Глава 1. Первый принц Чжаоянь

Небесная обитель, располагавшаяся над миром смертных, скрытая естественной границей облаков, и в ясные дни блистала в солнечном свете как изумительный драгоценный камень, вознесенный к нему чьей-то бережной рукой. Башни из белого нефрита и яшмовые чертоги соединялись тонкими мостами, изогнутые крыши были увенчаны желтой черепицей, сверкающей золотом и лазурью. Пышные сады, которым было неведомо увядание и аромат пионов, разливавшийся в воздухе. Поистине искусность мастеров Чжаоянь превзошла само творение Неба, ибо любой, попадавший в дворцы небесной обители первые несколько вдохов стоял с открытым ртом, восхищаясь красотой.

Чжаоянь венчала мир смертных как крона небесного дерева, чьи корни уходили глубоко вниз. За подношения из мира смертных: духовные травы, руды, шкуры, древесину и камень, — бессмертные заклинатели расплачивались формациями, барьерами и подавлением духов. Паломники, желающие совершенствоваться, тянувшиеся к небесной обители, однако, вынуждены были не просто забраться по длинной лестнице вопрошания неба, но и пройти испытания, которые позволили бы ученикам остаться в небесной обители.

Совершенствующиеся отбирали себе учеников внимательно, просеивая песок, отбирая золото, и лишь немногим из поднявшихся до небесных врат разрешалось остаться в небесной обители в качестве ученика, приняв фамилию одного из кланов.

Но даже среди блестящих золотом крыш и превосходных садов находилось место, воспринимаемое не иначе как гнилая пакля. В мире совершенствующихся было много соперничающих друг с другом кланов, ни одному из которых не удавалось склонить чашу равновесия в свою сторону, пока не появился клан Цзы. Во времена, когда он еще не был самым многочисленным и не мог похвастаться древнейшим происхождением, а небесная обитель еще не была вознесена над миром смертных — глава клана вознесся над облаками, открыл небесные врата и возвел первый дворец там, где прежде не мог удержаться никто из совершенствующихся.

Вначале, конечно, основателя Цзы величали лишь Владыкой Небесных врат, однако проходили столетия, старые главы умирали, их наследники рождались уже среди яшмовых чертогов и всё реже вспоминали времена, когда клан Цзы был лишь одним из многих. Так из титула Владыки пропали Небесные врата, потомки Цзы начали называть себя Небесными Императорами, а сам титул стал наследственным.

Небесная обитель была подобна белой яшме, но Первый дворец портил эту безупречность. С титулом, возомнившие себя правителями мира совершенствующихся, принесли в небесную обитель пороки Императорских дворов смертных. Ведь бессмертные заклинатели не так уж сильно отличались по сути своей от обычных людей.

Безусловно, клан Цзы оставался кланом заклинателей, а потому все потомки Цзы с детства занимались совершенствованием, однако помимо этого к титулу прилагались обязанности, подобные земным правителям, только действующие на бессмертных. А жизнь в Первом дворце с тех пор начала подчиняться порядку, который не менялся десятилетиями: церемониальные утренние поклоны, аудиенции, приемы и церемонии. С неторопливостью, присущей совершенствующимся.

Цзы Ваньин просыпался раньше слуг. Бессонница, мучавшая его в детстве, позже превратилась в привычку и поднимала его с постели в час тигра, когда Первый дворец еще спал и никто не пытался следить: ровно ли он держит спину, куда смотрит, кому кланяется и не задержался ли его взгляд на людях дольше положенного. Тишина предрассветного утра принадлежала ему безраздельно, как то немногое, что в Первом дворце вообще могло принадлежать первому принцу.

Достопочтенный читатель может сказать, что раз уж он первый принц, то ему по статусу рождения полагается не какой то шичэнь тишины, а богатства клана Цзы — и это было бы справедливо, будь первый принц сыном Императрицы.

Хуангуйфэй Шэнь, досточтимая императорская супруга, происходила из клана Цинсюй и перешла в клан Цзы не как простая наложница. Ее брак был условием оказания поддержки от клана, когда Первый дворец более всего в этом нуждался, а заодно способом держать бессмертные кланы в узде. Высокое положение совершенно не было гарантией любви Императора, который, вопреки обыкновению, предпочел бы и вовсе не посещать цветник, отдавая свое предпочтение одной лишь Императрице.

Но условия договора не оставляли ему выбора, и чтобы брак был признан и двор не нашел повода упрекнуть его, Император возлег с хуангуйфэй. Всякий ребенок, рожденный ею от императора, должен был быть признан его потомком и внесен в нефритовые родовые книги — и Император надеялся что плодом любви хуангуйфэй станет девочка, которая могла бы укрепить союз между Цзы и другими бессмертными кланами, тем более что Императрица тоже понесла дитя, чуть раньше досточтимой супруги.

Но госпожа Шэнь родила мальчика, еще и на два месяца раньше срока.

Император пришел в ярость. Скрыть рождение ребенка в присутствии посланников Цинсюй не получилось и имя мальчика пришлось внести в родовые книги прежде, чем императрица родила своего сына. Так Цзы, с неблагополучным именем Ваньин, стал первым принцем.

На радость Императора и Императрицы Цзы Ань появился вовремя, под звон колоколов и среди алых лент, развешанных еще до его рождения. Он был сыном главной супруги, ребенком, которому император собирался однажды передать власть в Первом дворце. А первый принц, оставленный с хуангуйфэй, по размышлениям Цзы мог бы стать удобным орудием в руках всех недовольных при дворе.

Положение хуангуйфэй не помогло Цзы Ваньину, а когда клан Цинсюй начал терять свое влияние — госпожа Шэнь и вовсе лишилась своего ранга, а его собственное существование и вовсе стало неудобной ошибкой, которую двор предпочел не замечать.

