Глава 8. Этот младший наслаждается отдыхом

Первые дни слились для Ваньина в одинаковую череду повторяющихся действий: подъем, лекарство, осмотр. Завтрак, который Пин чаще приносил прямо в комнату. Свободное время, дыхательные упражнения, прогулка, еще одно снадобье перед сном.

Пин следил за его распорядком с усердием человека, которому глава медицинского крыла лично объяснил последствия каждого пропущенного приема пищи. По утрам он появлялся с теплой водой и лекарством, днем находил Ваньина в библиотеке или под соснами, а вечером неизменно проверял, не осталась ли нетронутой чашка с отваром.

Пару раз Ваньин выбирался в столовую — приходил пораньше и аккуратно садился в самом дальнем углу, чтобы никого не смущать.

В первый раз разговоры за соседними столами стихли, а потом возобновились вполголоса. Во второй ученики еще оглядывались, однако уже не замолкали. К третьему разу на чужака в черном одеянии смотрели не дольше, чем на новую вывеску над кухней.

Тетушка Мо ни о чем не спрашивала. Она молча накладывала ему больше, чем он просил, и делала при этом такое лицо, что отодвинуть лишнюю лепешку даже не приходило ему в голову. Ваньин старался съедать все. Аппетит возвращался медленно и простая пища больше не вызывала прежнего отторжения.

Ло Цзиньсю своим привычкам не изменял. Каждое утро он менял повязки, проверял пульс на обеих руках и что-то помечал углем на тонкой бумаге. Иногда просил Ваньина поднять руку, согнуть пальцы или сделать несколько шагов по комнате, после чего внимательно смотрел поверх круглых стекол.

Ключица постепенно перестала отзываться на каждое движение. Плечо все еще тянуло, но рука поднималась уже выше груди. К концу недели Ваньин обнаружил, что доходит до конца галереи, которую показала ему А-Синь, и возвращается обратно, ни разу не остановившись перевести дыхание. Это неизменно радовало.

Что не радовало — так это молчание Кан Юнъань. Она приходила еще дважды, в очередной раз утыкала его иглами, подолгу держала пальцы на запястье и только качала головой — не то недовольно, не то раздумывая о чем-то своем. Ваньин не спрашивал. Он послушно делал дыхательные упражнения и старался не вспоминать про золотое ядро — только с каждым днем это давалось все труднее.

Он жил посреди большого клана заклинателей. Иногда, пока он отдыхал, до него доносился звон мечей. На дальних площадках вспыхивала духовная сила, по мостам проносились посланные талисманы, даже ученики, таскавшие воду от колодца, порой вставали на мечи, чтобы не идти пешком.

На их фоне он был обычным человеком: медленным, слабым, глухим к той части мира, которая прежде была такой же естественной, как дыхание. К телесной беспомощности он притерпелся быстрее, чем ожидал. Титул, имя, дом — все это у него отняли давно и по частям, но совершенствование оставалось единственным, что принадлежало ему по-настоящему. Теперь не было и его.

Чу тоже молчал. Пару раз по утрам он сонно подавал голос, когда Пин разводил в пиале очередной порошок.

«Опять эта дрянь. Я ее чую даже отсюда».

После этого клинок снова затихал на сутки. Багровые линии в металле едва тлели, иногда совсем пропадали, и Ваньин ловил себя на том, что проверяет их чаще, чем следовало. Однажды Чу все же сказал чуть больше:

«Не смотри на меня так. Мне тоже нужно время на восстановление».

Ваньин сидел у окна и перевязывал рукоять свежей полосой ткани. Пальцы правой руки еще плохо слушались, поэтому узел вышел неровным.

«Я никуда не денусь, — продолжил Чу. — Из этого клинка мне деваться некуда. Как и тебе из этого тела».

Ваньин пожал плечами и затянул узел зубами. Почему-то это прозвучало почти утешительно.

Во время прогулок Ваньин все чаще встречал учеников Гуань Жоу. Иногда А-Синь и Лу Чжао попадались ему в столовой или провожали до очередной развилки, прежде чем свернуть к тренировочным площадкам. Однажды на дорожке возле сада ему встретился весь отряд разом — шумный и разгоряченный после занятий.

Постепенно ученики перестали замирать при виде его и начали здороваться с улыбкой. Иногда замедляли шаг, чтобы пройти рядом, или сообщали какие-то новости, даже если Ваньин об этом не спрашивал. К концу первой недели Ваньин уже знал большинство учеников Гуань Жоу по именам, перестал чувствовать себя незваным гостем в столовой и почти ежедневно занимал один и тот же стол у окна Павильона тихого чтения.

