Глава 7. Этому младшему приказали отдыхать

Цзы Ваньин, наверное, впервые за очень долгое время проснулся поздно. Спросонья он резко поднялся с постели, в голове мелькнула мысль, что странно, что слуги не подняли его раньше, а потом разом навалились воспоминания и о прошедшем дне и о предыдущем блуждании в бездне.

Боль догнала его чуть позже, пока он, ухватившись за голову, ждал, пока комната перестанет кружиться. Вчера осмотреть ее Ваньин не успел. Ло Цзиньсю довел его до постели, после чего сил осталось лишь на то, чтобы стянуть верхнее одеяние и упасть лицом в подушку.

Комната оказалась небольшой, но не тесной. Стены были сложены из темного камня, однако деревянные панели и плотные циновки не давали ей казаться холодной. У внутренней стены стояла широкая низкая постель, напротив — стол с аккуратно разложенными свертками лекарств. Рядом притулилась жаровня, давно погасшая, но все еще хранившая слабый запах угля и сушеных трав.

За резной ширмой находилась стойка для одежды и неглубокий таз для умывания. В углу стоял небольшой шкаф, пока пустой, если не считать двух сложенных комплектов черного одеяния. На стенах не было ни свитков, ни украшений, ни знаков Линъюань, только у окна висел красный шнур с маленьким бронзовым колокольчиком — вероятно, чтобы позвать слугу или лекаря.

Бумажное окно выходило во внутренний двор и было слегка приоткрыто. Ваньин сквозь щель разглядел край темной крыши, ветви старой сосны и погасший дневной фонарь под карнизом. За стеной кто-то негромко переговаривался и шуршал.

Ваньин попробовал подняться и сразу почувствовал последствия вчерашнего упрямства. Тело ныло — прогулка до покоев главы обошлась дороже, чем показалось вечером. Ему следовало принять помощь Ло Цзиньсю раньше, а не ждать, пока ноги перестанут держать, однако теперь размышлять об этом было поздно. Ныло вправленное плечо, тянуло лодыжку, ребра все так же отзывались на каждый глубокий вдох. Мышцы спины болели от долгой попытки сидеть прямо перед главой клана, словно вчера Ваньин не беседовал, а удерживал на плечах каменную плиту. И все же ему определенно стало лучше. По крайней мере, тело больше не пыталось развалиться при каждом движении. Оно лишь настойчиво требовало лежать смирно и не совершать новых глупостей.

Черное верхнее одеяние так и осталось на краю постели смятой горкой. Вечером не хватило сил ни расправить его, ни повесить на ширму.

Ваньин сел, переждал головокружение и доковылял до таза. Вода в нем была холодной — даже если ее наливали утром, она успела остыть, но все еще годилась для умывания. Рядом на низкой подставке стояло небольшое бронзовое зеркало, откуда на него смотрела взъерошенная ворона.

Волосы спутались и торчали во все стороны, насколько длинные волосы вообще способны торчать. На одной щеке отпечаталась складка подушки. Лицо оставалось бледным, под глазами легли тени, а поверх воротника виднелся край повязки. Вороной он выглядел, впрочем, не особенно грозной. Скорее той, которую сначала хорошенько вымочило дождем, а потом случайно переехала повозка.

Ваньин несколько мгновений рассматривал свое отражение и криво усмехнулся.

Солнце давно поднялось, и сквозь окно лился теплый белый свет. Бессонница, сколько он себя помнил поднимавшая его еще в час тигра, куда-то исчезла — то ли осталась внизу, среди черных барханов, то ли решила, что с него пока довольно. Чу молчал со вчерашнего вечера — меч стоял у изголовья, прислоненный к стене, багровые линии в глубине металла едва заметно тлели.

Ваньин посмотрел на него, но прикасаться не стал.

В дверь тихо поскреблись — створка приоткрылась и в щель просунулась сначала голова, а потом и все тело. Молодой слуга в темно-сером одеянии, с чайником в руках споро проскользнул в комнату, примостил чайник на стол, рядом с чашей и свертками и после этого, развернувшись к Ваньину, глубоко поклонился.

— Этот слуга приветствует молодого господина. Меня прислали из медицинского крыла.

Слуга смешно сверкнул глазами и развернулся к столику. Красный сверток следовало принимать утром натощак, растворив порошок в теплой воде и слуга высыпал часть содержимого в пиалу и неторопливо размешал тонкой бамбуковой палочкой. Порошок лег на поверхность серой мутью и долго не желал растворяться.

Ваньин выпил лекарство несколькими глотками. Лекарство оказалось горьким, но и рядом не стояло с луковицей бианьхуа. Слуга, наблюдая за его сменой лица, слегка сморщил нос, но тут же отвернулся, стараясь разглядить одеяние.

— Как тебя зовут?

— Этого слугу зовут Пин, господин. Глава Ло велел вам помочь и проводить в медицинское крыло.

Ваньин оценил свои шансы привести себя в порядок собственными силами. По всему выходило, что шансы невелики и он согласно прикрыл глаза. Если умыться самостоятельно он еще сумел, хотя пришлось двигаться медленно и пережидать боль при каждом неосторожном повороте плеча, то вот одеться будет сложнее. Слуга внимательно смерив смятое ханьфу на постели решительно достал свежее из шкафа и встряхнул его.

С волосами пришлось провозиться дольше. Длинные пряди после сна спутались, а Ваньин при каждой попытке поднять руку только тревожил поврежденное плечо. Слуга бережно разобрал узлы гребнем, собрал верхнюю часть волос на затылке и закрепил простой деревянной шпилькой. Остальные пряди оставил свободно лежать по спине.

Закончив, он отступил на шаг и осмотрел свою работу.

— С этого дня этот слуга будет прислуживать молодому господину, — сообщил он. — Я буду приносить воду и лекарства, помогать с одеждой и сопровождать вас за пределами комнаты. Если вам что-нибудь понадобится, достаточно позвонить в колокольчик у окна.

Ваньин перевел взгляд на красный шнур с маленьким бронзовым колокольчиком. Распоряжение было разумным. Оставлять его одного не следовало хотя бы потому, что вчера он едва дошел от покоев главы до постели. Кроме того, он оставался чужаком с неизвестным происхождением, найденным в Девяти Преисподних.

Ваньин кивнул и сложил руки.

— Прошу позаботиться обо мне.

До медицинского крыла оказалось совсем близко. Пин придержал перед ним дверь, и Ваньин вышел на крытую галерею. Его комнаты находились в небольшом гостевом павильоне по соседству с лечебницей, между зданиями лежал всего один внутренний двор. По темным каменным плитам скользили ветви старой сосны, в центре стоял неглубокий водоем с неподвижной прозрачной водой. У противоположной стены двое помощников развешивали на веревках свежие бинты, и влажная ткань хлопала на ветру.

Дорога заняла бы у здорового человека не больше нескольких десятков шагов, но Ваньину пришлось идти медленно. После вчерашней прогулки лодыжка отзывалась на каждый шаг, а под повязкой на ребрах постепенно нарастало знакомое тянущее ощущение. Пин держался на полшага позади, не пытаясь поддерживать его без необходимости, но всякий раз оказывался ближе, когда дорожка поднималась на ступень или Ваньин чуть заметно замедлялся.

За открытыми окнами кто-то растирал травы в тяжелой каменной ступке, и мерный глухой стук этого действия сопровождал их до самых ворот.