В детстве Цзы Ваньин долго не понимал, почему с ним обращаются иначе. Перед глазами был пример любимого Императором и Императрицей Цзы Аня, который мог получить любую вещь в Первом дворце, какую только мог пожелать, даже если вещь принадлежала кому-то другому. Так Цзы Ваньин постепенно лишался подношений и подарков, которые по старой памяти посылал ему клан матери, а со временем и сам стал игрушкой для развлечений своего брата.

Цзы Ваньин верил в детстве, что если быть старательным и учтивым, то он сможет заслужить любовь отца. Он старался учиться быстрее, не перебивал наставников, не жаловался на еду, запоминал имена всех людей, которые подходили поприветствовать первого принца, кланялся старшим родственникам Цзы чуть ниже, чем того требовали дворцовые правила. Первый принц мог просидеть неподвижно многочасовую церемонию, не позволяя себе поморщиться даже когда затекали ноги, и ни разу не заплакал при лекарях, сколько бы игл они ни вводили.

Конечно, госпожа Шэнь, любила своего сына, несмотря на обстоятельства. После занятий у дворцовых наставников маленький Ваньин прибегал к матушке и та учила его музыке и рассказывала про техники звука, передававшиеся в клане Цинсюй. Когда Первый дворец стихал, готовясь отойти ко сну, она сажала сына рядом со своим старым гуцинем и тихо наигрывала мелодии, позволяя Цзы Ваньину неуверенно повторять за ней. «Не дави на струну, — говорила она, поправляя его пальцы прохладными ладонями. — Она и так знает, что ты сильнее». Ваньин не до конца понимал, что говорила ему мать, но радостно улыбался лишь от того, что матушка была рядом.

Недовольство Императора и стремительное падение клана Цинсюй со временем превратили цветущую девушку в чахнущий цветок. Шэнь выбрала уединение интригам Императорского двора, не пытаясь бороться за влияние и это задело Ваньина больше, чем казалось сначала.

В какой-то момент один из наставников первого принца колко бросил ему, что сын Императора должен почитать Императрицу поболее родной матери, и именно из-за поведения Ваньина холодное отношение Императрицы не меняется. Цзы Ваньин воспринял колкость как руководство к действию, пытаясь высказать Мухоу свое уважение как умел — пытался учится еще лучше и обслуживать Императрицу как то подобает сыну, не понимая что смешки вызваны его неумелыми попытками выслужиться. Старался еще больше, и ему казалось что все стало налаживаться, когда Императрица прикрыв губы рукавом и мягко, как ему казалось, улыбаясь — позволила первому принцу добавить музыку и каллиграфию в список его занятий.

Цзы Ваньин окрыленный от перспектив приналег на уроки, иногда забывая, что музыку ему изначально показывал совсем другой человек, в круговерти занятий времени на то, чтобы отдохнуть не хватало и Цзы стал реже отвлекаться от дворцовых наставников. А потом ему сообщили о смерти наложницы.

Шестилетний Цзы Ваньин не сразу понял, что незнакомая служанка, впихнувшая ему в руки траурные одежды, имела в виду его матушку. Он видел, ее, казалось еще неделю назад, когда забежав, изнеможенный после очередного учебного поединка, позволил матери заплести его волосы в узел, как оказалось, в последний раз. Он вспомнил, что матушка предлагала ему взять свой гуцинь, но Цзы Ваньин тогда лишь отмахнулся, тем более что на занятиях ему давали инструмент куда как более новый и красивый.

Наследнику положено было вести себя подобающе и Цзы Ваньин не до конца осознающий потерю стоял на поминальной церемонии, держа в руках палочки благовоний, стараясь сделать такое же отстраненное лицо, как находящийся там же Император. Цзы Ань толкнул его тогда легонько, так чтобы никто не заметил, и фыркнул на ухо, что теперь у Цзы Ваньина нет матери. Вечером как обычно забежав в крыло, где раньше жила госпожа Шэнь он обнаружил только накрытую тканью мебель и кислый запах каких то трав, которые жгли служанки, чтобы "вытравить заразу". На следующий день маленький Ваньин не смог сдержать слез.

Его вывели из зала за руку, распорядительница церемоний отчитала его в коридоре, похлопав по мокрым щекам. «Сыну императора, — говорила она с явным раздражением, пока Цзы Ваньин размазывал слезы по лицу, — вне зависимости от степени личной утраты, полагается самообладание, приличествующее его положению. Слезы на людях роняют тень на весь дворец; горе — это то, что переживают наедине, а не то, чем размахивают перед гостями».

Цзы Ваньину было шесть и он смог понять лишь то, что плакать нельзя. И что за эту ошибку накажут снова, если она вдруг повторится.

Смирение пришло тоже не сразу — он бежал к покоям госпожи Шэнь при каждом удобном случае, забывая зачем, и вспоминал о случившимся только у дверей, которые теперь были заперты постоянно. Несколько раз садился на пол в коридоре и сидел так, пока кто-нибудь не поднимал его за плечо и не уводил, не говоря ни слова.

Уже повзрослев Цзы Ваньин понял, что в последние годы жизни мать почти не покидала своих покоев. Отчасти по собственному выбору, птица которая должна была летать была заперта в золотой холодной клетке и зачахла там от недостатка воздуха. Клан Цинсюй, которого Цзы выпили досуха, прекратил свое существование за пару месяцев до смерти матери. Лекаря, годами наблюдавшего госпожу Шэнь, после смерти перевели из дворца, а всех служанок продали.

Старый гуцинь исчез вместе со всем остальным. Цзы Ваньин нашел его спустя какое-то время в кладовой — среди сломанных ширм, выцветших занавесей и прочего хлама, приготовленного на сожжение. Он унес инструмент к себе и сказал об этом лишь однажды, когда попросил совета по настройке у наставника музыки. Наставник видимо не счет это знание важным, поэтому старый гуцинь вплоть до его падения оставался у Ваньина.

Иногда он играл мелодии, которым научила его мать, потому что только во время игры просыпались воспоминания о годах, проведенных с ней. Но даже так, лицо бывшей наложницы Императора достаточно быстро стерлось из его памяти.