Когда правая рука окончательно перестала отзываться болью на каждое движение — что, по его меркам, случилось непозволительно быстро, впору было позавидовать искусству главы Ло, — он попросил у смотрителя кисть.

Первые иероглифы вышли неровными. Рука за месяц отвыкла от привычного движения, черту уводило в сторону, тушь ложилась неравномерно. Ваньин терпеливо растер новый брусок, сменил кисть и начал сначала.

Спустя половину шичэня на бумагу уже ложились ровные столбики.

Дважды он брал ее не для письма. В первый раз нарисовал старую сосну над озером — кривой ствол, вцепившийся корнями в камень, и тяжелые ветви, почти касавшиеся воды. Рисунок получился проще тех, что когда-то требовали от него наставники, но Ваньин не стал ничего исправлять.

Во второй — сам не зная зачем — нарисовал карпа. Того самого, из лотосового пруда в Чжаоянь: темная спина под водой, круглый беззвучный рот, упрямо тянущийся к воздуху. Он сидел над этим рисунком с карпом и думал, что написать в свободной части листа. Рисунку требовалась надпись, это он чувствовал ясно, но слова не приходили.

Карп тянулся к поверхности, раскрывал круглый рот над водой и через мгновение снова скрывался в глубине. Раньше Ваньин видел в этом лишь бесплодное упорство: рыба раз за разом стремилась к воздуху, которым все равно не могла дышать. Теперь, глядя на собственный рисунок, он впервые подумал о том, что упустил прежде — возвращение под воду не было поражением.

Кисть двинулась раньше, чем Ваньин успел решить, стоит ли записывать мысль. На лист легли две ровные строки:

«Море широко — рыбе вольно плескаться.
Небо высоко — птице вольно лететь».

На бумагу упала чужая тень. Су Ли, как выяснилось, уже некоторое время стоял у него за плечом. Ваньин заметил его чуть раньше — по едва слышному шелесту одежды и шумному дыханию, — но виду не подал. Ученик внимательно следил за каждым движением кисти и время от времени скорбно вздыхал.

— У меня так не получается... — сказал он наконец.

— Могу показать, — ответил Ваньин.

Слова вылетели раньше, чем он успел их взвесить. Су Ли просиял так, что смотритель за конторкой проснулся и недовольно выглянул из-за списка выданных книг.

— Правда?

— Если твой наставник не возражает.

Су Ли заверил, что наставник непременно согласится, собрал свои листы с соседнего стола и умчался искать Гуань Жоу с такой поспешностью, будто опасался, что Ваньин успеет передумать.

На следующий день, когда Ваньин снова устроился за столом у окна, в Павильоне тихого чтения появился сам Гуань Жоу. Он остановился возле стола, посмотрел на чистый лист и занесенную над ним руку Ваньина, который отвлекся и вздохнул.

— Су Ли сообщил, что господин Цаньюй согласился учить его каллиграфии.

В его голосе не слышалось недовольства, но взгляд оставался внимательным.

— Этот младший лишь предложил показать ему несколько упражнений.

— Добровольно?

Ваньин на мгновение задумался и промолчал. Гуань Жоу снова посмотрел на почерк ученика. Одна из длинных вертикалей заметно уходила в сторону, соседний знак расплылся от избытка туши, а внизу Су Ли попытался замаскировать кляксу под цветок. На лице наставника ничего не изменилось. Только уголок рта едва заметно дрогнул.

— Вы уверены, что понимаете, на что соглашаетесь?

— Полагаю, после Девяти Преисподних меня трудно напугать плохой каллиграфией.

Теперь Гуань Жоу посмотрел уже прямо на него. Несколько мгновений сохранял серьезность, затем тихо выдохнул — то ли подавляя смех, то ли окончательно смиряясь.

— В таком случае я не стану возражать. Но занятия не должны мешать вашему лечению. Если устанете, отправляйте его обратно ко мне.

— Наставник! — раздалось из-за ближайшего шкафа.

Су Ли, который все это время безуспешно изображал интерес к разделу о лекарственных травах, выглянул между полками. Гуань Жоу медленно повернул голову.

— А ты почему подслушиваешь?

— Я выбирал книгу.

— Вверх ногами?

Су Ли опустил взгляд на раскрытый свиток в своих руках. Несколько мгновений он изучал перевернутые строки с таким видом, будто именно так и собирался их читать, затем молча развернул свиток правильной стороной.

