я усмехнулась.

— Я не люблю беспорядок.

Я разложила рисунки на кровати. Адель ахнула.

— Это ты нарисовала? Сама?

— Сама, — я чувствовала себя неловко. Словно раздевалась перед чужим человеком.

— Боже, Мира, это же потрясающе! — она взяла один из рисунков — портрет мамы, сделанный по старой фотографии. — Это твоя мама?

— Да, — тихо ответила я. — Она умерла, когда мне было одиннадцать.

Адель посмотрела на меня. В её глазах не было жалости — только уважение.

— Она была красивая, — сказала она. — И ты очень похожа.

— Спасибо.

Мы проговорили почти час. О рисунках, о музыке, о жизни. Я узнала, что Адель учится на юриста, но мечтает открыть свою галерею. Что она обожает кошек, но у неё аллергия. Что её родители развелись, когда ей было семь, и она живёт с мамой и новым папой, которого ненавидит.

— Поэтому я и приезжаю к Даниилу, — сказала она, рисуя пальцем узоры на покрывале. — У него дома всегда было спокойно. Его мама... твоя новая мачеха... она добрая. Принимает меня такой, какая я есть.

Я молчала. Впервые я слышала, как кто-то говорит о Виктории с такой теплотой.

— Она тебя тоже очень любит, — добавила Адель. — Постоянно про тебя рассказывает. Какая ты талантливая, умная, сильная. Я думала, она преувеличивает. А оказалось — нет.

Мне стало стыдно. За свои мысли, за свою холодность, за то, что я так долго называла Викторию «охотницей за деньгами».

— Я была к ней несправедлива, — призналась я тихо.

— Это нормально, — Адель пожала плечами. — Ты её не выбирала. Она сама должна доказать, что достойна быть в вашей семье. И, кажется, у неё получается.

Я кивнула.

Адель собралась уходить, но в дверях остановилась.

— Мира, — сказала она. — Ты не думай ничего плохого про меня и Даниила. Мы правда просто друзья. У него никого нет уже давно. С тех пор, как...

Она замолчала, будто сказала лишнего.

— С тех пор, как что? — спросила я.

— Ничего, — она улыбнулась. — Сама узнаешь, если захочет рассказать.

И вышла.

Я осталась одна с рисунками и ворохом новых мыслей.

После обеда дождь прекратился. Выглянуло солнце, и Адель уговорила всех пойти гулять в сад. Даже Виктория бросила свои бесконечные свадебные хлопоты и вышла на крыльцо с чашкой чая.

Мы бродили по дорожкам — я, Даниил и Адель. Она держалась чуть впереди, рассказывая какую-то историю про своего преподавателя, который потерял очки прямо во время лекции. Даниил слушал вполуха, а сам смотрел под ноги.

— Можно тебя на пару слов? — тихо спросил он, когда Адель отбежала посмотреть на распустившиеся розы.

— Валяй.

— Ты сегодня другая, — он остановился. — Более... открытая, что ли. С Адель говорила почти час. Я слышал.

— Она хорошая, — сказала я. — Я ошиблась на её счёт.

— Да, она хорошая, — он кивнул. — И не лезет туда, куда не надо. В отличие от меня.

Я подняла на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, — он сделал шаг ближе. — Что я всё лезу. И ты меня отодвигаешь. И я понимаю, почему. Но ничего не могу с собой поделать.

Сердце ёкнуло. Я хотела сказать что-то колкое, защитное, привычное. Но вместо этого спросила:

— А что там было? У тебя. До. Адель сказала, что у тебя никого нет «с тех пор». С тех пор как что?

Он замер. Его лицо стало серьёзным, почти хмурым.

— Адель иногда болтает лишнего, — сказал он глухо.

— Значит, это правда, — поняла я. — Что-то случилось.

— Случилось, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Но сейчас не время и не место об этом говорить. Извини.

Он отвернулся и пошёл к Адель, которая уже махала ему с другого конца сада.

Я осталась стоять посреди дорожки. В груди кололо — смесь любопытства, обиды и ещё чего-то, чему я не хотела давать имя.

