Глава 9. Этот младший заметил неладное

Шуан Ху поняла, что прорыва не будет, задолго до того, как призналась себе в этом вслух.

Золотое ядро принимало ци, духовное сознание погружалось следом и охватывало его плотной оболочкой. Шуан Ху искала отклик шэнь — второе биение, в котором ядро перестало бы быть лишь вместилищем силы и начало преобразовываться в новый духовный центр. Для этого поток должен был связать нижний даньтянь со средним и верхним, а тело, ядро и сознание — отозваться как единое целое.

Ответа не было. Сила собиралась, уплотнялась, доходила до безопасного предела и возвращалась по меридианам в нижний даньтянь. Шуан Ху каждый раз замыкала круг прежде, чем давление могло повредить ядро, однако ничего не менялось. Раз за разом. День за днём.

В пещере не было ни окон, ни смены дня и ночи, и дни Шуан Ху отсчитывала по шарикам бигу из бочки у стены. Когда ее уединение перевалило за третью неделю, она села посреди внутреннего круга массива, положила руки на колени и довольно долго смотрела на собственные пальцы.

— Гуань Жоу был прав.

Отвратительное чувство. Шиди советовал ей перестать вытягивать прорыв силой. Он предлагал спуститься с гор, посмотреть, как живут за пределами Линъюань, и просто дождаться прозрения, которое рано или поздно должно было наступить. Шуан Ху, разумеется, поступила ровно наоборот.

Теперь предстояло выйти, найти Гуань Жоу и признать его правоту. Не то чтобы это было ужасно, но Шуан Ху не любила ошибаться.

Выходить с пустыми руками все равно не хотелось. Докладывать старейшинам, что наследница три недели просидела в Пещере Безмолвной Тени и не продвинулась ни на шаг, — тем более. Поэтому Шуан Ху осталась.

В конце концов, отдыхать можно было и здесь. В пещере ее никто не дергал, не было необходимости соблюдать приличия. Она отсыпалась, ела бигу только тогда, когда начинал ныть желудок, и гоняла силу по меридианам без прежнего намерения продавить границу.

Иногда пропускала через внешний круг массива тонкие пряди мутной ци и разбирала их так, как учили детей на первых занятиях: вот чужой страх — липкий, стремящийся сжать дыхание, вот ярость — горячая и рваная, вот голод — пустой, цепкий, старающийся принять любое желание за свое. Отсекала чужую волю, тяжёлую примесь отводила по боковым ветвям к внешнему кругу массива и выпускала наружу, а оставшуюся после разделения силу понемногу впускала в центральную циркуляцию.

Делала это без цели, почти играя. Так она не играла с тех пор, как ее впервые назвали наследницей и каждое упражнение стало либо подготовкой к будущей власти, либо доказательством того, что эту власть ей доверили не зря.

А потом ее заинтересовала дальняя стена пещеры — она была старше самой Шуан Ху и старше нынешнего главы Линъюань. Из глубокой трещины в темном камне шлейфом струилась мутная ци Девяти Преисподних — внешний круг формации перехватывал поток, разбивал на тонкие русла и не позволял ему хлынуть к каменному помосту целиком.

Поколениями наследники рода Шуан приходили сюда для перехода на следующую ступень. Расположение и устройство пещеры служило им в этом значительной опорой — внешний массив разбивал поток бездны на тонкие пряди и не позволял ему коснуться золотого ядра напрямую. Наследнику приходилось одновременно удерживать внутренний круг, разделять мутную ци и не позволять чужой воле затронуть шэнь. Такое давление быстро доводило тело, ядро и сознание до предела их возможностей и могло приблизить прорыв — если сам заклинатель уже был к нему готов. По клану ходила и другая история — будто первый глава Линъюань именно здесь достиг царства бессмертия и вознесся, оставив в породе отпечаток своей силы.

Шуан Ху никогда особенно не верила в подобные рассказы. Если просветление можно было получить, прикоснувшись к камню, старейшины давно стерли бы эту стену ладонями. И все же она перешагнула линии киновари и толченого черного нефрита.

Возле трещины воздух был холоднее. Мутная ци касалась кожи тонкими влажными нитями, цеплялась за рукава, но не проникала глубже. Шуан Ху провела пальцами по неровному камню и приложила ладонь рядом с трещиной — наполовину всерьез, наполовину в насмешку над собой.

Вдруг просветление действительно передавалось через кожу.

Она ожидала ощутить духовные жилы в породе — по струящейся из трещины ци это можно было предположить. Вместо этого за стеной кто-то скребся.

Звук был настолько тихим, что сперва Шуан Ху приняла его за движение собственной ладони по камню. Она убрала руку, немного постояла, прислушиваясь и, ничего не услышав, коснулась стены снова.

Из глубины донеслось сухое царапанье.

Шуан Ху не испугалась и даже не особенно удивилась. Она спускалась в Девять Преисподних с тех пор, как научилась держаться на мече, и знала, как двигаются твари в тесных проходах. Знакомый звук — почти такой же привычный, как скрип старых сосен или голос тетушки Мо, разносившийся через половину двора.

Она хмыкнула, убрала руку и вернулась на помост. Ни одна тварь не могла протиснуться через трещину шириной с пару пальцев. За стеной вообще не должно было быть пустоты: пещеру вырубили в цельном основании скалы, а муть просачивалась по духовной жиле, не требовавшей настоящего прохода.

Значит, звук донесся издалека. Камень иногда проводил его странно.

Она вернулась к медитации. Опустилась в центре массива и снова скрестила ноги. О прорыве она больше не думала — ее золотое ядро оставалось слишком напряженным. Теперь следовало успокоить циркуляцию ци, и убедиться, что вместе с мутной ци в каналах не осталось чужого страха или голода.

Постепенно ее дыхание стало глубже. Тяжесть вокруг золотого ядра ослабла. Пещера оставалась безмолвной, но даже в этой тишине было слышно шум от вдохов и выдохов и слабое потрескивание духовного огня.

Скрежет вернулся. Шуан Ху не сразу остановилась – звук был тихим, почти неотличимым от того, как край одежды задевал каменный помост. Она завершила круг медитации, проверила положение рук и начала следующий.

Царапанье повторилось. Шуан Ху продолжила медитацию, прислушиваясь уже не только к движению собственной ци. Скрежет то появлялся, то исчезал. Иногда он затихал так надолго, что она успевала решить, будто ей послышалось.

А потом она услышала его сквозь сон — проснулась в полной темноте и несколько мгновений не могла понять, слышит ли царапанье наяву или это ее море сознания сыграло с ней злую шутку. Зажгла небольшой духовный огонь — на первый взгляд все было в порядке.