Гуань Жоу покачал головой, коротко поклонился Ваньину и ушел, оставив ученика перед столом с чистой бумагой и выражением человека, которому только что даровали помилование.

С тех пор после обеда Су Ли прибегал в библиотеку. Ваньин показывал ему то, что когда-то часами вбивали в него самого: как держать кисть вертикально, не заваливая набок, как вести длинную черту, как не сжимать древко до белых костяшек и как дышать, чтобы рука не дрожала на последнем движении.

На восьмой день к Ваньину подошел незнакомый служитель и сообщил, что его вызывает Кан Юнъань. За всю неделю она ни разу его не вызывала — только приходила сама.

Идти пришлось двумя ярусами выше — туда, где Ваньин прежде не бывал. Пин проводил его до подножия длинной лестницы. Там ожидавший их служитель посмотрел на него и коротко покачал головой. Дальше сопровождающих из нижних дворов, судя по всему, не пропускали.

Пин нахмурился, но спорить не стал.

— Я буду ждать здесь, молодой господин.

Ваньин посмотрел на его упрямое лицо и не стал отвечать. За неделю он уже успел понять, что слуга воспринимал распоряжения Ло Цзиньсю почти как небесные указы.

Новый провожатый был немолод, держал губы поджатыми и всю дорогу шел на полшага впереди. Пару раз он косился назад — на слегка отстающего Ваньина, но потом возвращал взгляд к тропе. Лестница поднималась вдоль скалы длинными прямыми пролетами. Еще несколько дней назад Ваньин не осилил бы и половины. Теперь дошел до первой площадки без остановки и лишь там позволил себе перевести дыхание.

Служитель терпеливо дождался, хотя по его лицу нельзя было сказать, что терпение доставляет ему удовольствие.

— Верхние ярусы принадлежат прямой ветви Шуан, — обронил он на середине подъема. — Семье главы Шуан Чэнъе. Посторонних сюда приводят только по распоряжению.

Это прозвучало не столько объяснением, сколько предупреждением.

— Я понял.

— По сторонам лучше не смотреть.

Ваньин едва удержался от взгляда на единственную узкую дорожку, по которой они поднимались. В его голове скользнула мысль, что он прожил тут уже больше недели, кланялся Главе, принял данное им имя — а как его зовут, узнал от недовольного служителя на лестнице. При дворе он помнил наизусть имена всех, кто хотя бы раз получал право приблизиться к императорскому возвышению. Небо определенно развлекалось.

У арки на вершине воздух сгустился. Ваньин остановился, почувствовав легкое сопротивление. Невидимая волна прошла от лица к ногам, задержалась возле нижнего даньтяня и словно ощупала узел скверны. Защитная формация отозвалась слабым низким гулом.

Служитель коснулся пальцами таблички на поясе. Давление исчезло. Арка нехотя пропустила их внутрь.

Наверху Линъюань выглядел чуть иначе: галереи стали шире, на створках павильонов проступала тонкая резьба, а края черепицы украшали небольшие бронзовые накладки. Вместо тесно прижавшихся друг к другу построек здесь оставляли много свободного пространства — дома стояли поодаль один от другого, разделенные садами, каменными площадками и извилистыми дорожками.

Растительности на ярусе оказалось гораздо больше, чем внизу. Между камнями росли папоротники и низкие вечнозеленые кусты, вдоль дорожек тянулись широкие листья незнакомых Ваньину растений. Большинство садов сохраняло привычную для Линъюань темную зелень, но кое-где среди нее появлялись хризантемы — белые, бледно-желтые и густо-бордовые. Их высаживали небольшими группами возле валунов и под окнами павильонов, поэтому яркие цветы не нарушали общей сдержанности, а лишь время от времени проступали среди хвои и темного камня.

После ученического яруса тишина казалась почти неестественной. Внизу постоянно слышались шаги, голоса, стук деревянных мечей и окрики наставников. Здесь ветер только шевелил сосновые ветви и иногда потревоженно звенели бронзовые подвески под карнизами. За весь путь от лестницы до павильона Кан Юнъань им не встретилось ни одного человека.

Ваньин, впрочем, не поверил, что ярус действительно оставили без охраны. У резной арки он заметил слишком ровную тень, не изменившуюся, когда солнце скрылось за облаком. Чуть позже на крыше соседнего павильона едва слышно скользнула подошва, а в густой зелени у дорожки на мгновение блеснула металлическая застежка.

В Чжаоянь тоже были такие стражи — те, кого гость не должен был видеть, пока не совершал ошибку. Ваньин не стал искать их глазами. Сам факт, что он успел заметить хотя бы двоих, скорее всего, означал лишь то, что ему это позволили.