Даниил что-то скрывает. Что-то важное. И я не знаю, хочу ли это узнавать.

Но, кажется, у меня нет выбора.

Мы вернулись в дом, когда солнце уже клонилось к закату. Адель устала и ушла принимать душ, Виктория с отцом обсуждали какие-то счета в гостиной, а я снова оказалась в саду одна. Ну, почти одна.

— Вечно ты сидишь тут, как воробей на ветке, — раздалось за спиной.

Даниил вышел из-за куста гортензий, сунув руки в карманы джинсов. Он переоделся в светлую футболку и выглядел почти незнакомо — без обычной своей брони из чёрного и серьёзного взгляда.

— А ты вечно меня находишь, — ответила я, не оборачиваясь. — Как собака, которая учуяла кость.

— Обидное сравнение, — он сел рядом на скамейку. — Я предпочитаю ассоциации с благородными животными. Пантера, например.

— Пантеры в одиночку охотятся.

— Ну и отлично. Я и охочусь.

Я покосилась на него. В вечернем свете его профиль казался вырезанным из старой фотографии — чёткий, резкий, красивый той красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается надолго.

— На что охотишься? — спросила я, хотя боялась ответа.

— На тишину, — он повернулся ко мне, и в серых глазах плясали отсветы заката. — На спокойствие. На то, чтобы понять, чего я хочу.

— И понял?

— Пока нет. Но кажется, начинаю понимать.

Он не отводил взгляд. Я тоже не отвела первой. Мы сидели так, наверное, с минуту — смотрели друг на друга, и между нами что-то происходило. Что-то невысказанное, тягучее, как тот мёд, который кружил над нами в воздухе вместе с запахом отцветающих пионов.

— Мира, — сказал он тихо. — Можно я спрошу тебя о том, о чём не принято спрашивать?

— Валяй, — разрешила я, хотя внутри всё сжалось.

— Ты когда-нибудь влюблялась?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я ждала чего угодно — про маму, про отца, про мои рисунки — но не этого.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет. А ты?

— Один раз, — он посмотрел куда-то вдаль, на пруд, где гладь воды отражала оранжевое небо. — И очень неудачно. Думал, что больше никогда не захочу повторять.

— И что? Захотел?

— Я не знаю, — повторил он мои же слова. — Но теперь я не боюсь. Или боюсь, но уже не так сильно.

Он взял мою руку. Я не отдёрнула. Его пальцы были прохладными после вечернего воздуха, но когда они сжали мои, мне стало жарко.

— Ты странный, Даниил, — прошептала я.

— Я знаю, — он поднёс мою руку к своим губам и чуть коснулся костяшек — едва-едва, как бабочка крылом. — Но ты тоже странная. И в этом мы похожи.

Я хотела ответить, но в горле встал ком. Вместо слов я просто сидела и смотрела, как закат медленно умирает за деревьями, и чувствовала тепло его руки, которая не отпускала меня.

Мы молчали долго. Так долго, что в доме зажглись окна, и Виктория позвала нас ужинать. Даниил нехотя разжал пальцы, и я вдруг ощутила пустоту — физически, как будто у меня вынули что-то важное.

— Пойдём? — спросил он, поднимаясь.

— Пойдём, — кивнула я.

В столовой Адель уже разложила салфетки и что-то оживлённо рассказывала отцу. Увидев нас, она улыбнулась.

— А вот и наши потеряшки! Мира, ты вся в листьях. Опять в саду сидела?

— Да, — я села на своё место.

— Вечно ты там, в своём убежище, — она покачала головой. — Дань, смотри, а то она тебя туда затянет, и мы тебя потеряем для общества.

— Я уже потерян, — спокойно ответил он, садясь напротив меня. — Давно.

Адель рассмеялась, не поняв двойного смысла. А я поняла. И мне стало и страшно, и радостно одновременно.

После ужина я поднялась к себе. Телефон мигнул — сообщение от Даниила: «Завтра весь день мой. Никаких Адель, никаких родителей. Согласна?»

Я посмотрела на экран. Набрала: «А планы?»

«Без планов. Просто будем делать то, что захочется».