Если бы она была за пределами пещеры — она бы решила что это копошатся мыши или жуки-короеды. Но внутри — не ощущалось живых существ кроме нее. В пещере всегда стояла тишина и было в появившемся скрежете что-то неправильное. Как одна фальшивая нота в знакомой мелодии.

Шуан Ху поднялась. Твари бездны обычно не скреблись в одном и том же месте долгое время. Они либо находили проход, либо уходили. К тому же пещера в толще скалы, на которой стоит Линъюань. Трещина тянулась в камень не больше чем на несколько чжанов и не содержала в себе ничего, ее изучали задолго до рождения Шуан Ху и давно признали безопасной.

Первым делом она проверила себя — мутная ци, туман умел подсовывать человеку то, чего не было: голоса, шаги, плач, стук в закрытую дверь. Чужой страх оседал в меридианах и находил форму в памяти самого заклинателя. Один слышал зов матери, другой — дыхание твари за спиной. Некоторые отвечали и уходили за голосом в туман.

Наследие прямой линии позволяло Шуан Ху различать настоящий звук среди ложных — для нее это было проще, чем для любого другого заклинателя. Она села в позу очищения, проверила каждый меридиан, вывела наружу все, что могло осесть после упражнений. Потом снова подошла к стене.

Приложила ладонь. Изнутри повторилось царапанье.

Шуан Ху простояла так долго, не отнимая руки. Камень под ладонью оставался холодным. Скрежет шел из глубины, прерываясь на короткие промежутки.

Через некоторое время она поняла, что скрежет ей... отвечал? Чувствовал? Шуан Ху нахмурилась. Стоило ее пальцам коснуться стены — царапанье учащалось. Когда она сильнее прижимала ладонь, с той стороны тоже начинали скрести сильнее. Медленнее дышала — затихали.

Сердцебиение участилось. Шуан Ху стояла, приложив ладонь к стене, ощущая как в такт учащающемуся сердцу начинает активнее скрестись нечто с той стороны.

Она отняла ладонь и несколько мгновений стояла неподвижно. Потом заставила себя отойти от стены.

Возможно, три недели тишины сыграли с ее слухом дурную шутку. Она заигралась и муть проникла глубже, чем она заметила. Древний камень мог проводить пульсацию ее собственной ци и возвращать звук искаженным.

Вариантов было достаточно — но все они нервировали. Следовало, как минимум, предупредить хранителей.

Пещера Безмолвной Тени не выпускала наружу ни звука — на то она и была Безмолвной. Однако для связи у Шуан Ху оставались амулеты: ровная стопка рядом со шкатулками пилюль и запечатанными сосудами с водой. Их проверяли перед входом при ней. Достаточно было вложить каплю силы в бумагу — и ответная печать вспыхнула бы у хранителей снаружи.

Шуан Ху взяла верхний амулет. Вложила в него немного ци — сухая, плотная бумага, изрисованная линиями, должна была вспыхнуть и сгореть, но вместо этого — амулет зашипел, оплавился, и — Шуан Ху успела отшвырнуть его от себя — вспыхнул багровым ярким пламенем.

Вспышка ударила в лицо. На несколько мгновений пещера стала алой, будто от пола до свода ее залили кровью, а потом все пропало.

В ушах звенело, запахло горелой бумагой, тушью и обожженной кожей — Шуан Ху посмотрела на ладонь и заметила, что по основанию большого пальца тянулось красное пятно, а на коже выступили мелкие волдыри.

Она смерила взглядом остальные амулеты, не стремясь их использовать. Вздохнула, зажгла духовный огонь на ладони и начала разбирать их из шкатулки.

Каждый разворачивала полностью, подносила к духовному огню и медленно прослеживала линии от края до центра. На первом ничего не заметила. На втором — тоже. Лишь на третьем взгляд зацепился за темную точку, которой быть не должно было. Капля туши — крошечная, с булавочную головку, не сильно заметная в дрожащем свете от духовного огня.

Шуан Ху проверила следующий амулет. Пятно оказалось уже в другом месте — там, где неопытный глаз принял бы его за неровность бумаги.

В амулетах — не должно было быть лишних символов. Опытные заклинатели могли писать быстро и внешне небрежно, однако линии при этом оставались точными. Вложенная ци позволяла проверить, замкнулось ли предписание и движется ли сила по нужному пути, но исправить неверно проведённую черту уже не могла.

Заранее готовящиеся амулеты аккуратно проверяли. Шуан оглядела пещеру — в полумраке вполне могли не заметить ошибку, могли не заметить две, даже если принять на веру, что кто-то решил чертить амулеты прямо здесь.

Но Шуан пробежалась по остальной стопке — все амулеты были испорчены. Каждый по-своему, чтобы порча не повторялась и не бросалась в глаза при обычной проверке, но каждый — до последнего.

Шуан Ху сложила бумагу обратно в ровную стопку.

Кто-то не хотел, чтобы она вышла? Но смысл?

Войти в Пещеру Безмолвной Тени можно было лишь через главный вход. Его закрывали три ряда печатей, рядом дежурили хранители, а бронзовая лампа сообщала о состоянии находившегося внутри. Испорченные амулеты могли оставить ее без связи, но не навсегда. Рано или поздно срок уединения закончился бы, печати сняли бы.

Да она оставила сроки расплывчатыми. Минимум месяц — и ни одного слова о том, когда именно ее следовало потревожить. В ее семье не имели привычки прерывать затвор без сигнала изнутри. Пока лампа горела ровно, никто не вошел бы — но окружающие начали бы шевелиться, если бы она не отвечала слишком долго.

Ведь позвать она больше не могла. Если конечно тот, кто все подготовил рассчитывал не на смерть от истощения.

Шуан Ху подняла голову. Скрежет, который ей слышался ранее, словно стал ближе.

Она встала и вернулась к трещине, но на этот раз смотрела на стену не как на святыню, а как на врага. Провела ладонями вдоль камня, не касаясь самой трещины. Пустила духовное сознание по древним линиям формации, вплетенным в породу. Те отзывались глухо — одни ярче, другие слабее. Большинство держалось на месте уже сотни лет: соединяло расколотый камень, распределяло давление мутной ци и не позволяло трещине расширяться.

Одна из линий больше не замыкала прежний цикл. Тонкая царапина пересекала вырезанное в камне русло и отводила часть ци в соседнюю ветвь. При обычной нагрузке массив ещё компенсировал повреждение за счёт остальных узлов, поэтому хранители могли его не заметить. Но давление за стеной росло, и искажённый участок с каждым новым толчком принимал на себя больше силы.