При дневном свете сам павильон оказался больше, чем запомнил Ваньин со вчера. Вдоль галерей тянулись комнаты для больных, хранилища и небольшие залы для осмотров. Увидев Ваньина, несколько младших лекарей остановились. Один сразу отвел глаза, другой продолжал смотреть, пока старший не стукнул его свитком по плечу. Ло Цзиньсю, к которому его провел слуга, ждал в той же комнате, где Ваньин очнулся накануне.

Мужчина был занят тем, что быстро что-то черкал углем на тонкой бумаге, но, увидев вошедшего, отвлекся и махнул рукавом на ближайший стул.

— Садитесь. Вчерашняя прогулка пошла вам на пользу?

— Не уверен. Скорее нет, чем да.

Ло Цзиньсю посмотрел на него поверх оправы. Проверил пульс на обеих руках, осмотрел повязки и осторожно прощупал ключицу. Прикосновения были быстрыми и точными. Когда пальцы дошли до нижних ребер, Ваньин невольно задержал дыхание.

— Болит сильнее?

Ваньин неопределенно пожал плечами.

— После ходьбы.

— Поэтому когда ходите — не спешите. Медленно и аккуратно, как будто в руках у вас какая-нибудь ценная нефритовая ваза.

Нефритовая, да? Ваньин удержался от того, чтобы фыркнуть, хотя искры веселья в глазах лекаря ему, кажется, не почудились. Господин Ло обаятельно мстил за вчерашнее упрямство.

— Этот младший будет благоразумнее, — счел нужным упомянуть Ваньин.

— Избавьте меня от ваших формальностей, — Ло Цзиньсю фыркнул и спихнул край его халата с плеча, чтобы добраться до забинтованных ребер. Потянулся за мазью. — Перед остальными можете изгаляться сколько хотите, а в медицинском крыле все равны. Пока больны, конечно же.

Чтобы поменять повязку на боку, пришлось раздеться. В помещении было тепло, но снимая нижнюю рубаху Ваньин слегка поежился, когда воздух коснулся заживающих ран. Ло снял старые бинты, наложил свежую мазь и снова взял Ваньина за запястье. Его брови слегка сошлись, а губы шевелились, хотя вслух он ничего не произнес.

— Госпожа Кан с утра распорядилась, что медитации вам не положены. Поэтому будете упражняться в дыхании. Только дыхание: не погружаться в даньтянь, не тянуться к ядру и не пытаться замкнуть малый небесный круг.

Цзы Ваньин кивнул. Такие упражнения давали детям ещё до того, как позволяли впервые вводить ци в тело: ровный вдох, длинный выдох, спокойное внимание, не касающееся внутреннего потока. Полжизни он изображал посредственного заклинателя — Небеса, видимо, услышали и избавили его от необходимости притворяться.

— Поймите верно, — продолжил Ло, убирая его руку. — Золотое ядро треснуло, но не разрушено. Сила в нем сохраняется. Проблема в том, что трещина нарушила работу ядра как регулятора, а повреждённые меридианы больше не способны принять и равномерно распределить его отклик.

Он взял кисть и провел на бумаге круг, затем перечеркнул его тонкой неровной линией. От круга отходили несколько ветвящихся каналов.

— Раньше ядро отзывалось на ваше намерение и отдавало силу порциями, которые выдерживала внутренняя циркуляция. Теперь отклик может запоздать, а затем прийти сразу целиком. Из-за разрывов вы не почувствуете, как ци скапливается у повреждённого участка, пока давление не станет слишком сильным.

— А затем прорвется.

— Именно.

Ваньин прикрыл глаза. С такими повреждениями его перспективы были невелики. Вчера госпожа Кан уже сказала, что без лечения ему оставалось не больше двух недель, но эта мысль как будто проскользнула мимо и не обратила на себя должного внимания.

Две недели это... очень мало.

Воздух вдруг перестал доходить до легких. Ваньин медленно вдохнул, но грудь стянуло под повязками, и следующий вдох вышел слишком коротким. Он заставил себя считать удары сердца, как когда-то перед выходом в зал испытаний: один, два, три. Вдох. Задержка. Выдох.

Ло Цзиньсю ничего не сказал. Только продолжал держать пальцы на его запястье, и от этого спокойного внимания становилось ясно, что ускорившийся пульс не остался незамеченным. Ваньин опустил взгляд, стараясь вернуть лицу привычное выражение.

Он не хотел умирать. Не здесь, не сейчас, после всего, что уже пережил. Не тогда, когда впервые выбрался из места, где должен был погибнуть, и увидел перед собой хоть какую-то дорогу, пусть чужую и пока неясную.

Осознание оказалось почти унизительным в своей простоте. Ваньин не искал смерти и прежде, но до сих пор чаще думал о том, как пережить следующий день. Теперь впервые пришлось признать: он хочет жить.

Желательно долго и счастливо, но это уже как получится.

Дверь отъехала в сторону.

— Так-так, — сказала Кан Юнъань вместо приветствия.

Ваньин обратил внимание и впервые рассмотрел лекаря, который его лечит, как следует. Кан Юнъань, как и лекарь Ло, выглядела гораздо моложе, чем, вероятно, была на самом деле. Для совершенствующихся это ничего не значило: молодое лицо могло принадлежать и женщине его возраста, и человеку, прожившему несколько человеческих жизней. Волосы Кан казались темными, но на свету отливали теплой рыжиной. Сегодня их удерживала серебряная шпилька с матовым камнем, хотя несколько прядей все равно выбились у висков. У нее были крупные ясные глаза, казавшиеся темными из-за слишком большого зрачка и аккуратные пухлые губы, из-за которых лицо в покое могло бы показаться мягким. Впрочем, взгляд и привычная насмешка быстро исправляли это впечатление.

На ней были алые одежды, по шелку при движении едва проступал темный цветочный узор. Кан оглядела Ваньина с порога и прошла к столу, на ходу подвязывая широкие рукава.

— И что же ты вчера наговорил Главе Линъюань? — спросила Кан с ухмылкой. Настроение у нее, по-видимому, было лучше прежнего. — Вечером мне передали: «Не дай ему умереть, пока не зададут нужные вопросы». Сегодня вопросы, должно быть, уже задали, потому что теперь распоряжение звучит иначе: «Поставь его на ноги».

Вчерашний разговор вовсе не показался ему настолько удачным. Глава не поверил ему, лишь отложил клятву до тех пор, пока Ваньин сможет ее выдержать. Не предложил защиты и не обещал, что позволит остаться надолго.

Глава мог велеть поддерживать в нем жизнь лишь до следующего допроса. Вместо этого он позволил Кан расходовать лекарства и заниматься восстановлением. Значит, вчера Ваньин убедил его хотя бы в одном: живым он представляет больший интерес, чем мертвым. Он прикрыл глаза.

— Этот младший не говорил ничего особенного.

Кан Юнъань смерила его подозрительным взглядом, но решила не отвечать. Поставила на стол плоский ящик и откинула крышку — внутри рядами лежали иглы. Ваньин уже видел их вчера и похоже сегодня его опять будут протыкать.

— Цаньюй, значит, — имя она произнесла медленно, будто пробовала незнакомое снадобье. — Ну ложись, ...нефрит.

Усмешки перед последним словом не заметил бы только глухой. Да что ж они все прицепились к этому имени.