Кан Юнъань ждала его в отдельном павильоне возле самой скалы. В отличие от медицинского крыла, здесь не было ни учеников, ни помощников. Вдоль одной стены тянулся высокий шкаф с сотнями маленьких квадратных ящиков. На каждом висела узкая бумажная наклейка, исписанная почерком госпожи Кан — таким мелким, что Ваньин не сумел прочитать ни одного названия с расстояния двух шагов.

Пахло травами, но иначе, чем в лечебнице, к привычной полыни примешивались смола, минералы и слабый металлический запах. У окна стоял низкий стол. Дальше располагались кушетка и ширма, за которой виднелся край медного таза.

— Пришел, — констатировала Кан вместо приветствия, не отрываясь от ящика.

— Госпожа Кан звала этого младшего, — поклонился Ваньин.

— Раз звала, значит, садись.

Осмотр прошел быстро. Кан проверила пульс на обеих руках, провела пальцами вдоль ключицы, затем удержала ладонь над нижним даньтянем. Глубоко внутри возник знакомый тяжелый отклик, однако на этот раз он оказался короче и слабее, чем неделю назад.

Кан едва заметно кивнула, словно получила ожидаемый ответ.

— Воспаление спало. Тело окрепло. Трещина пока не расширяется.

Последнее слово прозвучало достаточно равнодушно, но Ваньин все равно почувствовал, как напряжение в плечах немного отпустило.

— Это хорошо?

— Это не плохо. Не начинай требовать от меня чуда.

Она вернулась к столу, открыла несколько ящиков, что-то отмерила костяной ложкой и высыпала в небольшой чайник. Потом добавила темную жидкость из узкого сосуда, залила горячей водой и поставила перед Ваньином чашу.

— Я сделала тебе новое лекарство. Пей.

В чаше исходила паром темно-красная жидкость. На дне медленно кружились узкие лепестки. Выглядело это подозрительно. Ваньин слегка подумал и решил для начала уточнить:

— Госпожа Кан, этот младший хотел бы узнать, что именно ему предлагают выпить?

Юнъань отвлеклась от ящичков и посмотрела на него своими черными глазами так, будто вопрос застал ее врасплох. Ваньину захотелось передернуть плечами, но, подавив малодушный порыв, он присмотрелся к напитку внимательнее.

— А, — отмерла наконец Кан Юнъань. — Это чай из бианьхуа. Я несколько раз промыла вытяжку, отделила скверну и оставила лишь след тяжёлой ци, к которой твоё тело уже успело привыкнуть.

Ваньин моргнул. Название было ему знакомо — понадобилось лишь мгновение, чтобы вспомнить, откуда именно. Он посмотрел на напиток внимательнее. Если бы его хотели отравить, вряд ли неделю тратили бы на иглы и отвары. Тем более Кан могла убить его куда проще и дешевле.

По горлу разлилось тепло. Вкус был цветочный, чуть сладковатый — а следом, когда он проглотил, на языке проступила горечь. Ни с чем не перепутать.

— Ты рассказывал, — добавила Кан именно в этот момент, вернувшись к своим ящичкам и не оборачиваясь, — что решил — самоубийца — выкопать и съесть ее луковицу, пока шатался по Девяти Преисподним. До тебя, к слову, никому не приходило в голову употреблять их в пищу.

«Самоубийца» она произнесла себе под нос, еле слышно и на каком-то другом диалекте. Ваньин, к несчастью для собственного спокойствия, этот диалект знал. Он как раз сделал второй глоток. Потребовалось несколько мгновений, чтобы смысл дошел до него и он поперхнулся.

Кан обернулась и понаблюдала за его кашлем с чисто исследовательским интересом — по-видимому, выясняя, чай тому виной или слова.

— Постарайся не умирать на моем полу. Я его недавно вымыла.

Ваньин восстановил дыхание и поставил чашу на стол.

— До этого младшего прежде никому не приходило в голову есть луковицы?

— В пищу? Нет. Для ядов их не используют — горечь слишком заметна. Для лекарств тоже. Никто не выкапывает их голыми руками и не жует на месте.

— У этого младшего был ограниченный выбор.

Кан посмотрела на него, но спорить не стала. Она села напротив и положила пальцы на его запястье.

— Допивай медленно. Дыши. И дослушай. Она не отравит тебя и не должна вызвать отклик ядра. А главное — твое тело эту дрянь уже знает. Вы, можно сказать, старые знакомые: она сидит у тебя внутри с самой бездны и, если ты не забыл, во многом благодаря ей ты еще дышишь. Мы будем понемногу приучать твои каналы к оскверненной ци — по капле, в моем присутствии и только из моих рук. Тогда, когда дойдет до настоящих методов Линъюань, твое тело не решит, что его снова травят.