Будь пещера обычной, формация могла бы простоять так ещё не одну сотню лет. Но то, что находилось за стеной, рвалось наружу. Рано или поздно слабая ветвь не выдержала бы. Камень, простоявший тысячелетия, мог рухнуть. И судя по скрежету, совсем скоро.

Шуан Ху выпрямилась и посмотрела на трещину. Незаметно испортить формацию не мог никто, кроме хранителей. Только они входили в пещеру между уединениями, обновляли киноварь, проверяли жилы и готовили амулеты. Хранители служили Безмолвной Тени дольше, чем жили иные старейшины, сама мысль об их измене казалась нелепой.

Нелепой — и единственно возможной.

Шуан Ху аккуратно отложила эту мысль — она успеет с этим разобраться позже. Сначала надо было решить, что делать.

Интуиция, которой она доверяла с детства, гнала ее в это уединение с необъяснимой спешкой. Что-то должно было случиться. Сила лишней не будет.

Что ж, вот оно и случилось.

Выбор был прост до смешного: ждать возле входа, пока снаружи не решат проверить наследницу, подставив стене спину, пока то, что скреблось за камнем, само выберет час. Ломиться в три ряда внешних печатей без связного амулета и надеяться, что хранители заметят. Или обрушить стену самой.

А раз ей выбирать, то она предпочтет встретить опасность лицом к лицу.

Кроме того, бронзовая лампа снаружи была связана не только с ее дыханием, но и с состоянием духовной основы. Удар, способный разрушить древнюю формацию, пламя не пропустило бы. Оно взвилось бы или изменило цвет.

Если бы хоть кто-то смотрел на лампу в этот момент — он понял бы. Шуан Ху усмехнулась, вспоминая как после прошлого уединения узнала, что Гуань Жоу караулил ее через вечер. Вряд ли он решил изменить своей привычке в этот раз.

Шуан Ху отошла к помосту, туго подвязала широкие рукава и взяла меч. Клинок вышел из ножен с мягким металлическим шорохом.

За стеной перестали скрестись и наступившая тишина оглушила ее на несколько мгновений. В глубине камня что-то медленно провело по поверхности — как человек проводит ладонью, ощупывая преграду.

Снова мгновения тишины и вслед за этим — царапанье сразу в нескольких местах. Шуан Ху металась взглядом по частям стены, не в силах разобрать, откуда именно идет звук.

Жадный, частый, торопливый — словно там, в темноте, тоже поняли, что ждать осталось недолго.

Она подняла меч. Выровняла дыхание и позволила духовной силе подняться из золотого ядра. Ци прошла по телу плотной горячей волной. Под ногами ожили линии внутреннего массива, киноварь вспыхнула багровым, истолченный нефрит отозвался густым черным блеском.

Она не прорвалась к стадии Зарождения духа, но силы, чтобы обрушить стену, у нее хватало и без него. Клинок на миг вспыхнул огнем, когда Шуан Ху направила в него свою ци.

Пламя духовной лампы снаружи должно было уже дрожать.

За камнем раздался короткий звук — Шуан Ху дернулась, потому что для нее это прозвучало так, будто кто-то рассмеялся, не открывая рта.

И ударила.

«Позоришь меня перед пылью этого зала».

Ваньин довел прием до конца, выдохнул и лишь после этого позволил себе опустить клинок.

— Пыль не жаловалась.

Чу окончательно проснулся три дня назад и с тех пор наверстывал недели молчания с усердием, достойным лучшего применения. Деревянный меч он объявил личным оскорблением — Ваньин, видите ли, связанный с ним, махал какой-то палкой. То, что Чу до этого не отвечал вовсе, и было бы странно использовать явно не обычный меч на глазах у всех, его не смущало.

Собственные комментарии Чу считал целительной процедурой, а сокращенные формы Ваньина — зрелищем, за которое в приличных местах полагалось доплачивать.

Клинок больше не вытягивал из него силу. Кан Юнъань проверила это лично, заставив Ваньина держать Чу на коленях почти половину шичэня, пока сама следила за ядром и поврежденными каналами. После этого разрешила заменить деревянный меч настоящим — ненадолго, только для простых форм и при условии, что при малейшем отклике ядра он остановится.

Чу довольствовался комментариями — и, видит Небо, этих комментариев было так много, что Ваньин почти сразу отбросил все меланхоличные мысли об одиночестве.

К этому времени Чу уже можно было носить при себе. Первые недели меч приходилось держать завернутым в плотную ткань: ножен у него не было, а на клинке остались засохшая кровь, темный налет и въевшаяся в металл грязь Девяти Преисподних. Ваньин не решался чистить его сам. Он не знал ни возраста оружия, ни того, чем именно можно было задеть скрытые в металле печати, а Чу на все вопросы отвечал одинаково полезно: предлагал не трогать его вовсе.

Решение подсказали ученики. Су Ли, увидев однажды сверток у стены гостевого павильона, заявил, что каждому мечу положены ножны, иначе они выглядят неприлично. А-Синь добавила, что кузнецы Линъюань регулярно работали с оружием, напитанным оскверненной ци.

В кузницу Ваньин отправился вместе с ними. Она располагалась на краю ремесленного яруса, подальше от жилых дворов: приземистое каменное здание с постоянно открытыми створками, закопченными балками и жаром, который чувствовался еще на лестнице. Внутри гудел горн, звенел металл и пахло углем, горячим железом и горьким маслом, которым смазывали духовное оружие.

Кузнец оказался широкоплечим мужчиной с обожженными до локтей руками. Он развернул ткань, долго смотрел на Чу, затем провел ногтем вдоль багровой линии в металле и спросил, не вздумал ли Ваньин принести ему вещь, которая откусит пальцы.

— Только если вы будете особенно настойчивы, — ответил Ваньин.

Кузнец не стал ни точить клинок, ни прогревать его в горне. Очистил металл составом из масла и растолченного черного камня, снял с поверхности въевшуюся корку. Под многовековой грязью обнаружился почти черный клинок со светлыми прожилками, которые иногда переливались багровым светом, словно под металлом тлели угли.

Чу перенес чистку с таким количеством замечаний, что когда Ваньин забрал его — от бесконечных возмущений начал чувствовать головную боль.

Ножны сделали простыми: из темного дерева, без резьбы и драгоценных вставок, с черными металлическими накладками у устья и наконечника. Кузнец несколько раз подгонял устье, пока клинок не стал входить плотно, но без усилия.