Ваньин лег на узкую кушетку. Ло Цзиньсю отошел к жаровне, поставил нагреваться небольшой сосуд и приготовил чистую ткань. Первая игла вошла в правое предплечье почти безболезненно.

— Вчера я нашла кое-что еще, — сказала Кан. Она ввела вторую иглу ниже локтя и чуть повернула ее после введения. — Вода, которую как ты говорил, ты пил конечно полна оскверненной ци, как и все остальное в Бездне. Но это не объясняет все, что я нашла в твоих меридианах. Мясо ты готовил. Остается кровь.

Ваньин поморщился. Одно воспоминание об этом вызывало легкую тошноту.

— Это было помутнение.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Следующая игла вошла ощутимо болезненнее.

— Еще раз утаишь что-нибудь от меня — я воткну иглу тебе в мозг. Будешь отвечать только "да", "нет", "я не знаю" и ходить под себя.

Ло Цзиньсю кашлянул в кулак, скрывая смешок, и заработав ласковый взгляд от Юнъань. Госпожа Кан положила пальцы на запястье Ваньина и направила внутрь едва заметную струйку собственной силы. Сначала Ваньин почувствовал как прохлада прошла по руке, но потом это ощущение пропало. Спустя несколько мгновений появилось ощущение, что в него резко воткнули горячую иглу. Ваньин напряг пальцы.

— Это то, про что тебе чуть ранее толковал лекарь Ло, — прокомментировала она. — Даже такой поток для него слишком велик. А сила твоего ядра в десятки раз плотнее.

— Значит, его нельзя использовать.

Она не стала подтверждать очевидное. Ваньин помолчал, глядя в потолочные балки. Юнъань ввела новую иглу ниже ребер. Боль отозвалась глубоко, возле нижнего даньтяня. Ваньин невольно напряг живот.

— Не двигайся.

— Я не двигаюсь.

— Тогда перестань изображать каменное изваяние. Мышцы от этого тоже напрягаются.

Он заставил себя расслабиться. Это оказалось труднее, чем просто лежать неподвижно. Стоило ослабить плечи и разжать пальцы, как боль проступала яснее.

Ци Кан Юнъань скользила по его меридианам медленно и осторожно. Она аккуратно касалась поврежденных участков и сразу отступала, словно ощупывала края трещин в темноте. Там, где проходил ее поток, сначала возникала прохлада, а следом приходила боль — иногда мгновенно, иногда с запозданием в несколько ударов сердца.

Ваньину приходилось подавлять привычное желание вмешаться. Раньше он инстинктивно направил бы собственную ци навстречу чужой, защитил внутренние каналы или хотя бы проследил за движением силы. Теперь любое такое движение могло заставить треснувшее ядро отозваться.

За окном несколько раз прошли ученики. Где-то во дворе глухо стукнула ступка, потом зашуршали пересыпаемые травы. Кан продолжала осмотр, время от времени меняя положение пальцев на его запястье. По ее лицу невозможно было понять, находила ли она что-то обнадеживающее.

Спустя некоторое время Ваньин все же нарушил тишину:

— Очищение? — решил он уточнить, пока Кан Юнъань осматривала его меридианы.

— Ортодоксальное очищение начинается с отклика золотого ядра. Заклинатель пускает по меридианам чистую ци и выталкивает ею скверну. Ты не сможешь управлять потоком: ядро либо промолчит, либо ударит всей силой сразу. И все.

— А методы Линъюань?

— Еще хуже. Напрямую применить их нельзя.

Госпожа Кан вынула первую иглу и сразу поставила новую чуть ниже.

— Ученики Линъюань работают с оскверненной ци с детства, — решила все же дать объяснение она. — Сначала учатся ее чувствовать, проводить через мелкие ветви. Позже учатся отводить избыток в чудесные сосуды и отделять саму силу от чужой воли. Никто не бросает ребенка в погребальную яму и не велит дышать глубже, — вторую иглу она тоже вынула, но новую вместо нее втыкать не стала. — Твое же тело всю жизнь учили воспринимать оскверненную ци как яд. Если применить к тебе обычную технику Темного пути, оно решит, что его снова травят: меридианы сожмутся, треснувшее ядро кинется выжигать чужую силу — сколько оно при этом выпустит, не знает никто, — а узел бианьхуа стянет к себе все, до чего дотянется. В лучшем случае ты потеряешь сознание. В худшем — мне придется собирать твою духовную основу по всей комнате.

Она провела ладонью над нижним даньтянем, не касаясь ткани. Ее сила едва заметно надавила извне. Золотое ядро отозвалось. Глубоко внутри возник короткий толчок. Трещина словно на мгновение раскрылась шире, и из нее сорвалась волна силы, сразу ударившая в закупоренные каналы.

Ваньин резко втянул воздух. Под иглами прошла боль. Кан тут же убрала руку.

— И что..., — Ваньин восстановил дыхание после резкой вспышки боли, — тогда остается?

— Сначала укрепить тело и жизненную основу. Затем успокоить поврежденные меридианы и восстановить хотя бы один путь от нижнего даньтяня. Параллельно придется придумать, как удержать ядро, чтобы трещина не раскрывалась от каждого колебания ци.

— Чужой силой ядро не срастить.

— Нет, — усмехнулась она, хотя это не было вопросом. — Соединить трещину сможет только твоя собственная сила.

Ло Цзиньсю поставил рядом сосуд с теплым лекарственным составом и окинул Ваньина сочувствующим взглядом.

Круг замыкался, с какой стороны ни зайди. Чтобы срастить меридианы, нужна сила ядра. Чтобы безопасно взять силу ядра, нужны целые меридианы. Чтобы выровнять трещину, надо научиться отдавать силу по капле — но именно этого треснувшее ядро и не умело.

— Я... Мне надо учиться пользоваться культивацией заново, — вздохнул Ваньин.

— Да.

— С уровня начинающего ученика?

Кан Юнъань подняла на него взгляд — два темных омута, в которых не нашлось ни капли сочувствия.

— Начинающий ученик берет одну нить ци — и получает одну нить. Ты попросишь одну — и можешь получить сотню. Пока что ты опаснее для себя, чем любой ребенок.

Она вытащила следующую иглу, внимательно осмотрев ее как и все предыдущие.

— Продлить твое существование я могу, — сказала Кан буднично, как говорят о починке прохудившейся крыши. — Отвары, иглы, внешние техники. Это удержит тебя дольше тех двух недель, что я насчитала в первый день. Насколько дольше — поглядим. А вот как выправить и удержать само ядро... — она впервые за утро помедлила. — Я ищу. Догадки есть. Сложностей при каждой — больше, чем самих догадок. Когда пойму, которая из них не убьет тебя быстрее болезни, — узнаешь.

Ваньину не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Не было смысла задавать вопросы, на которые пока не было ответов.

— А пока, — Госпожа Кан сняла последнюю иглу и выпрямилась, — лучшее твое лекарство то, которое не готовят в лечебнице. Ходи. Дыши. Смотри на сосны, на учеников, на облака — на что угодно, что не требует от тебя совершенствования. Телу нужно вспомнить, что оно живо, а голове — что за ней больше никто не гонится. Покой, одно только спокойствие — и побольше воздуха, — она уже отвернулась к своим склянкам.

— Вчера прогулка едва не уложила его обратно в постель, — заметил Ло.