Тепло от настоя постепенно спустилось к желудку. Через несколько вдохов узел возле нижнего даньтяня отозвался слабым натяжением, словно что-то внутри узнало знакомый запах.

Пальцы Кан на его пульсе чуть сдвинулись.

— Вы поите меня тем, что меня едва не убило.

— Я пою тебя тем, что тебя не убило, — поправила Кан. — Разница существенная. Яд выводят ядом — старое правило. Твоя глупость в бездне, между прочим, и подсказала мне эту догадку, так что можешь считать, что лечишь себя сам. Допивай.

Ваньин допил оставшийся напиток одним глотком. Горечь улеглась на языке основательно, по-хозяйски. Под кожей разлилось слабое тепло, а тяжесть возле даньтяня сделалась отчетливее. Боли не было. Кан еще некоторое время следила за пульсом. Убедившись, что ядро не отозвалось выбросом, отпустила его руку.

— И еще. — Кан забрала пустую чашу и отставила ее в сторону. — Ты окреп достаточно, чтобы взяться за меридианы.

Она произнесла это тоном человека, которого заставили принять неприятную обязанность.

— Восстанавливать их пока буду я.

В ее голосе читалось, что она уже прикидывает, на кого бы спихнуть почетную обязанность. Судя по паузе, прикидка не удалась.

— К сожалению, людей с нужным уровнем контроля в клане меньше, чем хотелось бы, — призналась она с явным неудовольствием. — Так что радуйся: штопать тебя будет лучший из имеющихся. Садись на кушетку. Спину прямо, насколько твоя ключица позволяет.

— Правила простые, — продолжила она, когда Ваньин пересел на кушетку. — Дышишь, как учил тебя глава Ло. Не помогаешь. Не защищаешься. Не следишь за мной своей ци — вообще ничего своей ци не делаешь. От тебя требуется ровно ничего, и я настаиваю на этом «ничего». Захочется вмешаться — вспомни про иглу в мозг.

— Доходчиво, — пробормотал Ваньин.

— Рада, что ты запомнил. Закрывай глаза.

Ее сила вошла через запястье тонкой прохладной нитью. Она совсем не походила на жадные рывки, которыми Чу вытягивал из Ваньина яд в Девяти Преисподних. Кан двигалась медленно, почти осторожно. Ее ци прошла по мелким боковым руслам, обходя поврежденный главный канал, и замерла возле первого надрыва — прикосновение, короткая вспышка боли, отступление.

Кан ждала несколько ударов сердца, затем касалась снова — чуть дольше, немного глубже. Ваньину казалось, будто кто-то разбирает обвалившуюся галерею по одному камню, каждый раз проверяя, не рухнет ли свод окончательно.

Труднее всего оказалось именно «ничего». Тело рвалось защищаться — двадцать лет выучки требовали встретить чужую силу своей, прикрыть каналы, хотя бы проследить. Ваньин удерживал этот порыв, но с большим трудом, чем ожидал.

Один раз глубоко внизу, у основания даньтяня, что-то ворохнулось — тяжело, слепо, как зверь, потревоженный сквозь сон. Пальцы Кан мгновенно сместились, надавили какую-то точку у позвоночника, и все стихло прежде, чем Ваньин успел испугаться по-настоящему. Он стиснул зубы.

— Не считай, сколько осталось, — ровно сказала она у него за спиной. — Дыши.

Он дышал.

Когда Кан наконец отняла руки, оказалось, что прошло не больше четверти шичэня. Ваньину эта четверть показалась длиннее иного дня в бездне. Нижняя рубаха прилипла к спине, хоть выжимай, волосы у висков намокли, руки мелко дрожали, и он с раздражением обнаружил, что вспотел, как от полуденной жары, просидев все это время неподвижно на подушке.

Кан обошла его кругом и смерила взглядом бледное лицо.

— Для первого раза сносно. Один из боковых каналов теперь принимает слабый поток. До восстановления ещё далеко, но у нас появилось начало обходного пути. Если ядро снова дёрнется, часть избытка можно будет отвести через него к чудесному сосуду, а не оставить давить на разорванный главный канал.

Она кивнула на ширму.

— Теплая вода там. Умываться можно. Падать — желательно уже за пределами моего павильона.

Ваньин медленно поднялся. Ноги отозвались неприятной слабостью.