Однажды посланник Южных гор услышал, как юный Цзы Ваньин играет на гуцине в отдаленной галерее Первого дворца, и вечером, во время приема, заговорил об этом перед императором. Цзы Ваньин, стоящий позади отцовского кресла, и не сразу понял, что речь идет о нем: никто прежде не хвалил его при императоре, наставники, как бы он не старался, в лучшем случае признавали задание выполненным. Этот же человек обернулся и улыбнулся ему так, будто он действительно сделал что-то хорошее. Отец, внимательно выслушавший посла, и правда, посмотрел на сына — и Цзы Ваньину этого хватило, чтобы в груди стало горячо и щеки загорелись. Ему захотелось одновременно спрятаться в рукавах и остаться под этим взглядом как можно дольше.

В тот вечер император велел ему сыграть на следующем приеме, и Цзы Ваньин почти не спал от волнения. Утром он сам выбрал светлое одеяние с вышитыми по краю рукавов облаками, несколько раз перекладывал волосы, стараясь уложить прическу как можно более опрятно, и долго протирал старый мамин гуцинь мягкой тканью. Он решил сыграть именно на нем, ведь именно на нем его услышали и похвала игре дошла до самого Императора.

Цзы Ваньин очень нервничал, выходя в центр залы. Старый гуцинь моментально оказался под взглядом внимательных глаз, и Цзы Ваньин смутился от того, что не догадался принести более новый инструмент, но все же решил взять себя в руки. Мелодию, которая полилась из под его пальцев, когда то показывала ему мать — и посланник Южных гор, похваливший его ранее слушал ее с закрытыми глазами, слегка улыбаясь. Цзы Ваньин постарался завершить свое выступление как можно более изящно, вспоминая как мать обращалась с длинными рукавами своего одеяния, и ему казалось что все прошло идеально, ведь даже переговаривавшиеся между собой старейшины обратили на него свое внимание. На несколько мгновений — он был счастлив. Казалось, вот сейчас Император кивнет, и этого будет достаточно.

Император действительно кивнул. Но это было единственным знаком внимания, который Цзы Ваньин получил от него за весь вечер. Его просили сыграть еще несколько раз, но по залу иногда раздавались смешки, Ваньин путался в струнах и делал ошибки, из-за чего смешки становились только громче. Тем не менее первый принц старался сохранять достоинство. Когда он сделал паузу, чтобы немного отдохнуть, один из родственников императрицы окинул его веселящимся взглядом и зашептал соседу на ухо, из чего Ваньин расслышал только: «...видно... наложницы, ... дом песен...».

Первого принца как будто окатили холодной водой. Он убрал руки от гуциня, сложив их на коленях и часто задышал, стремясь прогнать липкое ощущение. После этого Цзы Ваньин нет-нет да и замечал, как во время исполнения, люди в зале улыбаются и осматривают его с ног до головы липкими взглядами. Только Император, чьего внимания более всего желал Цзы Ваньин, не смотрел. Он был полностью поглощен диалогом со старейшинами и посланником, который быстро растерял свой интерес к первому принцу.

В тот вечер Цзы Ваньин сыграл все песни, которые мог вспомнить, но получил от этого лишь чувство, как будто его облили какой-то патокой и вечером долго тер себе плечи, стремясь отмыться от этого ощущения.

Наутро его вызвали в учебный зал, где на низком столе лежал разбитый гуцинь Цзы Аня, на котором тот прежде занимался с наставником, а рядом со столом стоял младший брат.

— Он, — Цзы Ань показал на него пальцем, — завидовал. Вчера все хвалили его игру — наверное, решил, что мой инструмент ему больше подходит.

— Я... — начал он и запнулся, поймав взгляд брата — не злой, а предвкушающий, будто брат ждал именно этой заминки. — Этот принц не прикасался к инструменту.

Дворцовый наставник прежде учивший его музыке нахмурился и велел протянуть руки, будто разбирательство было давно закончено еще до его прихода. Ваньин понял, что ни один из ответов не был бы правильным в этой ситуации.

Его били тонкой бамбуковой линейкой по ладоням, пока кровь не выступила на них. После первых ударов Цзы Ваньин еще пытался держать руки неподвижно; после десятого начал отдергивать пальцы и каждый раз заставлял себя вернуть их на место, пока наставник терпеливо ждал. «Я не брал его, — повторял он, слишком оглушенный болью. — Я не входил туда». После двадцати ударов стало ясно, что ответ никого не интересует. К концу наказания ладони болели и слезы текли сами, но Цзы Ваньин молчал, прикусив щеку изнутри до крови.

Цзы Ань тогда сказал, что раз его инструмент сломан — он заберет инструмент, на котором вчера играл Ваньин. Ваньин тогда обшарил все свои покои, еле найдя щель за шкафом, позволившую ему завернуть гуцинь в одеяло и спрятать там. Слуги по приказу Цзы Аня перевернули покои вверх дном, но инструмент так и не нашли, а потом Цзы Ань просто забыл об этом своем желании.

Первый принц выдохнул, но гуцинь матери теперь всегда оставался только в пределах его собственных комнат. На публику Цзы Ваньин больше не играл.

При дворе первого принца считали удобной мишенью. Через него дети важных кланов доказывали преданность Цзы Аню; молодые чиновники учились угадывать настроение будущего наследника; слуги проверяли, насколько далеко можно зайти, если жертва никому не пожалуется. Ему подавали холодный чай, прятали церемониальное одеяние перед утренними поклонами, переставляли время занятий и наказывали за опоздание. Его письма исчезали. Подарки от дальней родни не доходили до покоев. В еду подмешивали горькие травы и наблюдали, заметит ли он. Все эти вещи были слишком мелкими, чтобы на них жаловаться, и достаточно частыми, чтобы он никогда не забывал своего места.