Когда Ваньин впервые пристегнул ножны к поясу, вес меча лег на бедро непривычно — он и до падения нечасто носил меч с собой, в Первом дворце такое не поощрялось. После падения же — Чу оставался чем-то, что приходилось прятать, заворачивать и переносить отдельно.

Самому Чу ножны не понравились.

«Тесно».

— Ты хотел, чтобы тебя носили.

«Я хотел, чтобы меня носили с достоинством».

— Привыкай к разочарованиям.

С тех пор Ваньин брал его на занятия вместо деревянного меча.

Он перехватил рукоять и начал форму заново. С Чу движения выходили ближе к настоящим: меч был на удивление хорошо сбалансирован. В этом таилась и своя опасность — телу слишком легко вспоминалось, как должно быть, и слишком хотелось дотянуться до того, чего касаться пока было нельзя.

«Локоть ниже, — лениво заметил Чу на середине связки. — И не заваливай кисть. Смотреть больно».

— Кисть заваливается, потому что канал в этой руке разорван, — ровно сказал Ваньин, завершая разворот. — Если мне не изменяет память, рвал его ты.

«Ну разорван».

Ваньин замер на мгновение, ожидая продолжения.

«Рука-то у тебя не отвалилась. Сустав цел, мышцы работают. Значит, подними локоть и сделай нормально, а не прикрывай дурную форму хорошей причиной».

Ваньин медленно опустил клинок.

— Удивительно слышать наставления от того, кто эту причину создал.

«Зато я лучше всех знаю, что именно там повреждено».

В голосе Чу не было ни раскаяния, ни желания оправдаться. Напротив, прозвучала почти профессиональная гордость.

«Меридиан разорван — это мешает проводить ци, а не сгибать руку. Если начнешь жалеть каждое повреждение, тело решит, что ты разрешил ему разваливаться дальше».

— Какая забота.

«Не льсти себе. Мне приходится пользоваться тем же телом».

Ваньин вернулся в начальную стойку, но форму не начал.

— Раньше ты говорил, что восстанавливаешься сам и тебе нужно время.

«Говорил».

— Значит, теперь восстановился?

«Достаточно».

Багровые линии под поверхностью клинка медленно разгорелись.

«Не настолько, чтобы снова вытаскивать тебя из могилы, если ты решишь туда вернуться. Но достаточно, чтобы исправить часть того, что пришлось сломать в первый раз».

Это все еще не было ни извинением, ни признанием вины. Чу говорил о разорванных меридианах так, словно речь шла о небрежно вскрытом замке: работа вышла грубой, зато дверь открылась.

— И раньше ты не мог этого сделать?

«Раньше я едва удерживал собственное сознание. Ты восстанавливал кровь и плоть, я — себя. Теперь мы оба перестали разваливаться, и можно заняться остальным».

Голос Чу сделался тише и вкрадчивее.

«Твои лекари будут собирать тебя годами — по капле, через чужие руки. Я прошел каждый твой меридиан изнутри. Я могу провести тебя короткой дорогой. Мы связаны, нравится это тебе или нет, так что помощь я предлагаю почти бескорыстно».

— Почти?

«Ты выполнишь одно мое желание».

— Какое?

«Узнаешь, когда согласишься».

— Нет.

Отказ прозвучал спокойно — спокойнее, чем Ваньин ожидал от себя самого.

Чу выдержал паузу.

«Даже не спросишь, что теряешь?»

— Я слишком долго позволял другим решать, чем мне придется расплачиваться, — ответил Ваньин. — Еще раз не позволю.

«Без меня ты будешь ползти к прежней силе очень долго. Если вообще доползешь».

— Знаю.

Ваньин снова поднял клинок.

— Я никуда не спешу.

Чу промолчал. Молчание вышло странным: не обиженным и не злым. Так молчал игрок, убравший фигуру с доски до более подходящего хода.

Ваньин не стал в этом копаться. Он повел прием заново — медленно, вполсилы, сознательно отделяя движение от ци. После процедур Кан один из боковых каналов начал понемногу отзываться: сперва холодом, затем слабым зудом, словно онемевшая конечность возвращала чувствительность. Проводить через него собственную силу все еще было нельзя, но тело больше не казалось совершенно глухим.

На следующем повороте кисть снова начала заваливаться.

«Выше», — немедленно напомнил Чу.

На этот раз Ваньин ее поправил.

«Вот видишь. Рука все-таки не отвалилась».

Ваньин не удостоил его ответом и продолжил форму. Клинок рассек воздух с мягким свистом, подошва скользнула по гладкому полу. От непривычного положения мышцы предплечья почти сразу заныли, зато движение вышло чище: без перекоса в запястье и лишнего напряжения в плече.

Он довел форму до конца, вернулся на исходное место и начал заново. С каждым повторением тело понемногу вспоминало нужный рисунок. Шаг оставался короче положенного, развороты — осторожнее, но переходы уже не рассыпались на отдельные движения. Даже Чу на некоторое время замолчал — то ли удовлетворившись исправлением, то ли выискивая следующий недостаток.

Ваньин дошел до пятой связки, когда в створки зала врезалось что-то дымчатое.

Хуэй затормозил всеми четырьмя лапами, проехался по выскобленному полу, восторженно чихнул и устремился к Ваньину с очевидным намерением снова боднуть его под колени. На этот раз Ваньин успел опустить клинок и отступить в сторону.

Опыт.

Хуэй пронесся мимо, развернулся с возмущенным рыком и уже собирался повторить попытку, когда следом в зал влетели А-Синь и Су Ли.

— Вот вы где! — просиял Су Ли. Поклониться он в спешке забыл и понял это лишь тогда, когда поймал возмущенный взгляд шицзе. Торопливо сложил руки, но продолжил говорить еще до того, как успел выпрямиться: — Хуэй вас с нижней дорожки учуял. Господин Цаньюй, а меня сегодня наставница по амулетам похвалила! Сказала, что кисть стала увереннее и линии больше не расползаются, как...

Он покосился на А-Синь. Та скрестила руки на груди и явно не собиралась помогать ему сохранить достоинство.

— Как раньше, — дипломатично закончил Су Ли.

— Она сказала «как дождевые черви», — уточнила А-Синь.

— Больше не расползаются — вот что главное!

Су Ли при этом так выразительно взмахнул рукой, будто проводил ритуал изгнания. Хуэй, все еще возбужденный поисками, ткнулся носом Ваньину в локоть, затем переключил внимание на меч.