— Через три дня в это же время, — продолжила Кан. — Чай будешь пить при каждой встрече. И Пину скажи, чтобы кормил тебя плотнее — восстановление меридианов потребует больше сил, чем прогулки вокруг озера.

— Он будет счастлив получить еще один повод следить за моей чашей.

— Ради этого слуги и существуют.

За ширмой в медном тазу стояла теплая вода. Ваньин умылся, кое-как промокнул волосы у висков и привел в порядок ворот. Из бронзового зеркальца на подставке на него глянуло лицо — бледное, с темными кругами, но, к его собственному удивлению, спокойное.

Выйдя из павильона, Ваньин едва не столкнулся с идущими навстречу.

Их было двое. Юноша — лет шестнадцати на вид, в темном одеянии много тоньше ученического, с прямой спиной. И совсем ребенок — девочка, которая не шла, а перемещалась: вприпрыжку, боком, кругами вокруг спутника, что-то на ходу ему втолковывая. Увидев Ваньина, оба остановились.

Ваньин сложил руки и поклонился первым — если эти люди здесь находятся, значит они связаны родством с главой клана.

Ответом ему были два взгляда. Юноша смотрел с интересом — спокойным, будто взвешивал каждый шаг и каждое слово, которое собирался произнести. Девочка — с откровенным изумлением, приоткрыв рот. Она даже успела набрать воздуха для вопроса, но юноша, не глядя, опустил ладонь ей на макушку и развернул в сторону дорожки.

Девочка возмущенно уперлась пятками, однако старший спутник уже повел ее дальше — разошлись они без единого слова. Уже сворачивая за сосну, девочка все-таки вывернулась из-под ладони и еще раз оглянулась — Ваньин почувствовал этот взгляд между лопаток и не стал оборачиваться в ответ.

Кем эти двое приходились главе Шуан Чэнъе, он не знал. Легкое сходство отдельных черт лица позволяло сделать несколько предположений, однако расспрашивать о таком не полагалось.

Вниз он спускался медленно, держась за перила: ноги после четверти шичэня «ничего» держали хуже, чем после целого дня ходьбы. Неприязненный провожатый довел его до арки и там счел долг исполненным. У подножия лестницы по-прежнему ждал Пин. Он сидел на низкой каменной ограде, но при виде Ваньина сразу поднялся и шагнул навстречу. Взгляд быстро прошелся по его лицу, рукам и походке.

— Молодой господин устал.

— Немного.

Пин явно не поверил, однако не стал поправлять. Ваньин с неожиданным удивлением заметил, как при виде знакомого лица внутри что-то отпустило.

Следующие две недели установили новый распорядок.

Су Ли, с которым Ваньин собирался, старался честно. Красиво у него по-прежнему не получалось, зато линии стали ровнее. Через несколько занятий Гуань Жоу признал, что почерк ученика теперь хотя бы можно читать. Су Ли был бесконечно и очень шумно счастлив.

Раз в три дня Ваньин поднимался на верхний ярус. Пин неизменно провожал его до лестницы и ждал внизу, а недовольный служитель Кан Юнъань каждый раз встречал его с таким выражением, словно надеялся, что пациент наконец научится добираться самостоятельно.

Сначала следовал чай из бианьхуа. Кан понемногу увеличивала крепость настоя, наблюдая, как отзываются узел возле даньтяня и повреждённые каналы. Затем начиналась работа с меридианами.

В первый раз её ци едва прошла через один боковой канал. Во второй поток удержался там несколько ударов сердца. Позже Кан сумела провести его дальше, минуя главный разрыв, и вывести к одному из чудесных сосудов.

Продвижение было таким медленным, что в отдельный день его почти невозможно было заметить. Однако к концу второй недели лечения Ваньин уже не обливался холодным потом от первого прикосновения чужой ци, а тяжесть возле даньтяня после сеанса проходила до наступления вечера.

Ло Цзиньсю постепенно заменял сильные снадобья более мягкими. Повязку на ключице сняли, затем позволили обходиться без бинтов на рёбрах. Лодыжка всё ещё болела после лестниц, правая рука быстро уставала, но тело больше не казалось собранием плохо соединённых частей.

Свободные часы Ваньин проводил в библиотеке. Он читал, рисовал, занимался с Су Ли и понемногу привыкал к тому, что ученики садятся рядом без приглашения, приносят ему новости и спорят над его столом о вещах, к которым он не имел никакого отношения.

Чу тоже оживал. Багровые линии в металле горели дольше, голос появлялся почти каждый день, хотя меч по-прежнему утверждал, что разговоры мешают ему восстанавливаться.