Казалось, зачем мучать человека, у которого и без того — ничего особо нет, но почему то каждое его унижение доставляло младшему брату изрядное удовольствие. Их соперничество началось с самого детства: с раннего детства принцев учили и тренировали вместе, ставили друг напротив друга на экзаменах, сравнивали после каждого урока. Пока мать была жива, Цзы Ваньин старался изо всех сил — и почти всё давалось ему с обидной лёгкостью. Он запоминал новые формы меча после нескольких повторений, с первого взгляда разбирал печати, которые Цзы Ань часами перерисовывал с наставником, и редко ошибался в ответах, даже если читал свиток лишь однажды.

Сам Ваньин не считал это чем-то особенным. Ему казалось, что достаточно быть внимательным и стараться — и тогда отец однажды непременно заметит.

Тот заметил. Во время одного из экзаменов Цзы Ань в третий раз сбился, выполняя один и тот же прием. Император долго смотрел на остановившегося посреди помоста сына, а затем указал на Ваньина, уже завершившего задание.

— Твой старший брат понял это с первого объяснения. Неужели наследник клана Цзы должен уступать ему в столь простом деле?

Это была едва ли не первая похвала, которую Ваньин услышал от отца. Он запомнил каждое слово и ещё долго после урока не мог унять глупое тепло в груди. Цзы Ань запомнил их тоже.

Он стоял, опустив голову, и молчал, однако, когда наставники отвернулись, посмотрел на брата так, будто именно Ваньин намеренно выставил его на посмешище. В тот же вечер у Ваньина исчезли записи с домашними заданиями, а через несколько дней Цзы Ань обвинил его в том, что тот хвастался перед учениками собственным превосходством.

Быть может, именно то краткое разочарование, мелькнувшее на лице отца, Цзы Ань так и не сумел простить старшему брату. С тех пор любой успех Ваньина воспринимался им как вызов, любая похвала — как нечто украденное, а всякое сравнение почти неизменно заканчивалось новым способом напомнить, кто из них действительно станет наследником.

Наставники с тех пор учили его безупречно, но совершенно равнодушно, никогда не спрашивая, что ему интересно, и никогда не радуясь его успехам, — и Цзы Ваньин со временем стал стараться меньше. Потом еще меньше. Хороший ответ злил Цзы Аня и ему доставалось от слуг, намеревающихся выслужиться, а плохой — давал уже наставникам повод для наказания. С тех пор Ваньин внимательно следил за собственными ответами, чтобы не сойти за глупца, но и не вызывать повышенное внимание.

Цзы Ваньин иногда пытался искать защиты у отца — и в последний раз решился на это в восемь лет, когда во время занятий на тренировочном помосте Цзы Ань, проигрывая, толкнул его обеими руками. Помост был невысоким, но Цзы Ваньин упал неудачно, лодыжка подвернулась с сухим хрустом, а брат, глядя на его страдальческое лицо, засмеялся. Три дня он не мог наступить на левую ногу — лекаря к нему не прислали, — и тогда сам проковылял через полдворца, держась за стены, морщась от каждого движения и прикусывая губы и щеку, чтобы не заплакать. Отец, когда его наконец впустили в кабинет для аудиенций, даже не поднял головы от свитков.

— Что случилось?

Цзы Ваньин рассказал, стараясь говорить спокойно, хотя голос все равно сорвался под конец: он был ребенком, нога болела, и ему казалось, что стоит отцу увидеть, как сильно она распухла, — и он хотя бы позовет лекаря.

Император перевернул страницу.

— Ты старший брат.

Цзы Ваньин замолчал, не понимая, какое отношение это имеет к его ноге.

— Если ты видел, что Ань-эр начинает сердиться, следовало уступить ему раньше, — продолжил отец. — Разве наставники не учили тебя сдержанности? Победа, которой ты унижаешь младшего, не делает тебе чести.

— Я его не унижал.

Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Отец наконец поднял взгляд.

— Значит, ты пришёл спорить?

Цзы Ваньин опустил голову.

— Нет, отец.

— Если ты позволил брату столкнуть себя с помоста, винить следует прежде всего твою беспечность.

— Да, отец.

— Иди.

Цзы Ваньин выпрямился, аккуратно сложил руки в прощальном жесте, поклонился и вышел. Нога болеть не перестала и завернув за угол, он позволил себе прислониться плечом к стене и молча проронить пару слезинок, быстро вытерев их рукавом. Лекаря потом все же прислали — через два дня, когда кость уже начала срастаться неправильно, и ее пришлось ломать заново.

Цзы Ань и в самом деле был одарён. Быстрый, сильный, обладавший редким боевым чутьём, он почти не задумывался над движениями, которые другим приходилось заучивать месяцами. Уже в десять лет он владел мечом лучше большинства сверстников, а духовные звери подчинялись ему так охотно, будто это было естественным порядком вещей. Наставники не уставали хвалить его вслух, с явным удовольствием. Каждую его удачу преподносили как доказательство того, что Небо не ошиблось, отдав предпочтение сыну императрицы.

Цзы Ваньин в свою очередь начал ошибаться. Меньше сил и времени уделял обучению, заучивая базовые формы и намеренно ошибаясь в них. Позволял брату себя побеждать, позволял наставникам цокать и поджимать губы от неправильных ответов. Все это — было безопаснее. Все это — было проще, чем в очередной раз становиться мишенью для издевательств.

Только на каллиграфии и музыке Ваньин продолжал стараться — они не угрожали положению наследника. Их можно было терпеть, иногда даже хвалить перед гостями — как изящные достоинства принца, которому всё равно не предстояло править.

Со временем разрыв между принцами стал настолько очевиден, что почти весь двор списал Цзы Ваньина со счетов. Разница чувствовалась в мелочах: Цзы Аню доставались лучшие кони с императорских конюшен; Цзы Ваньину — те, что оставались. На совместных занятиях учителя фехтования первым вызывали для показательного боя Цзы Аня, а до Цзы Ваньина доходило, только если оставалось время, — которого обычно не оставалось. Когда Цзы Ань в двенадцать лет впервые самостоятельно подчинил низшего демона, весь двор праздновал три дня; собственные успехи Цзы Ваньин предпочитал прятать от всего двора так же, как прятал гуцинь.

