Отступление: Шуан Чэнъе

Шуан Чэнъе остался один.

Шаги Цаньюя — старательно ровные — стихли на длинном мосту. Чэнъе прислушивался к ним невольно. На середине расстояние между шагами стало больше, потом юноша ненадолго остановился. Упрямец, разумеется, сделал вид, что просто смотрит вниз.

Ещё через несколько мгновений со стороны медицинского крыла отозвался медный колокольчик. Ло Цзиньсю получил посланный ему знак и вышел навстречу больному. Вскоре по галерее прошелестели уже две пары шагов. Одна — всё менее уверенная, другая — замедлившаяся, чтобы не слишком явно подстраиваться.

Чэнъе усмехнулся. Глава медицинского крыла и его новый пациент прекрасно подходили друг другу: один не умел признать, что нуждается в помощи, второй не умел помогать так, чтобы не закатывать глаза от каждого неповиновения.

Закат догорал над дальними хребтами узкой полосой цвета остывающей меди. Сверху опускалась синяя, прозрачная ночь, со звёздами. За перилами лежала мгла Девяти Преисподних. Закатный свет не проникал в неё и на один чжан. Он обрывался у края скалы, словно внизу начинался мир, для которого не существовало ни солнца, ни луны.

День выдался занятным. Девять Преисподних веками брали у Линъюань людей, годы жизни и силу. Иногда возвращали кости. Иногда оружие, покрытое такой ржавчиной, что невозможно было разобрать ни клейма, ни имени владельца. Реже — оплавленные части старых артефактов, по которым старейшины потом десятилетиями восстанавливали забытые печати.

Человека бездна клану еще не преподносила. Чэнъе повернулся к низкому столу. Пиала Цаньюя осталась почти полной. На поверхности воды ещё дрожала тень красной ткани. На подушке, где сидел юноша, сохранялся слабый след его ци. Для обычного заклинателя он был бы почти неразличим: слишком тонкий, перебитый лекарственными отварами и дыханием Девяти Преисподних. Чэнъе протянул руку, не касаясь ткани.

Собственная ци юноши была хорошо очищена и годами направлялась по строго выверенным руслам ортодоксального метода. Хороший способ совершенствования для горных вершин, чистых источников и богато украшенных залов.

В Девяти Преисподних этот навык едва не убил своего владельца. Несовместимая ци входила в тело быстрее, чем меридианы успевали её отвергать. Она цеплялась за повреждённые участки, застаивалась вокруг золотого ядра, а тело продолжало бороться с каждым новым следом, разрушая себя вместе с ним.

Ученик Линъюань пострадал бы тоже. Столько мёртвой ци без последствий не выдерживал никто. Однако здесь с ранних лет учили проводить слабый поток по боковым ветвям, разделять его слои, отсекать чужую волю и выводить остатки, не вступая со всей массой в бессмысленную борьбу.

Чэнъе пошевелил пальцами, отпуская ощущение чужой силы.

Юнъань сказала, что золотое ядро юноши сохранилось. Почти чудо, учитывая всё остальное. Само ядро было сформировано правильно и достигло по меньшей мере средней стадии — слишком плотное и устойчивое для безымянного юноши его лет. Повреждены оказались пути, связывающие его с телом. Меридианы обожжены, несколько главных русел почти закрыты, вокруг нижнего даньтяня затянулся узел из скверны, остатков яда и того, что луковица бианьхуа успела собрать внутри.

Юнъань не назвала состояние обратимым, но сказала: «Пока не безнадёжно», — что в ее случае значило едва ли не обещание долгой жизни.

Чэнъе заметил в ее докладе искры тщательно спрятанного интереса. Юнъань любила яды и каждый новый — вызывал у нее желание разобраться и добавить новый способ умерщвления людей себе в коллекцию. Грех не воспользоваться живым подопытным.

В юноше то, чем его отравили рассеялось, оставив лишь след, который лекари Линъюань приняли за последствие осквернённой ци. Кан уловила его благодаря иглам и собственной интуиции и внимательности. Состав был старым, слишком сложным, а еще многосоставным — что бы не принял юноша перед бездной, это было лишь частью. Скорее всего его травили давно и упорно. Удобно, когда яд проникает в меридианы, нарушает течение ци, а потом исчезает не оставляя в крови ничего, что мог бы найти обычный лекарь. Самое то для покушений на знатных персон.