Кан не обернулась, но дополнила, услышав комментарий Ло Цзиньсю:

— Возьми с собой слугу. Пусть держится поодаль, если тебе так дорога видимость самостоятельности. Свалишься за дровяным сараем — искать будут дольше, чем ты протянешь.

— Я постараюсь выбрать место позаметнее.

— Вот и славно.

Из медицинского крыла Ваньин вышел ближе к полудню.

Днем Линъюань оказался совсем не таким, каким запомнился накануне. Вчера он видел его урывками: темные стены, красные огни над пропастью, мосты, терявшиеся в поднимавшемся снизу тумане. После Девяти Преисподних все вокруг казалось продолжением той же ночи — только обжитым, укрепленным печатями и населенным людьми.

Теперь, когда солнечный свет добрался до самых дальних склонов, местность разом изменилась. Линъюань поднимался по отвесным скалам несколькими ярусами. Павильоны теснились на узких уступах, пристраивались к каменным стенам и будто вырастали из них вместе с корнями старых сосен. Одни стояли прямо над пропастью на тяжелых деревянных опорах, другие прятались между скалами, так что издалека были видны только загнутые края темных крыш.

Красные фонари под карнизами погасили. При дневном свете они больше не походили на тревожные огни над бездной — лишь покачивались на ветру яркими шелковыми пятнами среди темного дерева и зелени.

Сосны росли повсюду, где камень оставлял им хоть немного места. Их искривленные стволы цеплялись за склоны, ветви нависали над мостами и почти касались крыш. Между дальними вершинами плыл белый туман, но сверху он выглядел не мрачным. Сквозь него проступали новые гребни, леса и павильоны, и казалось, что Линъюань продолжался гораздо дальше, чем можно было рассмотреть с одного места.

Здесь не было ни белого нефрита, ни позолоты, ни садов, удерживаемых в вечном цветении. Не местность подстраивали под здания, а здания строили там, где позволяли скалы, обходя сосны и вписывая лестницы в естественные расщелины.

Ваньин мог бы назвать это место красивым и неожиданно затруднился бы сказать, что выглядело в его глазах более мирным: Чжаоянь или Линъюань.

В Небесной обители покой был доведен до совершенства. Там не увядали цветы, не менялись времена года, по белым террасам всегда струился одинаково мягкий свет. Все неприятное убирали с глаз прежде, чем оно успевало нарушить общую гармонию.

Линъюань, в противовес ему, не скрывал своих несовершенств.

В соседнем дворе под навесом рисовали талисманы. Наставница ходила вдоль столов, время от времени забирала у кого-нибудь лист и поднимала его к солнцу, проверяя линии.
Пахло тушью, разогретым камнем и хвоей.

Холод, поднимавшийся со стороны Девяти Преисподних, днем почти терялся под солнечным теплом. Стоило войти в тень, и он снова касался кожи — знакомо, неприятно. Ваньин каждый раз невольно прислушивался, не последует ли за ним шорох по черному песку.

Когда он замер перед перилами — его заметили. Двое младших учеников уставились так откровенно, что старший товарищ молча оттащил их за рукава, резко прерывая разговор. И возобновляя его, когда они отошли — заметно тише.

Из-за угла с ветром донеслись его обрывки:

— ...подослали, откуда нам знать...

— ...целый корень алого долголетника! Ему больше лет, чем некоторым старейшинам...

— ...распорядилась — будто травы от распоряжений быстрее растут...

— Да тише ты!

Голоса смолкли на отдалении и Ваньин слегка повел плечами. В первом дворце ему всегда улыбались, даже если за спиной держали нож. Приятное разнообразие.

Не зная, куда идти, он выбрал направление наугад и двинулся вдоль галереи неторопливым шагом.

Дорожка огибала склон, то прижимаясь к темной стене павильона, то выходя к краю уступа. Под ногами нагретые плиты чередовались с деревянными настилами, переброшенными через расщелины.

Старые сосны росли прямо из трещин в камне. Их корни выползали наружу, обхватывали выступы и уходили под стены, словно крепкие пальцы, удерживавшие павильоны на склоне. Тяжелые ветви нависали над дорожкой широкими темными лапами, между иглами дробился солнечный свет, ложась на камень неровными пятнами.

Ваньин остановился и поднял взгляд. На одной из нижних ветвей сидела небольшая серая птица. Она зажала шишку лапами и с деловитым упорством выковыривала из нее семена, время от времени наклоняя голову и подозрительно поглядывая на проходивших мимо. Когда он остановился, птица тоже замерла, с зажатой в клюве чешуйкой. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом она решила, что он не представляет интереса, и снова принялась за шишку.

Он пошел дальше, рассматривая сосны, мосты между скалами и крыши нижних павильонов, видневшиеся сквозь ветви. Иногда дорожка открывала вид на ущелье, где между каменными столбами медленно поднимался туман. Тогда Ваньин останавливался у перил, не столько из желания полюбоваться, сколько чтобы перевести дыхание.

Ноги устали раньше, чем Ваньин дошел до второго двора. Шаг сделался короче, поврежденная лодыжка начала тянуть сильнее, а под повязками на ребрах проступила тупая боль. Он присел на низкие ступени боковой галереи, там, где солнце ложилось на камень, а старая черная сосна давала редкую тень. Ее ветви опускались почти до самой крыши, и ветер тихо перебирал длинные иглы.

Пин остановился в нескольких чжанах и принялся с большим вниманием изучать облака.

В Линъюань пахло хвоей. Этот запах был повсюду — в прохладных галереях, на нагретых дорожках, в одежде проходивших мимо учеников. К нему примешивались древесная смола, дым из дальних кухонь и слабая горечь лекарственных трав, долетавшая из медицинского крыла.

Он медленно вдохнул. Ребра сразу отозвались болью, и первый вдох оборвался раньше, чем хотелось. Ваньин переждал, затем попробовал снова — осторожнее. Под ладонью ощущался теплый камень, шелест сосновых лап над ним создавал особую мелодию. Вдох. Короткая пауза. Выдох.

Постепенно тяжесть в груди ослабла. Боль никуда не исчезла, но перестала занимать все внимание. За закрытыми веками двигались пятна солнечного света, где-то в ветвях возилась та самая птица, время от времени роняя на крышу сухие чешуйки шишки.
Возможно, именно это Кан Юнъань и имела в виду, когда велела ему смотреть на сосны и вспоминать, что он жив.

Он просидел так около четверти шичэня, прежде чем тишину разорвал быстрый перестук когтей по деревянному настилу. Ваньин дернулся инстинктивно, пытаясь ухватить меч которого не было, открыл глаза и потом, спохватившись попытался расслабиться снова. Это не бездна, а перестук когтей — это с большей вероятностью чье-то домашнее животное.

Из-за поворота галереи вылетела дымчатая тень. Зверь затормозил всеми четырьмя лапами прямо перед ним, подняв облачко пыли, Пин обернулся на шум, но с места не сдвинулся — видимо, узнал. Зверь с интересом покосился на Ваньина одним глазом, шумно обнюхал его колено, затем перевязанную руку и без всяких церемоний привалился боком к его ноге.

Для существа, края тела которого расплывались дымом, он оказался неожиданно тяжелым и теплым и Ваньин осторожно положил ладонь ему на загривок. Зверь сначала напрягся, но потом расслабился под аккуратными поглаживаниями.

— Хуэй! Хуэй, ты куда?..