Можно было бы предположить, что при таком очевидном перевесе Цзы Ань смог наконец почувствовать себя спокойно. Но выходило ровно наоборот. Разное отношение двора ничего не меняло по существу, титул и так принадлежал ему — но само существование Цзы Ваньина, казалось, царапало Цзы Аня сильнее, чем сумели бы любые его собственные недостатки. Ему мало было стать лучшим. Ему нужно было быть единственным в глазах всех окружающих, а старший брат, даже если и стал только тенью самого себя, умудрялся портить Цзы Аню то, что должно было стать безусловной, ничем не омраченной победой.

Однажды Цзы Ваньин все же ошибся. На закрытом экзамене по боевым искусствам, куда допускали только самих принцев и наставников и без посторонних, учитель фехтования предложил братьям сойтись в учебном поединке до трех касаний. Силой тягаться с Цзы Анем Ваньин не мог. Младший брат был быстрее, крепче стоял на ногах и вкладывал в каждый удар столько ярости, будто даже учебный бой должен был закончиться чьей-то смертью. Однако Ваньин годами наблюдал за его занятиями со стороны и знал его движения едва ли не лучше собственных и прекрасно видел, как после одного и того же приема Цзы Ань на мгновение открывает левый бок. В тот день он почему-то не успел остановить себя.

Первое касание он получил намеренно. Второе отдал после короткого обмена ударами. Когда Цзы Ань, уверенный в победе, снова пошёл вперёд привычным набором приемов, тело Ваньина сработало раньше мысли и Цзы Ань получил лёгкий удар деревянным клинком под рёбра.

Учитель фехтования долго смотрел на них, а затем скупо произнёс:

— Первый принц, оказывается, всё это время внимательно следил за уроками.

Похвалы в его голосе почти не было. Скорее удивление, смешанное с неудовольствием. Победу не внесли ни в один доклад. О ней не говорили за пределами тренировочного зала, а после того случая учитель стал реже назначать братьям совместные поединки. Тем же вечером Цзы Ань нашёл Ваньина в пустом переходе между учебными павильонами и ударил. Сначала в живот, чтобы Ваньин согнулся, затем по лицу. Удары сыпались на него методично, без спешки, как будто забивают непослушное животное. Ваньин понимал за что, но в своей бессильной злости впервые попытался ответить — перехватил запястье брата и толкнул его достаточно сильно, чтобы тот отступил на шаг.

На одно краткое мгновение на лице Цзы Аня мелькнул настоящий испуг и Ваньин на мгновение отвлекся.

К отцу его привели уже с разбитой губой и синяком через половину лица. Цзы Ань пожаловался первым и успел изложить случившееся так, как было выгодно ему: старший брат якобы напал без причины, не смирившись с поражением

Наказание, которое за этим последовало, оказалось тяжелее всего, что случалось с ним прежде: о нем Цзы Ваньин впоследствии предпочитал не вспоминать в подробностях даже наедине с собой. Объясняя причину, отец был предельно ясен: будущий наследник неприкосновенен, и поднять на него руку — пусть даже защищаясь — значило посягнуть на порядок, который важнее любой личной обиды.

После этого Ваньин никогда не пытался побеждать. Он научился убедительно проигрывать, давал себя избить, и не пытался ответить следом.

С возрастом это превратилось почти в закон: чем громче хвалили младшего принца, тем изощрённее становилось унижение, которое вскоре доставалось старшему, — будто Цзы Аню было недостаточно всеобщего признания. Ему требовалось снова и снова доказывать, что разница между ними существует не только из-за отношения Императора.

Когда южный клан преподнес Цзы Аню в дар редкий духовный меч — подарок, призванный подчеркнуть его статус будущего наследника, — Цзы Ваньина в тот же вечер, без единого свидетеля, вызвали в покои брата «поздравить лично». Он простоял на коленях перед новым клинком, пока в курильнице не сменили благовоние, повторяя формулы уважения к оружию, которое не выбирал и никогда не коснется, пока Цзы Ань, развалившись напротив, поправлял его интонацию — находя все новые поводы заставить начать заново. Младший брат вообще любил видеть его на коленях и со временем Ваньин привык и к этому. Человек способен привыкнуть почти ко всему, если сопротивление обходится дороже.

Он попробовал исправить то, что, как ему казалось, еще можно было исправить. Попросил аудиенцию и отец принял его, даже несмотря на то, что часто его прошения оставались без ответа. Цзы Ваньин сказал, что готов при свидетелях раз и навсегда отказаться от любых притязаний — признать Цзы Аня единственным наследником, чтобы больше никто и никогда не ставил это под сомнение. Готов был уехать из столицы на самую дальнюю границу и принять там любую должность, лишь бы двору больше не приходилось возвращаться к вопросу о наследовании. Он хотел хоть так отплатить за годы, которые на него потратили. А если для этого требовалось оказаться подальше от дворца, тем лучше: та часть его, в которой он не признавался даже себе, знала, что для него самого это было не столько жертвой, сколько побегом. Ему казалось, что вот это — решение. Что он может остаться частью семьи и приносить ей пользу, не будучи при этом никому помехой.

Отец долго молчал, разглядывая его так, будто впервые увидел в собственном сыне что-то неожиданное.

— На границу, значит, — сказал он наконец, и в голосе прозвучало нечто более тяжелое, чем гнев. — Ты хоть понимаешь, что произойдет, когда первый принц покинет Чжаоянь?

Он посмотрел на сына так, будто тот одним этим предложением уже доказал собственную неблагонадежность.

Цзы Ваньин молчал.