Так прошли ещё две недели. К началу четвёртой Ваньин уже мог подняться до павильона Кан Юнъань без остановки на каждой площадке, провести в библиотеке половину дня и вернуться в гостевой двор, не чувствуя, что ноги вот-вот откажут.

Именно тогда к нему явился Гуань Жоу. Вид у наставника был такой, словно его только что повысили до посыльного и он находил в этом куда больше забавного, чем обидного.

— Распоряжение от лекарей, — сообщил он вместо приветствия. — Глава Ло посчитал, что вашему телу пора вспоминать не только то, как ходить.

Ваньин в это время сидел перед низким столиком, заканчивая очередную строку. На пальцах остались пятна туши.

— Нужна разминка, — Гуань Жоу с усмешкой посмотрел на его руки. — С мечом.

Ваньин поймал себя на том, что обрадовался. В груди на мгновение стало легче, пальцы сами разжались на древке кисти. Даже учебный деревянный меч казался обещанием вернуть хотя бы часть того, что он считал потерянным. И лишь следом, как это обычно бывало, пришла очевидная сложность.

Стиль меча рода Цзы был если и не знаком каждому заклинателю, то уж точно достаточно известен. Столичную школу с ее длинными стойками, открытым корпусом и парадными, размашистыми взмахами признал бы любой, кто хоть раз видел учеников Чжаоянь на состязаниях или церемониальных охотах. Даже начальные формы несли на себе отпечаток двора: клинок двигался широко, будто каждое движение должно было быть видно не только противнику, но и зрителям на дальних террасах.

От того, что Ваньин успел краем глаза увидеть на здешних площадках, школа Линъюань отличалась почти во всем. Местные ученики держались ниже, двигались коротко и скупо, не оставляли клинок в воздухе ни на мгновение дольше необходимого. Их техника не предназначалась для того, чтобы выглядеть красиво со стороны — она предназначалась для убийства.

Встать в первую же стойку школы Цзы посреди чужого двора значило расписаться в собственном происхождении быстрее, чем кистью на бумаге.

Стиль Цинсюй тоже не подходил. Ваньину оставалось лишь мысленно повиниться перед памятью матери — мальчишкой, из кожи вон лезшим, чтобы заслужить хотя бы взгляд отца, он учил школу Цзы — только ее, старательнее всех. Повторял стойки до дрожи в ногах, отрабатывал каждый поворот запястья, пока наставники не переставали находить к чему придраться. Материнское наследие казалось тогда чем-то, к чему можно будет вернуться позже. Техники звука она успела ему передать, понемногу, между дворцовыми обязанностями и редкими часами, когда им позволяли остаться наедине. До меча они так и не дошли.

А потом стало поздно.

Гуань Жоу наблюдал за сменой выражений на его лице с растущим интересом. Взгляд лишь ненадолго задержался на пальцах Ваньина, неподвижно сжавших кисть. Затруднение он понял раньше, чем Ваньин успел подобрать для отказа достаточно вежливые слова, но распоряжение есть распоряжение.

— Идем.

Он развернулся и направился вдоль галереи, с полной уверенностью, что за ним последуют. Ваньин отложил кисть и вытер пальцы о влажную ткань. Пин забрал листы, прикрыл тушечницу и хотел было двинуться следом, но Гуань остановил его рукой.

— В этот раз без сопровождения.

Пин поклонился, не решаясь спорить. Ваньин кивнул – для него самого так было лучше.

Гуань Жоу привел его в общий тренировочный зал у дальнего двора. Здание стояло немного в стороне от открытых площадок, за двумя рядами старых сосен, и в этот час оказалось пустым. Длинные створки были закрыты, поэтому внутри сохранялась прохлада. Под потолком тянулись тяжелые балки, а высокие окна пропускали узкие полосы света, в которых медленно кружилась пыль.

— До вечернего колокола этот зал в вашем распоряжении, — сказал Гуань Жоу. — Ученики сейчас на внешних площадках, наставники — вместе с ними. Стойка с учебными мечами там.

Он указал подбородком в дальний угол, где стояли стойки с деревянным оружием: мечи разной длины и веса, шесты, короткие сабли.

— Главное не напрягайтесь слишком сильно — это нужно для вашего выздоровления, а не чтобы уложить вас обратно в медицинское крыло.

— Этот младший понял.

Ваньин посмотрел на него. Гуань Жоу смерил его тем же спокойным взглядом, кивнул и вышел, прикрыв за собой створки, ненадолго остановившись возле косяка.