Ваньин убрал Чу в ножны прежде, чем зверь успел обнюхать клинок. Чу перенес это молча, только багровые линии в металле недовольно мигнули у самого устья.

— Значит, прописи оказались не напрасны, — сказал Ваньин и слегка улыбнулся.

Су Ли раздулся от гордости так, что едва не задел ушами потолочные балки. Даже А-Синь смягчилась и не стала напоминать, сколько листов он испортил прежде, чем его линии перестали напоминать живых существ.

— А еще в медицинском крыле переполох, — сообщила она, перехватив Хуэя за загривок, когда тот попытался просунуть нос между ножнами и поясом Ваньина. Зверь недовольно фыркнул, но отступил. — Глава Ло и госпожа Кан взялись изучать бианьхуа. Помощники уже третий день копают луковицы на грядках и ворчат, что все крыло пропахло горечью. Говорят...

Она замялась. Взгляд на мгновение скользнул по лицу Ваньина, словно А-Синь только теперь подумала, насколько удачно выбрала тему для разговора.

— Говорят, это из-за того, что вы ее ели.

Су Ли уставился на него с ужасом и восхищением одновременно. Казалось, известие о том, что Ваньин добровольно пил отвар из растения, чьи луковицы могли отравить взрослого заклинателя, впечатлило его сильнее самого месяца в Девяти Преисподних.

— И как?

Ваньин вспомнил густую горечь, которая оставалась на языке еще долго после того, как чашка пустела.

— Помогает. Горчит, конечно, но не так уж сильно.

— По сравнению с чем? — настороженно спросила А-Синь.

— С самой луковицей.

Су Ли медленно закрыл рот. А-Синь посмотрела на него с выражением, ясно говорившим, что продолжать расспросы, пожалуй, не стоит.

Несколько мгновений в зале слышалось только недовольное сопение Хуэя. Зверь все еще косился на ножны, словно не оставил надежды выяснить, чем пахнет клинок, но А-Синь держала его за загривок достаточно крепко.

— Мы вообще-то шли ужинать, — напомнила она наконец. — Пока Су Ли не решил, что похвалу следует немедленно донести до господина Цаньюя.

— Такие новости не терпят промедления.

— Ужин тоже.

Ваньин провел рукавом по лбу и только теперь заметил, что после тренировки успел вспотеть. Плечо налилось усталой тяжестью, в пальцах еще сохранялось слабое дрожание. Он убрал со лба выбившуюся прядь и посмотрел в окно. Свет уже начал меняться: солнечные полосы на полу потускнели, воздух стал прохладнее.

Су Ли немедленно оживился.

— Тогда идем вместе. Сегодня тетушка Мо обещала лепешки с зеленым луком.

— Она обещала их вчера, — заметила А-Синь.

— Значит, сегодня вероятность еще выше.

Ваньин не видел причин отказываться. После занятий все равно следовало немного пройтись, прежде чем возвращаться в гостевой павильон, а есть в одиночестве ему в последнее время хотелось все меньше.

Они вышли из тренировочного зала вместе. До столовой можно было добраться за несколько минут, если свернуть через внутренний двор, однако у первой же развилки Су Ли уверенно направился к дорожке, огибавшей сад и озеро.

— Там воздух приятнее, — объяснил он, хотя никто еще не успел спросить.

А-Синь посмотрела на короткий проход, затем на его спину.

— На прямой дороге тебя наверняка перехватит наставница по амулетам и попросит снова показать похваленную работу.

Су Ли счел это клеветой. Направления, впрочем, не изменил. Ваньин шел чуть позади. После тренировки плечо налилось приятной тяжестью, а легкая боль в лодыжке оставалась терпимой.

Су Ли пересказывал похвалу наставницы уже в третий раз, каждый раз добавляя новые подробности. Сначала она лишь признала, что линии стали ровнее. Потом оказалось, что она задержалась возле его стола особенно надолго. К следующему повороту выяснилось, что преподавательница, вероятно, вообще собиралась показать его амулет младшим ученикам как образец удивительного исправления.

— Она сказала, что теперь его можно разобрать, — напомнила А-Синь.

— Для наставницы это почти признание выдающегося таланта.

Хуэй трусил между ними, задевая то одного, то другого тяжелым дымчатым боком. Несколько раз он отбегал к кустам, шумно обнюхивал камни и возвращался, будто пересчитывал людей в маленьком отряде.

Они миновали озеро. В сумерках вода стала почти черной, лишь у дальнего берега отражалась тонкая полоса багрового неба. Рыбы больше не собирались возле камней: ушли на глубину и теперь изредка проступали под поверхностью тусклыми скользящими тенями. Су Ли продолжал спорить с А-Синь о том, можно ли считать похвалой слова «теперь хотя бы понятно, что написано», Хуэй время от времени отбегал к воде и возвращался, оставляя на плитах влажные следы.

Ваньин слушал их вполуха и с некоторым запозданием осознал, что ему спокойно.

Спокойствие было странного свойства. За несколько недель он понемногу привязался к этим детям — из благодарности за спасение, из-за их прямоты, из-за того, что они первыми за долгое время разговаривали с ним просто так, без необходимости что-то получить или передать дальше. С ними можно было обсуждать плохие кисти, ночное купание и лепешки тетушки Мо, не взвешивая каждую фразу до того, как она сойдет с языка.

По крайней мере, так казалось со стороны.

Двадцать три года не исчезли за несколько недель только потому, что его вытащили из бездны, перевязали и накормили горячей едой. Пока тело едва держалось, на привычную осторожность просто не хватало сил. Теперь боль отступала, сон перестал быть похожим на обморок, а вместе с ясностью возвращалось все то, что помогало ему выживать во дворце.

Ученики не представлялись ему опасными противниками. Именно поэтому рядом с ними он позволял себе больше. Не настолько, чтобы быть откровенным, — лишь настолько, чтобы они сочли его откровенным.

Он довольно быстро выяснил, что ни один из них не бывал в Чжаоянь и не видел небесных школ меча достаточно близко, чтобы узнать начальные формы рода Цзы. После этого перестал тревожиться, когда они врывались в тренировочный зал. Осторожно расспросил Су Ли о состязаниях между кланами, А-Синь — о том, какие донесения ученики обязаны передавать наставнику, а Лу Чжао — о том, насколько часто Гуань Жоу проверяет их рассказы. Каждый разговор выглядел случайным, ученики сами приходили к ответу.