— Пусть Цинсюй прекратил свое существование, но остатки клана все равно объявят, что я выслал сына госпожи Шэнь вопреки договору. Другие кланы решат, что это шанс пошатнуть трон и через месяц возле тебя появятся советники, которых ты не звал. Через год кто-нибудь предложит тебе свою дочь, войско и знамя с твоим именем.

— Я откажусь.

— Твое согласие никого не заинтересует.

Император отложил свиток и наконец посмотрел на него.

— Ты рассуждаешь так, словно можешь сам решить, быть тебе первым принцем или нет. Это имя записано в храме предков. Его нельзя снять, как наскучившее одеяние. К тому же ты, кажется, забыл, что ничего из того, чем сейчас так щедро распоряжаешься, тебе не принадлежит. Тебя кормили, одевали, учили лучшие наставники двора все эти годы — не для того, чтобы ты вдруг решил сбежать из дворца. Пока ты жив, тобой можно воспользоваться. Поэтому твое место здесь, где я вижу тебя и тех, кто к тебе приближается.

Он снова развернул свиток.

— Живи тихо. Не давай двору причин вспоминать, что ты родился первым. Это все, чего от тебя требуется.

Цзы Ваньину не нашлось, что ответить.

Только тогда он окончательно понял: открыто избавиться от него было нельзя, но и отпускать его никто не собирался. Смерть или исчезновение сына госпожи Шэнь вызвало бы вопросы других бессмертных кланов. Живой же первый принц, запертый во дворце и лишённый сторонников, был одновременно заложником, предостережением и удобным доказательством милосердия императора.

Из вещей, принадлежавших матери, ему, помимо спрятанного гуциня, досталась одна — маленькая нефритовая шпилька, которую он носил во внутреннем кармане и никогда не показывал. Раз в год, в годовщину смерти госпожи Шэнь, ему дозволялось — именно дозволялось, особым разрешением управляющего храмом, — постоять у ее поминальной таблички, ровно столько, сколько горела короткая свеча. Табличка стояла в самом дальнем ряду, среди наложниц и дальней родни. Цзы Ваньин никогда не жаловался и на это. Приходил до рассвета, становился на колени и мысленно — потому что слуги всегда были рядом — рассказывал матери о прошедшем годе. Он почти не помнил, какой она была, но она любила музыку, которую вложила и в него самого. Иногда ему казалось, что тоскует он меньше по самой матери, чем по одной простой мысли, что где-то существовал человек, способный его любить. Однажды он спросил старую служанку, похож ли он на госпожу Шэнь, женщина побледнела и сказала, что не помнит ее лица. На следующий день ее перевели из дворца.

Только тетушка Лю, убиравшая его покои, была едва ли не единственной, кто иногда позволял себе больше положенного. Одной зимой, застав его у окна без теплой накидки — ту, что полагалась по сезону, слуги «забыли» принести уже третий раз за месяц, — она молча сняла собственную старую шаль и укутала ему плечи. Шаль пахла дымом, сушеными травами и чем-то домашним, чему Цзы Ваньин не знал названия, прикосновение оказалось таким осторожным, что на мгновение стало больнее холода. «Ваше высочество заболеет», — тихо сказала она. Он хотел ответить, что это никого не обеспокоит, но вместо этого произнес: «Спасибо».

Записка, пришедшая этим утром — сложенный вдвое листок с личной печатью брата, всего три иероглифа: «Встретимся в беседке», — заставила его насторожиться. Формально он мог отказаться; на деле отказ означал новый слух, который к вечеру облетел бы весь двор — как первый принц возомнил себя выше будущего наследника, — а брат все равно добился бы встречи, только в другом месте и в худшем настроении. Цзы Ваньин понимал это. И все же за привычной настороженностью шевельнулось кое-что еще: маленькое, глупое чувство, которое он давно перестал уважать в себе, но так и не сумел вытравить до конца. Надежда.

Через три дня храм предков должен был утвердить Цзы Аня наследником. Официальный указ еще не огласили, но в Первом дворце уже меняли печати, развешивали новые занавеси и составляли списки приглашенных кланов. Для Цзы Ваньина церемония ничего не меняла: он давно не рассчитывал ни на власть, ни на место рядом с ней.

Может, в этот раз это будет просто вино и разговор? Вдруг двадцати трех лет оказалось достаточно, чтобы они перестали быть двумя детьми, одному из которых позволялось все, а другому оставалось только терпеть. Он возненавидел себя за эту мысль быстрее, чем она успела оформиться — и все равно оделся чуть тщательнее обычного. Выбрал темно-синее одеяние без вышивки — достаточно хорошее для встречи с принцем, но не настолько нарядное, чтобы в нем увидели попытку привлечь внимание. Сам поправил волосы и некоторое время простоял перед бронзовым зеркалом, убеждая себя, что делает это лишь из уважения к церемониалу.

Они встретились в беседке над облачным морем — одном из самых красивых мест Чжаоянь. Резная крыша беседки держалась на тонких красных колоннах, вокруг пруда цвели белые лотосы, а за перилами расстилались облака, скрывавшие нижние горы. Вода в пруду была настолько прозрачной, что под поверхностью виднелись золотые карпы. Один из них время от времени поднимался к плавающим лепесткам и хватал воздух круглым беззвучным ртом — снова и снова тянулся к тому, чем не мог дышать, — и Цзы Ваньин смотрел именно на него, находя в этой бессмысленной настойчивости что-то унизительно знакомое.

Цзы Ань улыбался той самой улыбкой, которую Ваньин слишком хорошо знал: чем беззаботнее выглядел брат, тем хуже заканчивалась встреча.

— Ты пришел, — сказал он.

— Ваше высочество хотели видеть меня.

Цзы Ань мог позволить себе говорить с братом неформально, но первый принц такой вольности был лишен. Его нарочитая вежливость неизменно доставляла второму принцу удовольствие.

— Я не был уверен, что ты согласишься.

Цзы Ваньин опустился напротив.

— Разве этот брат хоть раз отказывался?