Что ж. Это все упрощало.

Деревянные мечи стояли в стойке ровным рядом. Некоторые древки отполировались почти до блеска, на других сохранились мелкие зарубки. Ваньин провел пальцами по нескольким рукоятям, проверяя вес. Первый меч оказался слишком тяжелым и тянул поврежденное плечо вниз. Второй был неудобно сбалансирован. Третий лег в ладонь правильно — Ваньин перехватил рукоять. Пальцы сами нашли нужное положение, запястье немного опустилось.

И только тогда Ваньин осознал, до чего соскучился по этому ощущению. Он вышел на середину зала и некоторое время просто стоял, привыкая к весу. Собственная тень легла перед ним длинным неровным пятном.

Вспоминать пришлось недолго. Ваньин поставил ноги в первую стойку.

Тело возразило сразу. Левое плечо не пустило руку достаточно высоко, и верхнюю позицию пришлось слегка изменить. Поврежденная лодыжка не выдерживала привычной длины шага, стопу пришлось переставить ближе. Ребра отозвались болью, едва он попытался довернуть корпус полностью. Даже рукоять в ладони казалась тяжелее, чем должна была.

Первая форма школы Цзы — та самая, которую детям рода ставили раньше, чем учили писать собственное имя, — выходила усеченной, медленной и осторожной. Движения теряли размах. Переходы приходилось разрывать короткими паузами. Там, где прежде один шаг перетекал в следующий, Ваньин останавливался, проверял равновесие и только потом продолжал.

И все же форма оставалась узнаваемой. Клинок поднялся по длинной дуге, замер над плечом и опустился вперед. Он начал заново.

На знакомом приёме, там, где золотое ядро прежде отзывалось коротким дозированным толчком и посылало силу через плечо в клинок, воля потянулась за ци сама. Привычно, слепо — как рука тянулась поймать падающую чашу раньше, чем разум успевал понять, что произошло.

Глубоко внутри что-то дрогнуло. Ваньин оборвал движение на середине — деревянный клинок застыл посреди движения. Несколько мгновений он не двигался, прислушиваясь к собственному телу. Золотое ядро не отозвалось выбросом, но возле трещины возникло короткое, неприятное натяжение.

Он медленно опустил меч. Ладони вспотели. Сердце забилось быстрее, хотя движение было почти ничтожным — Ваньин стоял посреди зала и дышал по счету, как учил Ло Цзиньсю, пока тяжесть возле даньтяня не исчезла полностью.

Потом он вернулся в начальную стойку и начал форму заново — еще медленнее, заранее следя за теми местами, где тело привыкло звать духовную силу. Теперь каждое движение приходилось отделять от ци сознательно, словно распутывать две нити, которые много лет считались одной.

Без силы форма казалась непривычно пустой. Клинок не продолжал движение сам, не становился легче в момент разворота. Все приходилось делать мышцами: удерживать руку, переносить вес, останавливать инерцию. Через несколько связок плечо задрожало, дыхание сбилось, на лбу выступил пот.

В Первом дворце верно выполненная форма была роскошью, которой он не мог себе позволить. В Девяти Преисподних стало не до формы вовсе. И только здесь, в пустом гулком зале, где не было ни наставников, ни брата, ни единого зрителя, кроме собственной тени на светлом полу, Ваньин, впервые за много лет, провёл форму от начала до конца, не уродуя её намеренно.

Последнее движение закончилось прямым выпадом. Деревянный меч замер на уровне груди воображаемого противника. Рука дрожала, дыхание стало тяжелым, боль тянулась от плеча вдоль спины. Ваньин простоял так еще мгновение, затем опустил клинок.

Соскучился он, как выяснилось, не по силе. По силе тоска была отдельная, глухая, к ней он старался не прикасаться — соскучился по весу рукояти в ладони, взмахам, по дыханию, совпавшему с шагом.

Ваньин вернулся к началу зала. Поправил положение стопы, поднял меч и начал упражнение заново.

Примечания от автора:

海阔凭鱼跃，天高任鸟飞
Hǎi kuò píng yú yuè, tiān gāo rèn niǎo fēi
«Море широко — рыбе вольно плескаться, небо высоко — птице вольно лететь».

Обычно эту поговорку понимают как пожелание свободы и простора для способностей: в большом мире каждый может найти место, где раскроется. Но у нее есть и второй смысл: рыбе вовсе не нужно становиться птицей и добираться до неба — ее собственный простор находится в воде. Поговорка восходит к старой чаньской строке и позднее закрепилась именно в таком виде.