Из-за того же угла, запыхавшись, появились трое учеников, которые заметив, что животное больше никуда не убегает остановились, чтобы перевести дух. Девушка, которая бежала первой уперла руки в колени, согнувшись, стараясь выровнять дыхание и Ваньин, приметив знакомые черты решил подняться, чтобы не принимать их приветствие сидя.

Зверь, недовольный тем, что удобная опора вдруг зашевелилась, издал странный ворчащий звук и боднул поднимавшегося Ваньина под колени. Тот потерял равновесие и непременно упал бы обратно на ступени, если бы его не подхватили чужие руки.

Лу Чжао первым заметил маневр Хуэя. Он метнулся вперед, бережно придержал Ваньина под здоровую руку и помог ему устоять. Зверь тем временем раздраженно хлестнул себя хвостом по бокам и рванул дальше по галерее, вызвав за спиной хоровой возмущенный возглас.

— Благодарю за заботу, — кивнул Ваньин, выпрямляясь. — Похоже, я спугнул вашего беглеца.

А-Синь, с тоской покосившись в направлении, куда убежал Хуэй махнула рукой.

— Захочет есть — вернется, — фыркнул Су Ли, приглаживая растрепанные волосы. Потом словно вспомнил, что перед ним все еще стоит незнакомый старший, и поспешно сложил руки. — Этот ученик приветствует старшего.

А-Синь и Лу Чжао с небольшим опозданием повторили поклон.

— Этот старший приветствует учеников, — отозвался Ваньин, отвечая с той же учтивостью. — Полагаю, своим спасением я обязан вам.

Все трое на мгновение застыли.

— Боюсь, своего главного спасителя вы только что спугнули, — заметил Су Ли, покосившись вслед Хуэю. На лице его уже появилась улыбка, однако он все же постарался вернуть себе должную серьезность. — Этого ученика зовут Су Ли. Моя шицзе — Ло Синь, а это наш шиди Лу Чжао.

— Этого старшего зовут Цаньюй, — представился Ваньин.

А-Синь первой выпрямилась, но осталась стоять на месте. Ее взгляд быстро прошелся по повязке на плече Ваньина, задержался на том, как осторожно он переносит вес на поврежденную ногу, и вернулся к лицу. Лу Чжао смотрел сдержаннее, хотя несколько раз покосился на правую руку, словно вспоминал, в каком состоянии видел ее возле старой лестницы. Су Ли же скрывать любопытство и вовсе не умел. Он рассматривал Ваньина так открыто, будто пытался сопоставить стоящего перед ним человека с окровавленным телом, которое несколько дней назад вынесли из Девяти Преисподних. Взгляд его метнулся к простому черному одеянию без знаков клана, к деревянной шпильке в волосах, потом снова к лицу.

Вопросы, кажется, мучали всех троих. Ваньин видел это по приоткрытым губам Су Ли, по слишком наигранному спокойствию А-Синь и даже по тому, как Лу Чжао все еще держал руки сложенными перед собой, хотя поклон давно закончился.

Видимо, наставление Гуань Жоу требовало от них пристойного поведения, но не объясняло, что делать с любопытством. Где-то дальше по галерее снова застучали когти Хуэя. Су Ли невольно обернулся на звук, потом посмотрел на Ваньина и все-таки не выдержал:

— Так вы все-таки живой!

А-Синь медленно прикрыла глаза. В тишине шелестели сосновые ветви над крышей. Су Ли осознал сказанное, покраснел до ушей и торопливо сложил руки еще раз.

— То есть... этот ученик рад, что господин Цаньюй поправляется.

— Мы сперва решили, что вы уже мертвы, — тихо сказал Лу Чжао. — Потом вы попытались поднять меч.

Он произнёс это без прежнего любопытства, и Ваньин вдруг понял, что ученики разглядывали его не только из желания узнать, откуда взялся незнакомец.

— Мы просто хотели узнать, очнулись ли вы, — поспешно добавил Су Ли. — И как себя чувствуете.

— Наставник Гуань велел нам вести себя пристойно, — ровно пояснила А-Синь. — Мы не должны были беспокоить вас в медицинском крыле. Теперь за подслушивание под дверью переписываем наставления для младших.

— Тридцать раз, — мрачно уточнил Су Ли.

Он произнес это с таким видом, будто наказание было сравнимо по тяжести с заключением в подземной темнице. Ваньин посмотрел на его скорбное лицо и не удержался от легкой улыбки.

— Наставник Гуань, должно быть, очень дорожит вашим образованием.

Несколько мгновений ученики молчали, словно не сразу поверили, что он шутит. Затем напряжение в плечах А-Синь немного ослабло, а Су Ли оживился.

— Двадцать девять, — поправил Лу Чжао. — Первый лист наставник не принял и просил тебя переписать.

— Эй, — восклинул Су Ли, притворно оскорбившись, — я не виноват, что мне досталась плохая кисть. — Волоски расходятся во все стороны, тушь то не идет, то сразу плюется кляксой. С такой кистью даже каллиграф из Небесной обители написал бы криво.

— Ты сменил три кисти, — напомнила А-Синь.

Она отошла к перилам и посмотрела туда, где между ветвями мелькнул дымчатый хвост Хуэя. По ее виду было понятно, что возвращать зверя она пока не собирается.

— Значит, в кладовой одни плохие кисти, — объявил Су Ли.

Лу Чжао прислонился плечом к колонне.

— И тушь тоже плохая?

— Особенно тушь.

Ваньин тихо усмехнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы ученики окончательно перестали ждать от него недовольства. Су Ли выпрямился, А-Синь больше не следила за каждым его словом, а Лу Чжао позволил себе едва заметную улыбку.

Любопытство, впрочем, никуда не исчезло. Оно выглядывало из всех троих, как солома из прохудившегося тюфяка.

Су Ли переступил с ноги на ногу.

— Господин Цаньюй...

Он покосился на А-Синь, проверяя, не нарушает ли уже очередное наставление.

— А как вы попали в бездну?

А-Синь слегка нахмурилась, но останавливать его не стала. Лу Чжао поднял взгляд от каменных плит. Теперь все трое смотрели на Ваньина, хотя каждый старался делать это по-своему незаметно.

— Случайно, — ответил он.

Су Ли подождал. Ваньин спокойно поправил край рукава и посмотрел вслед Хуэю, скрывшемуся за поворотом галереи. Продолжения не последовало.

Лу Чжао опустил голову, пряча улыбку. А-Синь отвела взгляд первой, принимая обозначенную границу. Су Ли еще несколько мгновений сохранял надежду, а затем сдался.

— А что вы теперь будете делать? — спросил он вместо этого. — Останетесь в медицинском крыле?

— Госпожа Кан велела мне гулять, дышать свежим воздухом и отдыхать.

С ближайшей крыши упала сухая сосновая игла. Су Ли проследил за ней взглядом, потом медленно повернулся к Ваньину.

— Вам велели отдыхать?

В его голосе прозвучала такая неподдельная зависть, что Ваньин снова едва не улыбнулся. А-Синь попыталась незаметно наступить Су Ли на носок сапога. От Ваньина это, разумеется, не ускользнуло. Су Ли дернулся, но вовремя удержался от возмущенного возгласа и только уставился на нее с немым укором.

— После месяца в Девяти Преисподних, — сухо напомнила А-Синь.

