Глава 2. Девять Преисподних

Он падал молча. Горло свело — так туго, что для крика не осталось места — только сухой судорожный хрип, который ветер сразу срывал с губ. Воздух бил в лицо, забивался в нос и рот, выворачивал рукава. Волосы хлестали по щекам, шпилька, удерживавшая волосы, давно исчезла, и Цзы Ваньин успел подумать, что дворцовые служанки будут раздражены. Хотя служанкам, какая ирония, больше не придется иметь с ним дела.

Чжаоянь стремительно удалялась. Снизу она выглядела почти мирной: белые террасы лежали среди облаков ровными уступами, нефритовые мосты соединяли павильоны, крытые золотистой черепицей, а над садами мерцали защитные печати. На краю утеса все еще виднелась беседка, из которой его столкнули, — маленькая и изящная.

Цзы Аня он уже не видел.

Все, построенное достаточно высоко над миром смертных, рано или поздно начинало считать, что земные законы на него не распространяются. Законы Чжаоянь Цзы Ваньин знал наизусть с рождения, хотя ни один из них не был написан ради него. Теперь же обитель таяла наверху, все меньше напоминая место, в котором он прожил столько лет. Облака сомкнулись над головой, и на несколько мгновений мир исчез в белой сырой мгле. На ресницах выступила влага, одежда пропиталась холодом. Под облачным морем должны были показаться горы смертного мира — серые хребты, реки, черепичные крыши городов.

Вместо них холод внутри внезапно вспыхнул. Пространство под ним дрогнуло и в воздухе раскрылась длинная черная трещина. Цзы Ваньин успел увидеть, как облака возле разлома закручиваются внутрь. Ветра не стало — он продолжал падать, но теперь падение ощущалось иначе: не было свиста ветра, только шорох и его собственные хрипы. В тишине Цзы Ваньин, казалось, слышал биение собственного сердца. Пересекая границу разлома, он вдруг ощутил, что потерял часть набранной скорости, словно пройдя какой-то барьер.

Последней мыслью перед ударом оказалось что-то по-детски мелочное: он оставил гуцинь в покоях, не успев завернуть его как следует, и край старого одеяла остался лежать на полу. Слуги наверняка найдут инструмент и сожгут его, последняя память, оставшаяся от матери, рассыплется пеплом, как вскоре рассыплется прахом и он сам.

Черный песок просел под телом, приняв часть удара. Остальное выдержало тело, которое с детства укрепляли духовной практикой, настоями и лекарственными ваннами. Даже этого едва хватило.

Левое плечо врезалось в землю, грудь сдавило так, что из легких вышибло весь воздух. Два ребра хрустнули, одно за другим. Грудь сдавило так, что из лёгких вышибло воздух; одно за другим хрустнули рёбра, и что-то острое вонзилось глубже, туда, где не должно было оказаться кости. Правая нога подвернулась под ним. Боль вспыхнула в лодыжке и поднялась до колена, словно по кости провели раскалённым лезвием.

Боль выбелила мир до сплошного гула.

Некоторое время Цзы Ваньин не понимал, лежит ли на земле или всё ещё падает. Перед закрытыми глазами вспыхивали белые пятна, гасли и возвращались снова. В ушах стоял сплошной гул, сквозь который едва пробивался неровный стук сердца.

Он попытался вдохнуть.

Грудь отозвалась такой болью, что тело само выгнулось. Воздух вошёл лишь наполовину и тут же вырвался обратно сиплым хрипом. В горле стало горячо.

В рот набился песок — мелкий, тяжелый, с горьким металлическим привкусом. Цзы Ваньин повернул голову и выплюнул его вместе с кровью.

При попытке пошевелиться под рёбрами что-то сместилось. Он замер.

Каждый вдох теперь сопровождался тихим влажным звуком, будто воздух проходил сквозь узкую щель. Тепло медленно растекалось под одеждой вдоль левого бока.

Когда гул начал отступать, вокруг стояла полная тьма. Не было видно даже руки, которую он поднёс почти к самому лицу. Ваньин лежал неподвижно, слушая собственное сиплое дыхание и пытаясь по очереди пошевелить пальцами.

Левая отозвалась ослепляющей болью от шеи до локтя. Плечо лежало неправильно, рукав натянулся там, где сустав должен был соединяться с телом, а под кожей над грудью выступило что-то твёрдое и острое.

Левая нога двигалась. Правая тоже — до тех пор, пока он не попытался согнуть стопу. В лодыжке что-то скрежетнуло, и перед глазами снова вспыхнул белый свет.

Позвоночник, насколько он мог судить, оставался цел.