Побитая драгоценная ваза — вот что сидело этим вечером перед его столом. Глазурь в трещинах, край сколот, внутри, если верить Юнъань, одно повреждение держалось за другое. При этом форма и обжиг были таковы, что печь узнавалась по одному черепку.

Поклон, отмеренный до последнего фэня. Даже земной поклон этот упрямец попытался исполнить безукоризненно, хотя едва мог опуститься на колени. Спина оставалась прямой, пока тело просило лечь и больше не вставать. Речь выдавала ещё больше.

Цаньюй старательно обходил прямые самоименования и каждый раз выбирал между несколькими почтительными формами, будто опасался по привычке назвать себя иначе. В маленьких кланах так обычно не говорят. В торговых домах тоже. Зато в крупных школах и кланах бессмертных — да.

Чэнъе вспомнил, как юноша опустил взгляд к пиале, услышав вопрос об имени. Он не испугался. Во всяком случае, не настолько, чтобы это увидел человек менее внимательный. Лишь большой палец медленнее прошёл по краю чаши, а дыхание на один удар сердца сбилось.

Потом он начал выбирать слова. Чэнъе почти слышал, как одно за другим отбрасываются возможные имена, школы и ложные родословные.

Умный.

Лгать о происхождении перед главой крупного клана было опасно. Слишком многие малые секты проходили через Линъюань, просили защиты, торговали талисманами или присылали учеников к Девяти Преисподним. Придуманная школа рассыпалась бы после нескольких вопросов. Правду юноша считал ещё опаснее.

Именно это было интереснее всего.

Он скрывал не только имя. Одно имя ещё можно было объяснить врагами рода, кровной враждой или простым нежеланием возвращаться домой. Цаньюй опасался всей истории целиком: своего положения, причины падения, людей, которые могли узнать, что он выжил.

Чэнъе усмехнулся, вспомнив его осторожное: «Обстоятельства моего падения слишком запутанны». Ни одного прямого ложного слова.

«Упал». «Против своей воли». «Не искал Линъюань». Забавно, Линъюань сам его нашел.

Цаньюй Чэнъе выбрал тоже не по случайности, а отчасти из любопытства — хотел увидеть, как юноша прореагирует.

Нефрит, в котором с первого взгляда угадывался хороший сорт, сколько бы грязи ни въелось в трещины. Надломленный, осквернённый, выброшенный туда, откуда живые не возвращаются. Цаньюй это понял. На его лице ничего не изменилось, но взгляд на мгновение застыл. Потом он посмотрел на Чэнъе внимательнее — будто решал, было ли это случайным попаданием или предупреждением.

И предпочёл не спрашивать. Понятливый мальчик.

Меч он тоже вернул без сожаления.

Чужое духовное оружие не следовало трогать без разрешения владельца. Старейшины ограничились внешними формациями и попыткой прощупать меч духовным чувством. Этого оказалось достаточно, чтобы двое потом несколько дней жаловались на ожоги в море сознания, а третий объявил клинок мерзким и потребовал запечатать его в оружейном хранилище.

Чэнъе не послушал. Оружие, способное выбирать владельца, разумнее держать рядом с тем, кого оно уже выбрало. Запирать его в хранилище означало ждать, не решит ли оно подчинить кого-нибудь еще из клана.

Кроме того, Чэнъе хотел увидеть реакцию юноши. Когда пальцы Цаньюя легли на оплётку, по его лицу прошло короткое выражение — облегчение, но при этом настороженность. Так человек вздрагивает, услышав знакомый голос в толпе.

В клинке определённо жило нечто разумное. Возможно, дух оружия или какой-нибудь остаток чужой души. Мало ли интересных вещиц в бездне.

Чэнъе подошёл к перилам.

Внизу один за другим зажигались сигнальные огни. Они тянулись вдоль обрыва длинной цепью, повторяя изгиб скалы. С высоты казалось, что Линъюань пришит к этому месту красными стежками и держится лишь потому, что каждое поколение затягивает нить заново.