Я закусила губу. Это было опасно. Очень. После сегодняшнего вечера в саду — особенно опасно.

Но я всё равно ответила: «Согласна».

И выключила свет, улыбаясь в темноту как дура. Заяц старый, потрёпанный, лежал рядом, и мне почему-то казалось, что он тоже одобряет. Даже с оторванным ухом.

А завтра будет новый день. День без правил, без свидетелей, без "без обязательств". Просто мы. Впервые — просто мы.

Я закрыла глаза и провалилась в сон с именем на губах, которое не решилась произнести вслух.

Утром я проснулась раньше будильника. Солнце только начинало золотить шторы, где-то за окном перекликались птицы, и в доме стояла та особенная тишина, которая бывает только в ранние часы, когда все ещё спят.

Я лежала, смотрела в потолок и улыбалась. Сама не знала чему. Просто внутри было тепло и спокойно, как будто на душе кто-то зажёг маленькую, но уверенную свечу.

Сегодня.

Весь день — мой и его.

Я вскочила с кровати, на цыпочках прошла в ванную, чтобы не разбудить никого. Умылась, почистила зубы, встала под душ. Вода была прохладной, бодрящей, и я стояла под ней, пока кожа не покрылась мурашками.

Что надеть? Этот вопрос мучил меня ещё вчера перед сном. Я перебрала полшкафа, отложила три варианта, потом отложенные показались мне глупыми. В итоге остановилась на простом — лёгкое льняное платье цвета пыльной розы, почти бежевое, с тонкими бретельками. Скромно, но не скучно. Волосы решила оставить распущенными — пусть ветер их треплет, сегодня я не хотела ничего контролировать.

Спустилась вниз. На кухне уже хлопотала повариха, но гостиная была пуста. Я налила себе кофе, села на подоконник в столовой и стала ждать.

Кофе остыл. Я согрела его в микроволновке, села снова.

— Ты что, не спала? — раздался голос за спиной.

Даниил стоял в дверях. Волосы влажные, футболка свежая, джинсы — как всегда. Он смотрел на меня и улыбался той самой улыбкой — без игры, без защиты. Просто тёплой.

— Спала, — ответила я. — Просто встала рано.

— Волновалась?

— С чего бы?

Он подошёл, взял мою чашку и сделал глоток. Мой кофе. Моими губами. Я хотела возмутиться, но вместо этого почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Пойдём, — сказал он, ставя чашку.

— Куда?

— Я же сказал: без планов.

Он взял меня за руку. Я не сопротивлялась.

Мы вышли через чёрный ход, чтобы никого не разбудить. Сад тонул в утреннем тумане, трава блестела от росы, и воздух был таким свежим и чистым, что хотелось дышать им, не выдыхая.

— Ты знаешь, — сказал Даниил, когда мы шли по тропинке к калитке, — я никогда никого не приглашал на «без планов». Это всегда были рестораны, кино, театры. Всё по расписанию, всё под контролем.

— А теперь?

— А теперь я просто хочу быть с тобой. Без декораций.

Я сжала его руку сильнее. Он ответил тем же.

Мы вышли за пределы участка и пошли в сторону набережной. В Москве только начинался день — редкие прохожие, машины с ещё включёнными фарами, сонные дворники с метлами. Город просыпался медленно, нехотя, и мы шли по пустым улицам, словно единственные живые люди на всей планете.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Даниил.

— О чём?

— О себе. Настоящей. Не той, которая прячется за колючками.

Я вздохнула. Рассказывать о себе — это как раздеваться при свете дня. Страшно. Но с ним почему-то хотелось.

— Я боюсь темноты, — сказала я. — Не в смысле «ой, страшно без света». А в смысле... когда остаюсь одна в доме, всегда оставляю включённым ночник. Даже не стыдно признаться.

— Я тоже, — он улыбнулся. — Только не ночник, а телевизор. Мне нужен какой-то фоновый шум, чтобы заснуть. Тишина меня пугает.

— Серьёзно?

— Абсолютно. В Лондоне у меня всегда включён какой-нибудь канал с новостями. Я даже не смотрю, просто слушаю, как люди говорят.