Где-то далеко что-то выло. Звук тянулся долго, опускался почти до человеческого стона, потом снова поднимался. Для зверя в нем было, пожалуй, слишком много осмысленности и опасного намерения.

Цзы Ваньин перестал проверять повреждения. Вой повторился — на этот раз ближе.

Он перевернулся на живот. Сломанные рёбра сдвинулись, и из горла вырвался короткий крик, прежде чем он успел прикусить язык. Перед глазами потемнело, но сознание не исчезло.

Ваньин упёрся правой ладонью в песок и попытался подняться. Левая рука безвольно волочилась рядом. Правая нога не выдержала веса, и он снова рухнул, едва не потеряв сознание от нового удара.

Подняться было невозможно.

Он двигался, цепляясь пальцами за спёкшуюся корку песка и подтягивая тело одной рукой. Правая нога оставляла за собой неровную борозду. Повреждённое плечо при каждом движении тёрлось о землю, а под рёбрами всё сильнее разливалось тепло.

За спиной снова раздался вой, но теперь ему ответил другой.

В темноте расстояние перестало существовать. Он не знал, сколько прополз — несколько чжанов или всего несколько шагов. Мир сузился до ладони, впивавшейся в песок, следующего вдоха и необходимости подтянуть тело ещё немного.

Пальцы наконец наткнулись на холодный камень. Он провёл рукой вдоль шероховатой поверхности и нащупал узкую трещину, из которой тянуло сыростью и застоявшимся холодом. Он просунул в щель правую руку, вцепился в выступ и потянулся вперёд. Камень сдавил грудь. Сломанная ключица задела стену, и сознание на миг погасло — он очнулся уже глубже, не помня, как протащил внутрь плечи.

Ткань зацепилась за острый край. Ваньин рванулся, оставив на камне длинный лоскут, втянул повреждённую ногу и отполз ещё немного, пока проход не стал настолько узким, что преследовавшая его тварь не смогла бы протиснуться следом.

Снаружи послышался шорох.

Когти царапнули камень у самого входа.

Цзы Ваньин хотел отползти дальше, но правая рука больше не удерживала его веса. Локоть подломился. Он лёг на бок, прижавшись щекой к холодной породе.

Дышать становилось всё труднее. Каждый вдох выходил короче предыдущего. В груди что-то тихо булькало, сердце билось медленно и тяжело, пропуская удары.

Он попытался дотянуться сознанием до золотого ядра, но яд спутал течение ци и не позволил вызвать его отклик. Духовная практика, однако, годами меняла его тело, укрепляя кости, плоть и внутренние органы. Даже теперь тонкая остаточная циркуляция в мелких ветвях не остановилась полностью. Этой силы было слишком мало, чтобы срастить переломы, но достаточно, чтобы замедлить кровь, поддержать повреждённые ткани и не дать обломкам рёбер уйти глубже.

Цзы Ваньин, правда, этого уже не чувствовал. Последним, что он чувствовал, осталась вибрация от скрежета когтей по камню.

Потом исчезла и она.

Первым вернулось ощущение камня. Он давил на щёку, на спину, на согнутые колени — холодный, неровный и слишком близкий со всех сторон. Цзы Ваньин открыл глаза.

Ничего не изменилось. Вокруг стояла такая плотная тьма, что пробуждение почти не отличалось от беспамятства. Некоторое время он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, где находится. В памяти вспыхивали отдельные обрывки: облачное море под беседкой, удар, вой. Камень, за который он цеплялся одной рукой.

Значит, он всё-таки успел заползти внутрь.

Ваньин попытался вдохнуть глубже и замер, ожидая прежней режущей боли, но та не спешила приходить. Грудь всё ещё сдавливало, под левыми рёбрами тянуло и ныло при каждом движении, но острый край кости больше не впивался в лёгкое. Влажного хрипа тоже не было.

Он осторожно провёл ладонью по боку. Под одеждой засохла кровь, ткань затвердела и прилипла к коже. Рёбра отзывались на прикосновение глухой болью. Несколько из них словно схватились между собой тонкой, ещё непрочной коркой.

Сколько времени прошло?

Горло пересохло настолько, что язык прилипал к нёбу, а пустой желудок уже не сжимался — просто лежал внутри холодным, тяжёлым провалом. По ощущениям он мог пролежать здесь день. Или несколько.

Цзы Ваньин пошевелил правой рукой. Пальцы слушались, хотя сбитая ладонь распухла, а ногти были забиты чёрным песком. Левая рука лежала вдоль тела.

Он приготовился к боли и медленно согнул пальцы. Плечо отозвалось тупым, глубоким толчком и висело как вывернутая ветвь.