Над дальними вратами вспыхнули первые ночные печати.

Чэнъе ощутил, как одна из них легла чуть неровно. Совсем немного — младший дозорный, вероятно, поторопился перед сменой стражи.

Он поднял два пальца. Тонкая нить тёмной ци скользнула с балкона вниз. На ходу она разделилась на несколько потоков, коснулась наружного круга формации и мягко подтянула сместившийся знак. Печать ответила глубоким красным светом. Тяжёлая энергия, поднимавшаяся из Девяти Преисподних, свернулась у границы и ушла вдоль каменных опор туда, где её принимали очистительные массивы.

Часть силы питала защитные печати. Часть уходила в кузницы и залы талисманов. Самую тяжёлую ци отводили в нижние хранилища, где она десятилетиями оседала в чёрном нефрите. Тёмный путь не заключался в том, чтобы бездумно глотать скверну, как, вероятно, рассказывали ученикам Небесной обители.

Всякая сила могла стать ядом. Всякий яд при верном обращении мог удержать человека в живых. Цаньюй являлся наглядным и довольно нелепым доказательством.

Юнъань утверждала, что луковица бианьхуа спасла его лишь потому, что всё остальное уже шло неправильно. Она собрала скверну и остатки старого яда в один узел, не позволив им разойтись к сердцу и морю сознания. Теперь этот узел нельзя было ни оставить, ни разорвать грубой силой.

Ортодоксальная очищающая техника требовала устойчивого отклика золотого ядра: чистая ци должна была пройти по внутреннему кругу и вытеснить примесь наружу. Треснувшее ядро не сумело бы дозировать поток, а повреждённые каналы — провести его. Сила скопилась бы у первого разрыва и разорвала меридианы изнутри. Обычный метод Линъюань может оказаться не лучше: меридианы юноши всю жизнь сопротивлялись тяжёлой энергии и не умели принимать её без вреда.

Придётся искать третий путь. Эта мысль заинтересовала Чэнъе почти так же сильно, как самого лекаря Кан.

Если Цаньюй выживет, его совершенствование уже не сможет остаться прежним. Повреждённые меридианы придётся выстраивать заново, а связь с золотым ядром — восстанавливать другим способом. Человек, воспитанный в чистой ци Небесной обители, будет вынужден научиться жить с тем, что прежде считал скверной. Чэнъе от этого становилось только любопытнее.

А ещё гость запнулся на самом простом вопросе: «Куда теперь?». Пожатие плеч вышло коротким, почти беспомощным — идти некуда. Или если кто-то придёт за ним, то Цаньюй предпочёл бы снова прыгнуть в Девять Преисподних, чем встретить этих людей у ворот Линъюань.

Цаньюй мог оказаться полезен клану. Да, клановая вертикаль держится в первую очередь на кровных связях, но Линъюань давно отошел от этого правила. Тот же Гуань Жоу, которого он сам когда-то подобрал в одной из деревень, разрушенных от присутствия оскверненной ци. Мальчик был с потенциалом — кто он такой, чтобы этим не воспользоваться. Так и тут.

Чэнъе не видел в этой мысли ничего постыдного. Сам юноша, судя по его спокойствию, тоже не стал бы оскорблённо говорить о бескорыстии. Похоже, его всю жизнь оценивали по пригодности, иного обращения он попросту не знал.

Оставалось понять, для чего именно он пригоден. И будет ли пытаться сам отплатить за помощь. С нефритом следовало обращаться осторожно. Особенно когда не знаешь, что именно удерживают эти трещины внутри.

Тем временем ночь окончательно вступила в права.

Окна гасли сначала в ученических дворах, затем в павильонах старших. Дольше остальных горел свет в медицинском крыле. Там несколько раз мелькнула чья-то тень, потом створка закрылась, и фонарь у входа прикрыли заслонкой.

Значит, Ло Цзиньсю всё-таки оставил своего упрямого больного одного. Чэнъе не сомневался, что перед этим лекарь долго стоял у двери и размышлял, следует ли привязать Цаньюя к постели ради его же блага.