Однажды во время занятия он рассказал Су Ли несколько безопасных подробностей о Девяти Преисподних — достаточно необычных, чтобы ученик запомнил, но недостаточно важных, чтобы они могли выдать происхождение Ваньина или подробности о Чу. Через несколько дней он упомянул то же самое в разговоре с Гуань Жоу и увидел на лице наставника короткое, неподдельное удивление.

Значит, Су Ли, скорее всего, не рассказал. Или рассказал не сразу. В любом случае реакция наставника выглядела неподдельной. Полезное знание. Как и то, что А-Синь тоже умела хранить чужие секреты, Лу Чжао замечал больше, чем произносил, а Хэ Лин можно было увести от опасной темы новым вопросом прежде, чем она понимала, что ответа не получила.

Ваньин не гордился тем, что раскладывал их по таким полкам. Но и притворяться перед собой не собирался. Привязанность не отменяла расчета. Доверие, если оно когда-нибудь появится, все равно придется проверять — понемногу, на вещах, потеря которых не причинит вреда.

Су Ли, увлекшись спором, пятился по дорожке и не заметил, как подошел к самому краю. Подошва сапога соскользнула с каменной плиты. Ученик взмахнул руками и, пытаясь удержаться, вцепился Ваньину в рукав. А-Синь мгновенно шагнула к ним. Ладонь легла на рукоять меча — скорее по привычке, чем с намерением его вытащить.

Хуэй вскинул голову и резко развернулся на движение.

В сознании Ваньина без приглашения возникла холодная и совершенно ясная оценка: вывернуть захваченную руку, перехватить запястье Су Ли, дернуть его на себя и поставить между собой и А-Синь. Она успеет обнажить клинок на треть, не больше. Хуэй бросится справа — значит, первым движением следовало уйти к ограде, вторым ударить зверя ножнами под челюсть. Все это сложилось за один удар сердца — раньше, чем Ваньин успел вспомнить, что Су Ли просто оступился. Он поймал ученика за локоть и вернул на середину дорожки.

— Стоит чаще смотреть под ноги.

— Смотрю, — возразил Су Ли, еще не восстановив равновесие.

А-Синь убрала руку с меча. Хуэй снова опустил морду и продолжил трусить рядом, будто ничего не произошло.

Мысль была мерзкой. Он сразу же отбросил ее, но само ее появление встревожило сильнее, чем хотелось признать. Пока Ваньин лежал без сил, окружающие делились для него лишь на тех, кто причинял боль, и тех, кто ее уменьшал. Теперь разум снова начинал видеть в каждом человеке возможного противника, средство, слабое место или путь к отступлению.

Похоже, выздоравливало не только тело.

Он поднял взгляд от Су Ли и привычно осмотрел дорожку впереди: поворот к столовой, низкая ограда сада, две боковые тропы между кустами, крытая галерея чуть дальше. Делал он это почти бессознательно.

Поэтому движение среди растений Ваньин заметил раньше остальных. Между кустами мелькнул светлый рукав, следом над хризантемами показалась маленькая ладонь. Пальцы медленно скользнули по цветам, пригибая стебли, но девочка даже не посмотрела на то, чего касалась.

Она двигалась вдоль дорожки, словно вовсе не собиралась куда-то прийти: ступила на каменную кромку, прошла по ней несколько шагов, спрыгнула в траву и обогнула валун, чтобы почти сразу вернуться обратно. Со стороны это могло показаться обычной детской игрой, если бы не странная плавность движений. Девочка никуда не торопилась, не оглядывалась и почти не задерживалась на месте — ее тело продолжало бродить по саду само по себе, пока мысли оставались где-то далеко.

Ваньин узнал ее не сразу. Это была та самая девочка с верхнего яруса, которую юноша рядом с ней остановил, положив ладонь ей на макушку. В прошлый раз она едва поспевала за ним: подпрыгивала, кружила рядом, путалась в собственных одеждах и все время норовила свернуть в сторону. Теперь она тоже не могла остановиться ни на мгновение, но прежней живости в этом не было.

Девочка пересекла дорожку и на один удар сердца задержалась у перил. Затем снова пошла, ведя ладонью по темному дереву. Движения оставались ровными, почти бесцельными, словно тело само выбирало, куда свернуть дальше. Услышав шаги, она повернула голову, но взгляд сфокусировался на них лишь мгновением позже.

— Госпожа Юньси, — А-Синь поклонилась первой. В голосе ее прозвучало легкое удивление. — Вы здесь одна?

Девочка сделала еще несколько шагов, словно слова догоняли ее медленно. Потом развернулась и вернулась к ним тем же плавным шагом.

— Одна, — ответила она.

— Где ваш брат?

Девочка наклонила голову. Светлая лента скользнула по плечу.

— Наверху.

— А вы почему ушли?

Она задумалась, перебирая пальцами край рукава.

— Там скучно. Все заняты. Только брат есть, но он читает и не разрешает ему мешать.

Последнюю часть она произнесла с едва заметной обидой, вполне обычной для ребенка. Су Ли понимающе кивнул, словно чтение старшего брата было достаточной причиной покинуть целый ярус.

— Значит, вы опять от него сбежали, — сказала А-Синь.

В ее голосе слышался легкий укор, но тревоги не было. Судя по всему, юная госпожа спускалась на ученические ярусы не впервые. Здесь ей ничего не угрожало: дорожки охраняли печати, на каждом переходе дежурили стражи, пусть Ваньин и не всегда мог их заметить. Кроме того, дети прямой ветви вряд ли могли пройти даже половину Линъюань так, чтобы об этом не узнали наверху.

А-Синь все же внимательнее посмотрела на девочку — на рассеянный взгляд, на пальцы, продолжавшие мять рукав, на странную неспособность остановиться хотя бы на несколько мгновений. Затем выражение ее лица смягчилось.

— Вы только проснулись?

Девочка не ответила сразу. Обошла А-Синь по кругу, провела ладонью по ее рукаву и лишь потом кивнула.

— Вот и сонная еще, — решил Су Ли. — Я после дневной медитации тоже однажды дошел до женского двора вместо столовой.

— Ты не медитировал, а уснул, — напомнила А-Синь.

— Результат был примерно тот же.

Объяснение оказалось достаточно привычным, чтобы ученики на нем успокоились. Ваньин — нет. Девочка выглядела не сонной: сонный человек замедлялся, запинался, тер глаза. Эта двигалась постоянно и удивительно ровно, словно телу не требовалось ее внимания.

— Вы собирались в столовую?

— Да.

Девочка обошла А-Синь, будто собиралась идти дальше, но заметила Ваньина и остановилась рядом с ним. Взгляд скользнул к ножнам Чу, затем поднялся к его лицу. В глазах мелькнуло узнавание. Она тут же вспыхнула и спряталась за плечо А-Синь.