Я представила его, такого взрослого и серьёзного, который засыпает под болтовню телеведущих, и мне стало тепло.

— Ты не такой, каким хочешь казаться, — сказала я.

— А ты — такая, какой не хочешь казаться, — ответил он. — Но мне нравится.

Остановились у маленькой кофейни на набережной. Она только открывалась, но хозяин уже выставлял столики на улицу. Даниил заказал два капучино и круассан на двоих.

— Я не люблю сладкое, — сказала я.

— Съешь половинку. Ради меня.

Я съела. Даже две. Капучино был идеальным — густым, с молочной пенкой и щепоткой корицы наверху.

— Ты помнишь, что я люблю корицу, — заметила я.

— Я много чего помню, — он смотрел на воду, где уже играли солнечные зайчики. — Я помню, как ты на свадьбе стояла у алтаря и смотрела прямо перед собой. И как твои руки не дрожали, хотя внутри у тебя, наверное, всё тряслось. Я помню, как ты спустилась тогда в сад, после того как Адель приехала, и села на скамейку. И я хотел подойти, но не знал, что сказать.

— А теперь знаешь?

— Теперь — да, — он повернулся ко мне. — Теперь я знаю, что самое главное — это просто быть рядом. Остальное придумается по ходу.

На набережной становилось людно. Мамы с колясками, бегуны в ярких майках, старушки с авоськами. Мы встали, Даниил снова взял меня за руку, и мы пошли дальше — без цели, без карты, без времени.

В парке аттракционов, который ещё не открылся, мы сели на пустую карусель. Я крутила ручку, заставляя её медленно вращаться, и смеялась, потому что это было глупо и весело одновременно.

— Ты редко смеёшься, — заметил он, сидя на деревянной лошадке напротив.

— А ты часто?

— Только с тобой.

Я отвернулась, чтобы он не видел моей улыбки. Но он, кажется, и так всё видел.

День тянулся медленно, как хорошая музыка. Мы гуляли по городу, заходили в маленькие магазинчики, покупали мороженое и ели его на ходу, забыв про диеты и манеры. Даниил рассказывал про Лондон — про свои любимые места, про парки и реки, про то, как однажды заблудился в метро и полдня выбирался.

— Я хочу тебя туда привезти, — сказал он неожиданно.

— В метро?

— В Лондон, — он усмехнулся. — Но если хочешь — и в метро тоже.

Я промолчала. Потому что «привезти» — это слишком много. Это планы. Это будущее. Это то, о чём мы не договаривались.

Но он, кажется, и не спрашивал разрешения.

К вечеру мы вернулись домой. Уставшие, счастливые, с букетом полевых цветов, которые Даниил купил у старушки возле метро. В доме уже горел свет, и пахло ужином.

— Спасибо, — сказала я, когда мы остановились у моей двери. — За сегодня.

— Это ещё не всё, — он замялся. — Мира, я хотел...

— Дань, ужинать! — крикнула снизу Адель.

Он вздохнул, на секунду прикрыл глаза.

— У нас ещё есть время, — сказал он тихо. — Неделя не кончилась.

— Знаю, — я открыла дверь. — Увидимся за ужином.

Я закрылась в комнате, прижала букет к груди и вдохнула его запах — полевой, горьковатый, настоящий. Ромашки, васильки, какие-то жёлтые цветы, названия которых я не знала.

Он купил их у старушки. Просто потому, что они ему понравились.

Я достала вазу, поставила цветы на стол и долго смотрела на них, глупо улыбаясь.

Сегодняшний день не был свиданием. Мы не говорили ни о чём важном. Не строили планов. Не признавались в чувствах.

И всё равно это был лучший день за долгое время.

Потому что я поняла одну вещь.

Любить — это не громкие слова и не обещания. Любить — это когда человек помнит, что ты любишь корицу. Когда он пьёт из твоей чашки. Когда он покупает тебе ромашки, потому что они напоминают ему о лете.
И когда он смотрит на тебя так, будто ты — единственное солнце на его небе.

Я заснула счастливая, зная, что завтра — новый день. И он снова будет рядом.

Потому что неделя ещё не кончилась. И, может быть, это только начало.