Колокол отбил первую стражу.

Звук прошёл над дворами и долго держался между скалами. Чёрные сосны замерли. На перилах выступила роса. Из глубины тянуло мерным холодом, похожим на дыхание огромного спящего зверя.

Линъюань жил рядом с этим зверем столько поколений, что давно перестал бояться самого звука его дыхания. Здесь умели спать возле бездны, растить детей у её края, праздновать свадьбы под звон сторожевых колоколов и хоронить погибших там, где туман почти касался погребальных лент.

Над всем этим стояло ясное звёздное небо. Нигде так не любили звёзды, как на краю места, где их не было вовсе.

О том, что наследница клана ушла в уединенную медитацию, Чэнъе узнал из письма в одиннадцать иероглифов, включая подпись: «Ушла в Пещеру. Сроков не назначаю. Не тревожить. Ху».

В детстве Ху писала ему длинные послания даже из соседнего двора. В них подробно сообщалось, кто из наставников несправедлив, почему кухонные служители не умеют готовить рисовые лепёшки и по какой причине именно сегодня ей необходимо разрешить спуститься ещё на один ярус.

С возрастом письма становились короче. Последнее могло бы быть высечено на могильной табличке и от этого почти не изменилось бы.

Не слишком ли сильно он давил? Слово «наследница» было тяжёлым. Чэнъе возложил его на дочь, не спрашивая, хочет ли она нести такую ношу. Потом начал передавать ей дела — по одному, по два, всё больше, — наблюдая, выдерживает ли спина.

С тех пор как её мать покинула Линъюань и отправилась странствовать, Ху стала дальше. Письма от матери приходили редко и обычно из мест, куда разумный человек не отправился бы даже с хорошо вооружённым отрядом. Ху не стала чужой. Скорее отдалилась, как противоположный берег в тумане: очертания видны, но голос уже не долетает.

А когда-то была девочкой, которой наскучило спускаться по лестнице в Девять Преисподних. Она шагнула через перила, потому что так получалось быстрее. Гуань Жоу успел поймать её духовной нитью за пояс.

В клане эту историю рассказывали до сих пор. Одни — с ужасом. Другие — с плохо скрытой завистью. Сама Ху утверждала, что всё рассчитала и собиралась приземлиться на площадку двумя ярусами ниже. Чэнъе ей не поверил тогда и не верил сейчас.

С другой стороны, чем раньше дочь узнает настоящий вес власти, тем спокойнее будет его сердце. Девять Преисподних не станут ждать, пока наследница закончит уединение и разберётся в себе. Старейшины тоже не станут. Они улыбались Ху, кланялись ей и уже сейчас подсчитывали, чьи люди займут места рядом, когда она станет владычицей Линъюань. Сам Чэнъе не был вечен, что бы ни думали об этом некоторые старики совета.

Кое-что Ху понимала без его наставлений. Людей возле себя она собирала не по родовитости. Смотрела, как человек держится в бою, выполняет ли обещания и кого прикрывает, когда строй рушится. Из её нынешних друзей со временем могли вырасти настоящие опоры клана.

Это утешало сильнее, чем Чэнъе согласился бы признать вслух.

Интересно, как она посмотрит на Цаньюя. На заклинателя ортодоксального пути, наполненного скверной Девяти Преисподних. На человека, который скрывает имя так, словно оно опаснее проклятого меча. Ху не любила загадки, которые отказывались раскрываться по её требованию.

Цаньюй, судя по сегодняшнему разговору, раскрывать себя не собирался.

Чэнъе поймал себя на том, что ждёт их встречи с нетерпением, которого главе клана следовало бы стыдиться. Стыдиться он не стал — зрелище обещало быть занятным при любом исходе.

Чэнъе поймал себя на том, что ждёт их встречи с нетерпением, которого главе клана следовало бы стыдиться. Стыдиться он не стал — зрелище обещало быть занятным при любом исходе.

Кроме того, появление неизвестного молодого мужчины рядом с наследницей могло принести неожиданную пользу. Старейшины при каждом удобном случае подводили к Ху сыновей и племянников, словно коней на смотр: перечисляли родословную, достижения, освоенные техники и заслуги перед кланом. Чэнъе выслушивал их терпеливо. Иногда даже кивал.