Смущение выглядело обычным, почти успокаивающим. Однако через мгновение девочка снова вышла из укрытия и, словно забыв, почему пряталась, направилась вперед вдоль галереи.

— Мы как раз идем ужинать, — сказала А-Синь. — Пойдемте с нами.

Девочка кивнула, хотя смотрела в другую сторону.

Она двинулась рядом, но общего шага не держала. То уходила вперед и проводила пальцами по колоннам, то внезапно замедлялась, разглядывая пустой угол под крышей. Один раз остановилась возле закрытой двери, приложила к ней ухо и простояла так несколько мгновений.

— Там кладовая, — сообщил Су Ли. — И ничего интересного. Я проверял.

Девочка отстранилась от двери и посмотрела на него, будто не сразу поняла, кто заговорил.

— Там кто-то ходит.

Су Ли прислушался.

— Крысы, наверное.

— В Линъюань нет крыс, — заметила А-Синь.

— Значит, мыши.

Лу Чжао наверняка спросил бы, чем одно лучше другого, но его рядом не было. Девочка уже потеряла интерес к двери. Она пошла дальше, наступая ровно на середину каждой плиты и слегка покачивая руками. Иногда губы ее шевелились, хотя Ваньин не слышал слов.

«С ней что-то не так», — внезапно сказал Чу. Сонливость исчезла из его голоса бесследно.

Ваньин не изменил шага.

«Что именно?» — вблизи учеников он не рисковал разговаривать с Чу вслух.

«Не могу разобрать. На морок не похоже, чужая ци ею тоже не управляет. Но и сонливостью это не назовешь — ты сам видишь».

Девочка в очередной раз обогнала их и пошла боком, глядя через плечо на Ваньина. Поймав его взгляд, снова смутилась, но не спряталась — только отвернулась и провела ладонью по перилам, словно ей требовалось постоянно касаться чего-нибудь на ходу. Ваньин сместился на полшага, чтобы она оставалась в поле зрения.

До столовой оставалось еще несколько переходов. Галерея огибала склон, пересекала небольшой внутренний двор и дальше спускалась к следующему ярусу. Сама столовая отсюда была почти не видна: между ними лежали крыши, сосны и два поворота дорожки. Лишь временами ветер приносил слабый запах риса и горячего масла, а издалека доносился приглушенный стук крышек. Голоса с кухни сливались в неразборчивый гул, даже окрик тетушки Мо доходил сюда уже без слов, одной сердитой интонацией.

Вечерняя суета оставалась где-то внизу, достаточно близко, чтобы казаться привычной, и достаточно далеко, чтобы никто у столовой не заметил небольшую компанию на верхней галерее.

Девочка первой ступила на широкую лестницу. Спустилась на несколько ступеней, перескочила через одну, затем внезапно развернулась к ущелью.

Она не замерла. Продолжала переступать с ноги на ногу, теребила край рукава и медленно покачивалась, будто прислушивалась к музыке, которой остальные не слышали. Голова чуть наклонилась, взгляд скользнул мимо крыш и мостов куда-то вниз.

— Юная госпожа? — позвала А-Синь.

Девочка не сразу повернулась. Ее пальцы еще несколько мгновений перебирали складку рукава, потом остановились.

Она моргнула, словно только что проснулась на ходу, и с силой потерла оба глаза кулаками. Когда опустила руки, в лице наконец появилось прежнее живое выражение.

— Я есть хочу, — объявила она с внезапной обидой и оглянулась вниз, будто пыталась определить, сколько еще идти. — А тетушка Мо сегодня сделала сладкие лепешки?

Су Ли немедленно принялся уверять, что именно на это он и рассчитывал. А-Синь заметно расслабилась, решив, по-видимому, что юная госпожа просто окончательно стряхнула сон после дневного отдыха.

Та уже сбежала на несколько ступеней вперед, перепрыгнула через трещину в камне и обернулась, поторапливая остальных взмахом руки. От прежней рассеянной плавности будто ничего не осталось.

На следующей площадке Хуэй перестал отбегать в стороны. Он прижался к ноге хозяйки, поднял морду и принюхался к воздуху. Дымчатый хвост ударил по камню — коротко, нервно.

— Хуэй, — негромко окликнула А-Синь.

Зверь не посмотрел на нее.

Они вышли на крытую галерею, висевшую над склоном. Отсюда был виден почти весь восточный ярус: темные крыши, сосны, мосты между каменными столбами и красные фонари, которые зажигали один за другим по мере наступления сумерек.

Ваньин по привычке скользнул взглядом по знакомому пейзажу.

Что-то было неправильно.

Сумерки как сумерки. Небо над дальними вершинами еще сохраняло серо-багровую полосу. Крыши постепенно сливались со скалами, фонари становились ярче. За кухонными стенами звякнула посуда.

И все же мир словно лишился одного слоя звука. Не было птиц, не стрекотали вечерние цикады. Даже ветер в соснах стих, хотя красные кисти под фонарями продолжали медленно раскачиваться.

Хуэй припал ближе к земле. Повинуясь наитию, Ваньин посмотрел вниз, за перила.

Туман поднимался из ущелья каждый вечер. Неторопливо, почти степенно, до нижних мостов, где его встречали сигнальные столбы и красные фонари. За недели в Линъюань Ваньин выучил его распорядок, как выучивают дыхание спящего в соседней комнате.

Сегодня туман поднимался слишком быстро. Беззвучно затапливал каменные опоры, перебирался через нижние пролеты и уже перехлестывал через мосты, которых не должен был касаться до глубокой ночи. Мгла не клубилась и не рассеивалась на ветру. Она двигалась плотным ровным слоем, будто вода заполняла сосуд.

Ваньин смотрел, как белесая полоса поднялась по одному из сигнальных столбов.

Фонарь на нем погас. Не задрожал и не вспыхнул. Красный свет просто исчез внутри тумана.

Затем погас следующий. И еще один. Только что зажженные фонари тонули в белой мгле, как угли в золе.

— Назад, — резко сказал Ваньин и, не услышав ответа, обернулся.

А-Синь стояла у перил, подавшись вперед всем корпусом. Ее губы были приоткрыты, взгляд следовал за туманом, поднимавшимся вдоль опор, словно там, за белесой пеленой, медленно двигалось что-то различимое только ей. Су Ли наклонил голову набок и сделал шаг к краю галереи, прислушиваясь к далекому голосу.