— Я лишь хотел сказать, что наставник Гуань никогда не велит отдыхать нам, — пробормотал Су Ли, перенося вес на уцелевшую ногу.

— Потому что вы здоровы.

Су Ли с сомнением оглядел себя, словно впервые задумался над этим утверждением.

— Это еще надо доказать.

А-Синь медленно повернула к нему голову. Ветер прошел по галерее, качнул полы их темных одежд и принес с собой запах трав от медицинского крыла. Несколько мгновений Су Ли выдерживал ее взгляд, потом решил, что здоровье все же не настолько важная тема, чтобы отстаивать ее ценой еще одного наказания.

— Впрочем, жалоб у меня нет, — заключил он и сложил руки за спиной.

Лу Чжао отвернулся к перилам. Судя по дрогнувшим плечам, вовсе не для того, чтобы полюбоваться видом.

— Мне велено гулять, — продолжил Ваньин, избавляя Су Ли от необходимости придумывать новые оправдания. — Но я пока не знаю, куда здесь можно идти, не мешая занятиям.

Ученики переглянулись.

Любопытство на их лицах почти сразу сменилось оживлением. Су Ли подался вперед, Лу Чжао оттолкнулся от колонны, а А-Синь задумчиво посмотрела вдоль галереи, словно уже продумывала, что можно, а что нельзя было показать чужаку.

— Мы можем показать, — первым предложил Су Ли. — Все равно возвращаться к наставлениям еще рано.

— Тем более. Сейчас начинать бессмысленно. Пока разложим бумагу, пока разведем тушь — уже и обед.

— До обеда еще половина часа Змеи.

— Именно. Совершенно недостаточно для вдумчивого исправления почерка.

Лу Чжао посмотрел на его руки.

— Ты прежде не проявлял вдумчивости.

— Потому что мне мешали плохие кисти.

А-Синь вздохнула и оборвала спор прежде, чем он снова вернулся к качеству всей писчей утвари Линъюань.

— Если господин Цаньюй не возражает, мы проводим вас по ближайшим дворам. Далеко идти не придется.

Он перевел взгляд на Пина. Слуга по-прежнему стоял в стороне, держа руки перед собой, и с безупречным усердием делал вид, будто разговор его совершенно не касается. Лишь при упоминании прогулки чуть выпрямился, готовясь последовать за ними.

— Буду признателен, — сказал Ваньин.

Су Ли сразу развернулся к дальней лестнице, однако А-Синь перехватила его за рукав прежде, чем он успел сделать второй шаг.

— Не туда.

— Там вид лучше.

— Там три моста и двести ступеней.

Су Ли покосился на Ваньина, вспомнил о перевязанной ноге и без спора позволил развернуть себя в другую сторону.

А-Синь первой направилась к соседней галерее. Лу Чжао пошел рядом с Су Ли, очевидно, чтобы тот случайно не выбрал еще один особенно живописный обход. Ваньин последовал за ними, а Пин занял привычное место в нескольких шагах позади.

— Покажем вам этот ярус, — сказала А-Синь, немного замедлившись, чтобы Ваньину не приходилось догонять. — Здесь находится почти все, что может понадобиться в ближайшие дни.

— А дальше без наставника лучше не ходить, — добавил Лу Чжао.

Су Ли уже набрал воздуха, явно собираясь объяснить подробнее, но встретился взглядом с А-Синь. Его воодушевление заметно поубавилось.

— Там легко заблудиться, — ограничился он.

Ваньин едва заметно улыбнулся. В троих учениках было куда больше шума, чем в их наставнике, но границы дозволенного они соблюдали с той же осторожностью. Гуань Жоу, похоже, воспитал их лучше, чем Су Ли согласился бы признать.

Ярус, на котором располагалось медицинское крыло, оказался почти отдельным поселением. Судя по тому, как павильоны уходили вдоль скал и терялись за поворотами, остальные части Линъюань были устроены примерно так же: каждая жила собственной жизнью, оставаясь частью огромного клана.

За лечебными павильонами начинался ученический жилой квартал — запутанная сеть внутренних дворов, переходов и крытых галерей. Одни постройки вплотную примыкали к скале, будто их задние стены были высечены прямо в камне. Другие теснились вокруг маленьких дворов с колодцами, сушильными рамами и каменными скамьями.

На веревках между колоннами висело выстиранное ученическое одеяние. У одного из колодцев двое младших таскали воду, попутно обливая друг друга и делая вид, будто это происходит случайно. Из приоткрытых окон доносились голоса, смех и мерный стук деревянного молотка — кто-то, судя по всему, пытался самостоятельно починить мебель.

Галереи поворачивали под прямым углом, раздваивались, уходили вверх по коротким лестницам и снова сходились возле почти одинаковых ворот. Несколько раз Ваньину казалось, что они вернулись к уже пройденному двору, но Су Ли уверенно шел вперед.
Это само по себе вызывало сомнения.

— Поначалу здесь все теряются, — сообщил он. — Даже с картой.

— Ты теряешься до сих пор, — заметил Лу Чжао. — Постоянно приходишь в кладовую вместо столовой и ругаешься, что коридоры построены неправильно. Хотя им больше двухсот лет.

— Тем более давно пора перестроить, — фыркнул Су Ли. — Два века люди ходят не туда, а виноват почему-то я.

— Остальные доходят до столовой.

— Значит, им везет.

У очередной развилки А-Синь остановилась и указала на две одинаковые на первый взгляд галереи. Только приглядевшись, Ваньин заметил на одной из колонн вырезанную ветвь сосны, а на другой — маленький знак, похожий на чашу.

— Особенно если идти и думать о еде, — добавил Лу Чжао.

Су Ли сделал вид, что не услышал.

— Одному вам пока лучше не ходить, — продолжила А-Синь. — Несколько переходов выглядят одинаково. Если свернуть раньше, можно выйти к нижним лестницам.

Нижние лестницы, сообразил Ваньин, вели ближе к краю и Девяти Преисподним, а неизвестному чужаку пока не следовало бродить там без сопровождения. Возражать он не собирался.

— Мне определили комнату при медицинском крыле, — сказал Ваньин. — Пока мои...

Он на мгновение запнулся. Слово оказалось неожиданно неудобным. Раны. Повреждения. Слабость. Прежде их либо не замечали вовсе, либо замечали затем, чтобы впоследствии использовать. Даже когда Ваньин едва мог наступать на вывихнутую ногу, от него ждали не объяснений, а своевременного появления.

Теперь никто не требовал от него скрывать очевидное. И все же привычка заставила язык замереть.

— Пока мои раны не зажили, — закончил он, чуть медленнее. — Глава Ло считает, что мне лучше оставаться рядом с лекарями.

Ученики посмотрели на него иначе. В выражении А-Синь появилось беспокойство, она словно только теперь вспомнила, что совсем недавно Ваньин едва не упал у нее на глазах. Лу Чжао быстро взглянул на его поврежденную ногу и немного замедлил шаг. Даже Су Ли не нашелся с немедленным замечанием.

— Тогда вам и правда лучше далеко не уходить, — сказал он наконец, слегка потупившись. — Здесь почти везде есть лестницы. И эти... неправильные коридоры.

Последнее он добавил тише, будто хотел вернуть разговору прежнюю легкость, но не был уверен, уместно ли. Простое сочувствие оказалось почти таким же непривычным, как собственное признание. Ваньин почувствовал себя неловко — и одновременно странно легко.