Это не означало, что он собирался выбирать дочери мужа. При желании глава Линъюань мог бы заключить для неё самый выгодный союз: укрепить положение наследницы, привязать к ней сильную ветвь рода, закрыть разом несколько старых распрей. Совет именно этого от него и ждал. Однако Чэнъе слишком хорошо знал характер дочери. Попытка привести к ней жениха и объявить решение уже принятым закончилась бы в лучшем случае порванной помолвкой. В худшем — побитым женихом.

Да и настаивать на том, чего сам когда-то не подчинился исполнить, было бы лицемерием.
В своё время совет подобрал ему несколько достойных невест из старых семей. Чэнъе отверг всех и женился на Жэнь Юньшу — девушке без влиятельного рода, которая однажды пришла в Линъюань со стороны, попросила позволения изучить нижние ярусы и за первый же месяц успела поссориться с тремя старейшинами.

Тогда ему казалось, что этого вполне достаточно для счастливого брака. Первые годы так и было.

Позже власть начала требовать слишком многого. Жэнь Юньшу противило бесконечно разбирать чужие распри, помнить, кто кому обязан, чьё обещание имеет цену и кому нельзя поворачиваться спиной. Ей хотелось уходить за пределы известных земель, искать старые формации, редкие травы и забытые пути. Чэнъе же всё реже мог покидать Линъюань даже на несколько дней.

Любовь не исчезла сразу. Она просто не выдержала жизни, в которой один был привязан к одному месту, а душа второй рвалась на волю. Именно поэтому Чэнъе не стал её удерживать.

Они до сих пор обменивались письмами. Жэнь Юньшу иногда возвращалась в Линъюань — без предупреждения, с очередной находкой в рукаве. Могла прожить в клане месяц, споря с лекарями и мастерами формаций, а затем снова исчезнуть прежде, чем совет успевал решить, считать ли её возвращение окончательным.

Старейшины по-прежнему вспоминали этот брак как опасную уступку. Чужая кровь, говорили они, могла ослабить главную линию. Вышло ровно наоборот.

Шуан Ху уже сейчас была одной из сильнейших среди своего поколения. Её меридианы выдерживали плотность тёмной ци, от которой старшие ученики теряли сознание, а шэнь и море сознания с каждым годом становились все устойчивее. Если она не свернёт себе шею раньше времени и научится хотя бы иногда слушать советы, однажды вполне может превзойти самого Чэнъе.

После такого требовать от неё выбирать мужа по длине родословной было бы особенно нелепо. Пусть старейшины приводят сыновей. Пусть перечисляют достоинства и строят расчёты. Решать всё равно будет Ху.

Цаньюй мог хотя бы ненадолго распугать остальных быстрее любого отказа. Кан Юнъань назвала его состояние не безнадёжным. Манеры он держал так, что половине совета стоило бы брать уроки. И, чего уж лукавить перед самим собой, выглядел заметно лучше большинства сыновей старейшин даже после месяца в Девяти Преисподних.

Чэнъе взвесил эту мысль, признал её недостойной Главы клана и сохранил при себе целиком.

У дальней колонны дрогнула тень. Страж не вошёл в зал — словно отделился от темноты, шагнул вперёд и опустился на одно колено, коснувшись кулаком пола.

— Глава. Донесение из Небесной обители.

Донесения из Небесной обители приходили каждую луну. Обычно в них перечислялись передвижения кланов, назначения при дворе, свадьбы, смерти и новые указы императора. Интересно, что чаще всего из небесной обители доклады приходили именно ночью.

Чэнъе посмотрел на пиалу, из которой недавно пил безымянный юноша с дворцовыми манерами и следом древнего яда в меридианах. Интересно, как долго юноша сможет сохранять свой статус кво? Боялся что Линъюань выдаст его Чжаоянь?

Прискорбно. Прискорбно мало в Небесной обители знают про принципы его клана.

Он собрал волосы, свернул их в тугой пучок и закрепил шпилькой.

— Говори.

Посмотрим, какие новости ему принесли на этот раз и как это можно использовать.