На мгновение в глазах Цзы Аня мелькнуло веселье.

На столе стояли две чаши и запечатанный кувшин. Слуг рядом не было — даже евнухи, обычно следовавшие за вторым принцем по пятам, остались за дальней аркой, откуда беседку скрывали резные ширмы и цветущие ветви. Цзы Ваньин заметил это сразу, но остался сидеть. Встречи с братом редко заканчивались просто. Такая улыбка обычно предвещала очередную порцию унижений, но обычно ничего смертельного. Двор любил растягивать удовольствие.

Брат сам сорвал печать с кувшина, разлил вино и протянул брату чашу. Цзы Ваньин послушно ее взял.

— За то, что скоро каждый из нас займет предназначенное ему место.

Цзы Ань первым отпил из своей чаши.

На внутренней стороне фарфора была нарисована ветка сливы. Красные цветы прятались под прозрачным вином и слегка искажались, когда Цзы Ваньин подносил чашу к губам. Один лепесток, ближе к краю, странно блестел — будто его покрыли свежим лаком. Ваньин заметил блеск. Цзы Ань и прежде добавлял ему в питье травы — болезненные, унизительные, но не смертельные. Ваньин всегда допивал то, что ему наливали. Отказ ничего бы не изменил. К вечеру весь двор обсуждал бы, как первый принц оскорбил наследника, не пожелав выпить за его благополучие.

Вино оказалось на удивление приятным: сладковатым, с легкой терпкостью молодых слив. Только сладость была чуть гуще, чем следовало, и на языке остался слабый металлический привкус.

Фарфор коснулся столешницы. Через несколько мгновений под ребрами разлился холод — плотный и тяжелый, будто вместо вина Цзы Ваньин проглотил гладкий речной камень. Холод опустился в живот, растекся по груди и плечам, кончики пальцев онемели. Цзы Ваньин медленно выдохнул. Ему нужно было лишь не показать страха и дождаться, пока брат перейдет к следующей части развлечения.

Снаружи по-прежнему цвели белые лотосы. Солнце грело перила беседки, дерево стола под ладонью оставалось удивительно теплым.

Ваньин потянулся сознанием к золотому ядру. Он сформировал его много лет назад, собрав, очистив и многократно проведя духовную ци по внутреннему кругу, пока в нижнем даньтяне не возник устойчивый центр, связавший хранилище силы с меридианами. С тех пор золотое ядро накапливало и очищало поступающую ци, дозировало её выход и поддерживало внутреннюю циркуляцию, питая техники, укрепляя тело и позволяя призывать меч одним движением воли.

Обычно Ваньину хватало одной мысли, чтобы почувствовать, как ци отзывается внутри и приходит в движение.

Но в этот раз ядро оставалось на месте, но было тяжелым, холодным, неподвижным.

Он моргнул, пытаясь понять, что сделал не так и попробовал снова.

Ничего.

Совсем. Липкий пот выступил на его спине против его воли. Он давно привык к разным унижением, но...

Ветер пускал рябь по поверхности пруда, гоняя по воде опавшие лепестки, а золотой карп — тот самый, что все утро тянулся к воздуху, которым не мог дышать, — снова показался, будто рассчитывал на крошки.

С чужим совершенствованием не забавлялись даже те, кому при дворе прощали почти всё. Неверно направленная ци могла разорвать меридианы, повредить золотое ядро или вызвать отклонение ци, после которого заклинатель уже не возвращался к прежнему состоянию.

Даже Цзы Ань прежде не вмешивался в его внутреннюю циркуляцию. Однажды, ещё в детстве, он ударил собственной ци навстречу потоку Ваньина и вызвал обратный ток, едва не убив брата прямо на глазах у наставника.

Ядро пульсировало глухими толчками, но ци упиралась в плотные узлы, стянувшие главные каналы, и возвращалась обратно болью.

Цзы Ваньин выдохнул, стараясь незаметно разработать пальцы и прогнать холод. Ничего страшного. Значит, сегодня Цзы Ань решил переступить и эту границу. Вряд ли этот яд его убьет.

Он попробовал снова собрать ци, но в груди вспыхнула боль, от которой на мгновение потемнело в глазах. Холод растекся внутри, парализуя возможность призвать меч, удержаться в воздухе или хотя бы защититься.

Цзы Ваньин посмотрел на чашу. Красный лепесток блестел на фарфоре. Яд был не в кувшине. Его нанесли на внутренний край чаши, чтобы Цзы Ань мог пить то же вино без всякого риска. Очень предусмотрительно.

Цзы Ань больше не улыбался. Он сидел, подперев двумя пальцами подбородок, и смотрел на брата спокойно, почти скучающе — так наблюдают за неприятной работой, которую давно следовало закончить.

— Что Ваше Высочество добавили?

Голос прозвучал тише, чем ему хотелось. Сердце Цзы Ваньина заколотилось где-то в горле, тяжело и невпопад, будто пыталось убежать раньше остального тела. Дыхание участилось само собой, мелкое и бесполезное — грудь поднималась и опускалась, но воздуха не хватало, словно яд забрал не только ци, но и часть легких.

Цзы Ань не ответил. Лишь прищурился, внимательно наблюдая за братом. Цзы Ваньин попытался подняться. Колено ударилось о нижнюю часть стола, одна из чаш опрокинулась, вино растеклось по светлому дереву.

Первый принц ухватился за край стола. Пальцы почти не чувствовали дерева. Ядро пульсировало глухими толчками, но ци застревала у первых же печатей и возвращалась обратно болью. Ладони, до того просто немевшие от холода, вдруг сделались липкими от пота — тело помнило страх лучше, чем разум успевал его осознать.

— Отец... не одобрит, — с трудом выговорил он, позволив себе исподлобья посмотреть на брата.