— Я буду осторожен, — пообещал он.

— И скажете, если устанете, — добавила А-Синь.

Это уже прозвучало почти как распоряжение. Ваньин посмотрел на нее и понял, что простой кивок здесь не поможет.

— Скажу.

Только тогда она удовлетворенно продолжила путь.

Дальше квартал становился просторнее. Здания отступили от скалы, галереи разошлись, пропуская больше солнечного света. Внутренние дворы сменились небольшим садом, разбитым на естественном уступе. За садом находились кухня и общая столовая — длинное здание с распахнутыми створками, откуда тянуло паром, рисом и жареным луком. На широком дворе ученики разгружали корзины с овощами, чистили котлы и складывали дрова под навес. Здесь никто не стоял без дела: даже двое совсем юных учеников сидели на низких скамьях и с серьезностью старейшин перебирали зелень.

Женщина в закатанных до локтей рукавах распоряжалась двором так, будто командовала боевым строем. Одним движением она отправила помощника обратно мыть плохо очищенный котел, другим отобрала у младшего слишком большой нож и, не прерывая разговора, поймала за ворот Су Ли, попытавшегося незаметно свернуть к подносу с лепешками.

— До обеда еще половина часа, — сказала она.

— Я хотел проверить, хорошо ли они пропеклись.

— Проверишь вместе со всеми.

Она отпустила его, поправила на плече полотенце и только тогда заметила Ваньина. Взгляд ее быстро прошелся по повязкам, по бледному лицу и остановился на Пине.

— Больного кормят?

— Сегодня еще нет, — признался слуга.

Женщина нахмурилась, но спрашивать Ваньина, почему он пропустил еду, не стала.

— После прогулки приведи его сюда или забери поднос.

Пин почтительно кивнул.

— Это тетушка Мо, — сообщил Су Ли, когда они отошли достаточно далеко. — Если похвалить ее паровые лепешки, она даст еще одну.

— Если похвалить неискренне, заставит объяснить, чем именно они хороши, — добавил Лу Чжао.

— Поэтому хвалить нужно вдумчиво.

Ваньин оглянулся на кухонный двор. Тетушка Мо уже снова отчитывала помощника, но попутно сама поправляла ему рукава, чтобы тот не обжегся о котел.

Неподалеку стояли несколько небольших учебных павильонов. Их створки были открыты настежь, и занятия можно было наблюдать прямо с дорожки. В одном младшие ученики выводили печати, в другом повторяли стойки с деревянными мечами. За ущельем виднелись главные тренировочные площадки, соединённые с этим ярусом длинными мостами.

А-Синь остановилась у открытой галереи и указала через ущелье. Один из учебных дворов занимал почти всю плоскую вершину. На площадке в центре виднелись ряды учеников, вспышки духовной силы время от времени пробегали над строем и тут же гасли под защитной формацией. Другой павильон располагался выше, между соснами и нависающей скалой, и к нему вела лестница, вырубленная прямо в камне.

— Там мечный двор и площадки старших учеников, — сказала А-Синь. — Через мост идти недолго, но...

Она ненадолго замолчала, подбирая слова, которые не прозвучали бы запретом.

— Вам, наверное, пока не стоит.

Ваньин посмотрел на мосты, переброшенные между каменными столбами, затем на собственную ногу. Даже отсюда было видно, что путь к ближайшему пику поднимался по нескольким длинным лестницам.

— Полагаю, они никуда не денутся.

— Обычно не деваются, — согласился Лу Чжао.

Су Ли задумчиво посмотрел на один из дальних мостов.

— Хотя однажды...

А-Синь наступила ему на ногу.

— Обычно, — повторил Су Ли, поморщившись, — не деваются.

Обратно к жилым дворам они пошли другой дорогой. Она огибала сад с восточной стороны и проходила мимо здания, стоявшего чуть в стороне от самых шумных павильонов. Здесь даже воздух казался тише: звон тренировочных мечей доносился приглушенно, а дорожку почти полностью закрывали сосновые ветви.

Здание было двухэтажным, с широкими окнами и открытой галереей, выходившей в сад. Темная черепица почти скрывалась под хвоей, на ступенях лежали узкие полосы света. У входа висела небольшая деревянная табличка: «Павильон тихого чтения». Кто-то прикрепил к ее нижнему краю крошечный бумажный талисман, приглушавший звук шагов внутри.

— Это ученическая библиотека, — сказала А-Синь. — Основное книгохранилище находится на другом ярусе, но туда пускают только с разрешения наставника. Здесь собраны обычные трактаты, летописи, записи о духовных травах, истории кланов и книги по основам совершенствования.

— И истории о странствиях, — добавил Су Ли.

— Которые ты читаешь вместо трактатов.

— В историях о странствиях тоже встречаются полезные сведения.

— Например, как герой сражался три дня без еды и сна?

— Именно. Очень важная подготовка к ночной охоте.

Перед входом они стряхнули с подошв пыль. Пин остался у галереи, а ученики провели Ваньина внутрь.

Здесь пахло старой бумагой, тушью и все той же хвоей, проникавшей через распахнутые окна. Невысокие книжные шкафы стояли вдоль стен ровными рядами. На торцах висели деревянные дощечки с названиями разделов, а на полках между свитками лежали небольшие мешочки с сушеными травами, отпугивавшими насекомых.

За конторкой у входа дремал пожилой смотритель. Перед ним лежал раскрытый список выданных книг, но кисть давно выпала из пальцев и оставила на бумаге точку размером с медную монету. Ученики прошли мимо особенно тихо. Су Ли даже поднял палец к губам, хотя смотритель, судя по всему, не проснулся бы и от учебной тревоги.

Между шкафами стояли широкие столы. Несколько учеников читали, подперев ладонью лоб, другие переписывали свитки, прижимая края бумаги гладкими камнями. Один заснул прямо над трактатом и теперь дышал так ровно, что лежавшая перед его лицом закладка слегка шевелилась.

Дальний конец зала оставили свободным. Там лежали циновки и низкие подушки, а возле окон стояли небольшие столики с тушечницами и подставками для кистей. На одном из них сох незакончен­ный рисунок: несколько сосновых ветвей, набросанных быстрыми, уверенными линиями. Рядом лежала стопка чистой бумаги.

Ваньин замедлил шаг.

— Здесь можно не только читать, — заметил Лу Чжао, проследив за его взглядом. — Если стол свободен, разрешается писать или рисовать. Бумагу можно попросить у смотрителя, кисти тоже.

— Только возвращать их нужно чистыми, — добавила А-Синь и выразительно посмотрела на Су Ли.

Тот пожал плечами, всем видом показывая, что обвинение не имеет под собой никаких оснований.

— Я собирался вымыть.

— Через три дня?

— Тушь должна была сначала высохнуть, чтобы легче отстала.

Лу Чжао ничего не ответил. По его лицу было видно, что объяснение он услышал уже не впервые.

У окна как раз освободилось место. Оттуда был виден небольшой сад, темная вода озера и сосны на противоположном склоне. Шум учебных дворов сюда почти не доходил. Шелестели страницы, поскрипывали кисти, время от времени звякала крышка тушечницы. Ваньин задержался у порога чуть дольше, чем требовалось.

Здесь можно было сидеть у окна, отдыхать, когда начинала болеть нога, и занимать руки тем, что не требовало обращения к ци. К тому же чтение и рисование не зависели от состояния золотого ядра.