Хуэй распластался на камне, вздыбив дымчатую шерсть. Из его горла шло низкое непрерывное рычание. Внезапно зверь развернулся к хозяйке, вцепился зубами в край ее рукава и рванул назад.

А-Синь покачнулась. В ее глазах на мгновение мелькнуло недоумение, затем Хуэй с силой ударился дымчатым боком о ее ноги. Связь между ними отозвалась короткой вспышкой ци — достаточно резкой, чтобы девушка вздрогнула и судорожно вдохнула.

Взгляд ее прояснился.

Несколько мгновений А-Синь растерянно смотрела на зверя, потом — на туман, с постепенно проступающим узнаванием. Она побледнела и отступила от перил, одной рукой вцепившись Хуэю в загривок, словно теперь уже сама нуждалась в опоре.

Юная госпожа тем временем все так же не останавливалась. Она сошла с площадки, провела ладонью по последней колонне галереи и свернула к мосту, будто продолжала бесцельную прогулку по саду. Только теперь ее путь сделался прямым — она больше не обходила камни, не касалась перил и не оглядывалась на остальных — шагала к белой мгле с ровной, рассеянной настойчивостью человека, который во сне знает дорогу лучше, чем наяву.

Мост уже наполовину исчез в тумане. Ваньин ожидал, что из-за колонн появится сопровождающий или хотя бы кто-то окликнет девочку. Но никто не появился.

Он догнал девочку сам, прежде, чем она ступила на первую плиту. Подхватил поперек тела и резко отскочил назад. Лодыжка маневра не оценила, но Ваньин не обратил внимания на проступающую боль.

Юная госпожа не вскрикнула и не попыталась обернуться. Ноги продолжали перебирать воздух, будто под ними все еще была дорога, маленькие пальцы раскрывались и снова сжимались, стараясь дотянуться до тумана. Потом девочка выгнулась у него в руках с неожиданной, судорожной силой.

Ваньин перехватил ее крепче, прижал спиной к себе и отступил к внутренней стене галереи.

— Су Ли!

Ученик не отозвался. Он тоже сделал один медленный шаг к мосту. Удерживая ребенка одной рукой, Ваньин схватил Су Ли за ворот и рванул назад. Тот покачнулся, но взгляда от тумана не отвел.

— Очнись, — Ваньин встряхнул его сильнее.

Су Ли что-то прошептал — слишком тихо, чтобы разобрать, — и снова потянулся вперед. Тогда Ваньин ударил его открытой ладонью по щеке.

Су Ли судорожно вдохнул и моргнул. Взгляд метнулся к Ваньину, затем к ребенку в его руках и только потом — к туману, уже поглощавшему дальние перила.

— Что...

— Не смотри туда, — оборвала его А-Синь.

Голос у нее еще дрожал, но сама она уже пришла в себя. Хуэй стоял вплотную к ее ногам, не переставая рычать, а пальцы девушки легли на рукоять меча.

— Это зов, — тихо сказала она. — Такой же, как внизу.

И только тогда Ваньин узнал происходящее. В первую ночь в Девяти Преисподних он тоже услышал его. Тогда Ваньин еще не знал правил бездны и не понимал, почему голос доносится из тумана, хотя вокруг не было ни единой живой души. Он забился в узкую трещину между камнями, прижал ладони к ушам и просидел так до рассвета. Пальцы давно онемели, плечи свело от неподвижности, но голос не становился тише. Он проникал не через слух — звучал сразу внутри головы, терпеливо повторяя одно и то же, пока Ваньин не перестал различать слова.

А-Синь и Су Ли слышали его сейчас. Это было видно по тому, как они смотрели в туман, как прислушивались и тянулись к мосту. Девочка слышала тоже — возможно, уже давно.

В голове Ваньина стояла ровная, глухая тишина. Ни голоса, ни шепота, ни того липкого ощущения, будто кто-то зовет именно его и знает, что рано или поздно он ответит. Только собственное дыхание, стук крови в висках и прохладное присутствие Чу на краю сознания.

«Почему я его не слышу?» — спросил Ваньин мысленно.

«Потому что в прошлый раз меня там еще не было», — ответил Чу. В его голосе не осталось ни лени, ни привычной насмешки.

«Теперь я связан с твоим духовным сознанием. Зов пытается проникнуть туда же, откуда говорю я, но место уже занято».

«Ты его не пропускаешь?»

«Не обольщайся. Я тебя не защищаю. Оно просто не может протиснуться мимо».

Девочка в руках Ваньина продолжала извиваться. Ноги все еще искали под собой дорогу, пальцы то сжимались, то раскрывались, словно пытались ухватиться за что-то в воздухе. Потом ее сопротивление внезапно прекратилось.

Она не обмякла — просто застыла на одном движении, чуть подавшись вперед. Подняла лицо и посмотрела мимо плеча Ваньина, туда, где белая мгла уже скрывала начало моста.

Губы ее шевельнулись, и Ваньин наклонился ближе.

— Оно открыло глаза, — прошептала девочка. Голос прозвучал тихо и сонно. Слишком спокойно для ребенка, которого удерживали силой явно против воли.

— Кто? — спросил Ваньин.

Девочка улыбнулась. Улыбка была маленькой, почти застенчивой, но глаза по-прежнему смотрели сквозь него.

— Под горой.

Хуэй взвыл. Из его горла вырвался долгий, ломающийся звук — не лай и не обычный звериный рык. Дымчатое тело дрогнуло, края на мгновение расплылись, будто зверь едва удерживал собственную форму. А-Синь опустилась рядом с ним на одно колено и прижала ладонь к его загривку, стараясь успокоить одновременно и его, и себя.

Су Ли потер покрасневшую щеку и посмотрел на туман. В его лице еще оставалась растерянность после пробуждения, но рука уже легла на рукоять меча.

Туман не должен был подняться так высоко. Между жилыми ярусами и бездной стояли врата, печати и сигнальные столбы. Туман поднимался лишь до определенной черты. Зов оставался внизу.

Ваньин уже начал отходить назад, когда сверху раздался оглушительный звон, будто лопнула струна. Он прокатился по ярусам, эхом отразился от скал. С ближайших сосен сорвалась стая ворон, разом заполнив небо хлопаньем крыльев. Туман схлынул, будто звон спугнул его.

Ваньин вскинул голову к верхней скале. Там, в отдалении от других построек, вспыхнул белый свет. На мгновение он выбелил сосны и крыши, прорезал сумерки острым шрамом, а затем погас, оставив перед глазами плавающее пятно.

Внизу туман содрогнулся, будто звон отогнал непослушного зверя. Но потом начал опять ползти вверх.