Отец мог не любить его. Мог позволять унижения, закрывать глаза на побои, наказывать за чужие проступки. Но убийство первого принца было слишком опасно даже для Цзы Аня. Цзы Ваньин смотрел на брата и ждал, что тот усмехнется, назовет его трусом, велит людям войти и продолжит привычную игру.

Цзы Ань слегка наклонил голову.

— Если узнает.

В его голосе прозвучала насмешка.

— Слуги видели, что этот принц пришел.

— Они видели, как ты вошел в сад. А после ты ушел, отсюда ведут три дороги. Куда — разве первый принц обязан докладывать каждому евнуху?

Цзы Ваньин смотрел на него, все еще не желая понимать.

— Он будет искать.

— Конечно. Пошлет людей осмотреть нижние террасы, расспросит стражу, велит открыть твои покои. А потом решит, что ты наконец сделал то, о чем столько раз просил: сбежал из Чжаоянь.

Цзы Ань посмотрел на опрокинутую чашу.

— Ты сам дал ему объяснение своего исчезновения.

Цзы Ваньин хотел возразить, но слов не нашлось. Брат был прав. Отец не приказывал его убивать. Однако, когда Ваньин исчезнет, ему придется выбирать между удобной версией побега и обвинением наследника, которое нечем подтвердить.

— Даже если он догадается, — продолжил Цзы Ань, — что он сделает? Объявит перед советом кланов, что будущий наследник убил первого принца? Начнет расследование, которое даст Цинсюй повод требовать моего отстранения?

Он усмехнулся.

— Отец не погубит живого сына ради исчезнувшего. Он выберет меня, Ваньин. Как выбирал всегда.

Цзы Ваньин перестал чувствовать даже яд, только внутри возникла странная пустота, словно наконец оборвалась нить, которую он давно считал сгнившей, но все еще зачем-то держал. Слух заложило, будто он уже падал, хотя ноги еще стояли на полу беседки.

— Через три дня тебя утвердят наследником, — наконец произнёс он. — Зачем?

Цзы Ань посмотрел на него почти с недоумением.

— Ты правда думал, что после церемонии всё закончится?

Ваньин опустил взгляд на собственные пальцы, побелевшие на краю стола.

— Я давно ни на что не претендую.

— Я знаю, — ответ Цзы Аня прозвучал слишком быстро. Цзы Ваньин поднял голову. И с удивлением заметил, как на лице брата впервые появилось что-то незнакомое. Не привычное веселье и насмешка, а злость.

— Думаешь, я не замечал? — прошипел он, дергая Ваньина за шиворот и приближаясь к его лицу. — Как ты намеренно проигрываешь мне. Как специально открываешься! Как специально делаешь ошибки! Насмехаешься надо мной, а потом стоишь потупив глазки в пол. О-о, ты научился проигрывать убедительно, братец, так чтобы наставники и отец тебе поверили. Такой бедный неумелый первый принц, — передразнил Цзы Ань одного из евнухов, отшвыривая брата от себя. Ваньин не смог удержать равновесие и перила беседки врезались ему в бок.

— Весь двор считает тебя неспособным на большее, чем музыка и рисование, но я, — Цзы Ань, казалось, выплескивал на него все, что накопилось у него за эти годы, — Я помню, братец, каким ты был раньше.

Ваньин почувствовал, как остатки тепла уходят из пальцев.

— Я никогда не хотел твоего места!

Цзы Ань задохнулся от гнева.

— Даже если бы и хотел! Тебе всё давалось легче! Даже когда ты начал прятаться, кто-то продолжал смотреть на тебя и гадать, чего бы ты достиг, если бы захотел. Через три дня меня назовут наследником, а полумертвые старики из Цинсюй всё равно будут помнить, чей сын стоит рядом. Я ошибусь — и они вспомнят тебя. Я проиграю — и они скажут, что первый принц когда-то был талантливее.

Цзы Ань скривился в улыбке, и в ней не осталось ничего беззаботного.

— Ты хотел уйти и жить где-нибудь на границе, сбежать хотел из Первого дворца. Жить в смирении, как и положено совершенствующимся и перестать прятаться. Как скоро бы каждый человек, окружающий тебя, решил бы, что первый принц способнее Императора и воздвиг за тебя свои знамена?!

Цзы Ваньин смотрел на брата и не мог заставить себя пошевелиться: тело, всю жизнь послушное, вдруг отказалось слушаться в единственный момент, когда сопротивление могло что-то значить. Цзы Ань поднялся. Меч он не обнажил. Зачем оружие против человека, который едва держался на ногах?

Он обошёл стол и положил ладонь брату на грудь. Цзы Ваньин посмотрел на эту руку и вспомнил, как в детстве не раз представлял, что однажды младший брат протянет её иначе: позовёт с собой, поможет подняться, попросит прощения.

Толчок вышел легким. Почти вежливым. Перила беседки были невысокими. Их строили для заклинателей, способных в любой момент подхватить себя духовной силой или призвать меч. Цзы Ваньин не мог сделать ни того ни другого.

Он перевалился через них спиной вперед, и на одно короткое мгновение пальцы зацепились за гладкое дерево, а он повис над облачным морем. Цзы Ань стоял совсем рядом. Глядя на него снизу вверх, Цзы Ваньин вдруг понял, что брат даже не выглядит счастливым — ни торжества, ни ярости, ни страха, только облегчение человека, который наконец выбросил вещь, долго напоминавшую ему о собственном несовершенстве.

— Ты можешь сколько угодно говорить, что не желал того, что принадлежит мне. Но разве это правда, Ваньин?

Цзы Ань наступил ему на пальцы. Первый принц поднял глаза. Лотосовый пруд за спиной второго принца колыхался от поднявшегося ветра.

— Нет, — он не собирался произносить это громко, но Цзы Ань услышал и его лицо закоченело от едва сдерживаемого гнева. Цзы Ваньин посмотрел на его гримасу и растянул губы в улыбке, хотя улыбаться совсем не хотелось.

Цзы Ань перенес вес на ногу. Пальцы Цзы Ваньина разжались.