— Смотритель не станет возражать, если я буду приходить сюда? — спросил он.

Ученики переглянулись. А-Синь ответила первой:

— Если вас поселили при медицинском крыле, значит, вы гость клана. К обычным книгам доступ свободный. Можно читать здесь, но выносить свитки пока не разрешат. И книги с техниками вам не выдадут.

Ваньин вновь уловил в её ответе интонации Гуань Жоу. Ученики могли спорить о кистях сколько угодно, но чужака через запретную дверь не пропустили бы даже случайно.

— О техниках я спрашивать не стану.

А-Синь кивнула, принимая ответ. Су Ли посмотрел на Ваньина с новым уважением, словно только сейчас окончательно убедился, что с ним можно разговаривать без постоянных поклонов и опасения случайно оскорбить.

— Я покажу вам, где лежат истории о странствиях, — пообещал он. — Там есть одна про заклинателя, который десять лет жил среди духовных зверей.

— Сначала покажешь, где лежат наставления для младших, — напомнила А-Синь.

— Мы же пришли сюда ради господина Цаньюя.

— Господин Цаньюй умеет читать самостоятельно.

— Но он не знает, где что стоит.

— А ты знаешь?

Су Ли уверенно направился к дальнему ряду шкафов, прошёл между двумя полками, остановился перед табличкой и молча свернул в другую сторону. Лу Чжао последовал за ним, очевидно решив, что после всех речей о запутанных коридорах позволить Су Ли заблудиться ещё и в библиотеке было бы слишком унизительно. Нужный раздел они всё-таки нашли — Лу Чжао снял с полки наставления для младших и положил их перед товарищем вместе с чистой бумагой. Су Ли проводил свиток скорбным взглядом, но всё же повернулся к Ваньину, сложил руки и попрощался, пообещав в следующий раз показать ему истории о странствиях. Лу Чжао поклонился следом, выразив надежду, что господин Цаньюй скоро поправится. Оба остались за столом — первый под присмотром второго, который явно не собирался позволять ему снова обвинить в неудачах кого-либо кроме самого себя.

А-Синь вызвалась проводить Ваньина обратно. Он напомнил, что к нему приставлен Пин и в дополнительном сопровождении нет необходимости, но она лишь невозмутимо сообщила, что всё равно направляется в ту же сторону. По её взгляду Ваньин понял: спорить можно, однако результата это не изменит.

Обратный путь запомнился Ваньину хуже утренней прогулки. К тому времени впечатления начали смешиваться: темные крыши за сосновыми ветвями, солнечные пятна на дорожках, ученики с корзинами, озеро, дальние мосты и запах хвои, державшийся в воздухе даже возле кухни. А-Синь шла рядом и всякий раз находила повод остановиться именно тогда, когда ему требовалось перевести дыхание. Она показывала резной знак на колонне, объясняла, к какому двору ведет боковая лестница, или оборачивалась к далекому пику, будто вспомнила еще одну важную подробность.

За это Ваньин был ей благодарен больше, чем хотел показывать.

К гостевому павильону он добрался почти без сил. Ноги налились тяжестью. Особенно досадным было то, что за весь день он не сделал ничего, что прежде счел бы нагрузкой: прошел по одному ярусу, постоял у озера, заглянул в несколько павильонов. Этого оказалось достаточно, чтобы тело потребовало немедленно лечь.

А-Синь дождалась, пока он войдет во двор, и только после этого ушла. Ваньин же не сразу вернулся в комнату. Он сел на край открытой галереи под старой сосной, вытянул поврежденную ногу и некоторое время просто дышал, глядя, как по темным плитам медленно ползет ее удлинившаяся тень.

Когда головокружение прошло, он попытался размяться. Полноценной гимнастикой это назвать было трудно: несколько медленных поворотов кистей, осторожные движения пальцами правой руки, попытка свести лопатки, не потревожив плечо. Каждое упражнение приходилось выполнять так медленно, словно он заново учился владеть собственным телом. Через несколько движений боль усилилась, и Ваньин остановился.

В Чжаоянь такая слабость вызвала бы у него злость.

Пин некоторое время наблюдал за ним с порога, после чего исчез внутри павильона и вернулся с подносом. На нем стояли рисовая каша, тушеные овощи и слабый мясной бульон. Слуга напомнил, что Ваньин пропустил завтрак.

Возразить было нечего. Ваньин действительно не думал о еде с самого пробуждения. Желудок временами сводило пустотой, однако разум привычно отодвигал это ощущение, прежде чем оно успевало превратиться в желание поесть.

В Девяти Преисподних пища перестала быть пищей. Жесткое мясо тварей, кое-как прогретое на раскаленных камнях, сколько ни жуй, сохраняло один и тот же привкус железа, горечи и гнили. Вода из расщелин пахла ржавчиной и тухлятиной. О крови он старался не вспоминать вовсе. Чтобы продолжать есть, он научился не вспоминать вкус.

Похоже, эта привычка выбралась из бездны вместе с ним.

Он взял ложку. После первых глотков теплого бульона желудок болезненно сжался, будто только теперь вспомнил о собственных обязанностях. Голод проявился сразу — глубокий, ровный, накопившийся за весь день, но уже лишенный той судорожной жадности, с которой Ваньин ел в Девяти Преисподних.

Бульон оказался теплым и почти прозрачным. Рис разварили до мягкости, овощи сохранили слабую сладость. Вкусы различались между собой. Ваньин ел медленно: сначала из осторожности, потом потому, что впервые за долгое время ему не приходилось заставлять себя не замечать, что лежит во рту.

Он съел все.

К тому времени солнце начало клониться к западным хребтам. Свет стал золотистым, сосновые тени пересекли двор, а под карнизами один за другим зажглись красные фонари. Для первого дня впечатлений оказалось более чем достаточно.

В комнату Ваньин вернулся еще до наступления вечера. Пин помог ему снять верхнее одеяние, распустить волосы и сменить нижнюю рубаху. После прогулки даже это заняло больше времени, чем утром. Когда все было закончено, Ваньин сел на край постели и понял, что мог бы уснуть прямо сейчас.

Незадолго до заката Пин принес вечернее лекарство и сложенную записку от Ло Цзиньсю. Снадобье оказалось таким же горьким, как утреннее. В записке мелким плотным почерком было расписано все его время на ближайшие две недели: подъем, лекарство, осмотр, завтрак, свободные часы, обед, дыхательные упражнения, прогулка, ужин и сон. Ниже глава медицинского крыла отдельно приписал, что любые изменения допускаются только с разрешения лекарей.

Никто прежде не выстраивал его день вокруг выздоровления. Во дворце время делилось между занятиями, церемониями, тренировками и обязанностями. Болезнь могла отменить часть дел, но потом пропущенное следовало наверстать. Отдых не считался занятием и потому не заслуживал отдельной строки.

Пин дождался, пока он дочитает, и только после этого ушел, забрав пустую пиалу. По выражению его лица Ваньин понял, что от слуги требовалось не только передать лист, но и убедиться, что больной не решит считать расписание необязательным советом.

Записку он положил на стол возле изголовья.

За окном шелестели сосны. Из соседнего двора донесся вечерний колокол, и красный свет фонаря отразился на бумажной створке размытым пятном. Ваньин лег, когда солнце еще не успело окончательно скрыться за хребтами – впервые за много лет ранний сон не показался ему потерянным временем.