Ключица срослась, но плохо. Под кожей всё ещё выступал твёрдый край, вокруг него пульсировало воспалённое тепло.

Правая лодыжка распухла так сильно, что сапог впивался в кожу. Стопой удалось пошевелить лишь немного. Кость, кажется, встала на место, но не успела окрепнуть: при попытке повернуть ногу внутри что-то неприятно дрогнуло.

Цзы Ваньин снова замер. Яд всё ещё перекрывал основные пути от золотого ядра. Ваньин чувствовал его в нижнем даньтяне, но не мог вызвать отклик и направить силу по собственной воле. Само совершенствование при этом никуда не исчезло: укреплённое тело и остаточная циркуляция продолжали поддерживать его без сознательного участия. Этого хватило, чтобы он не умер. Для настоящего исцеления — нет. Цзы Ваньин закрыл глаза, но во тьме это ничего не изменило.

Где-то у входа в трещину что-то тихо царапнуло по камню и Ваньин перестал дышать.

Несколько ударов сердца он слушал тишину, пытаясь понять, находится ли тварь снаружи или ему приснился отголосок прежнего скрежета. Воздух оставался неподвижным. Не пахнуло горячей гнилью, не послышалось влажного дыхания.

Тогда он медленно протянул здоровую руку вперёд.

Пальцы нащупали борозды в камне, оставленные когтями, затем край разорванного рукава. Ткань была влажной и холодной. Чуть дальше лежало что-то гладкое.

Половина человеческого зуба. Цзы Ваньин узнал его на ощупь, отбросил в сторону и вытер пальцы об одежду. Зуб тихо стукнулся о стену и исчез где-то в глубине щели.

Он упёрся ладонью в пол и осторожно приподнялся. Мир сразу качнулся, хотя видеть его он всё равно не мог. К горлу подступила тошнота, в висках тяжело застучало. Ваньин переждал, прижавшись лбом к камню.

Жажда оказалась сильнее боли. По стене под пальцами тянулась влага — едва заметная, холодная плёнка. Он провёл ладонью по породе, собрал несколько капель и поднёс их ко рту. Воды оказалось так мало, что она исчезла на языке, не успев смочить горло. Цзы Ваньин облизнул ладонь. Потом ещё раз провёл ею по стене.

Если бы кто-нибудь увидел первого принца Чжаоянь, слизывающего воду с камня в трещине, где прежде вероятно кто-то уже умер, при дворе хватило бы разговоров на несколько месяцев.

Снаружи снова протянулся вой. Далеко. Но не настолько далеко, как ему хотелось бы.

Цзы Ваньин прижал ладонь к стене и медленно выпрямился настолько, насколько позволял низкий свод. Правая нога выдержала. Левая рука повисла вдоль тела, бесполезная, но уже не мёртвая.

Цзы Ваньин развернулся к выходу и медленно пополз обратно.

Путь, который в беспамятстве казался коротким, теперь растянулся на десятки мучительных движений. Трещина то сужалась, заставляя протискиваться боком, то уходила вниз, и тогда приходилось удерживать тело одной рукой, чтобы не съехать повреждённым плечом по камню. Несколько раз он останавливался, прижавшись лбом к холодной породе, и ждал, пока утихнет тяжёлый стук в висках.

До выхода он добрался почти без сил.

Снаружи по-прежнему стояла тьма. Вой больше не доносился, однако на песке у самой щели виднелись только угадываемые в черноте глубокие борозды. Тварь ушла — или затаилась где-то поблизости.

Цзы Ваньин не рискнул выползать.

Он остался у входа, достаточно глубоко, чтобы снаружи его не было видно, и прислонился спиной к камню. Холод, исходивший от породы, постепенно пробрался сквозь влажную одежду. Дрожь вернулась — мелкая, изнуряющая, заставлявшая больные рёбра отзываться на каждое движение.

Время тянулось бессвязно. Он то проваливался в короткое забытьё, то просыпался от собственного дыхания и несколько мгновений не мог понять, где находится. Иногда ему казалось, что снаружи снова слышится шорох. Иногда — что кто-то зовёт его по имени издалека, голосом, который он почти узнавал.

Цзы Ваньин не отвечал.

Постепенно холод начал меняться. Сначала камень под ладонью перестал казаться ледяным. Затем в щели проступил слабый серый свет.

Тьма начала отступать. Сначала черное небо у самого горизонта посерело, словно сквозь него проступил тонкий слой пепла. Затем по этой серой полосе разлился тусклый красный свет. Он поднимался на глазах, окрашивая камни и песок, и уже совсем скоро вся тьма осталась только в глубоких трещинах между валунами.

Для рассвета все произошло слишком быстро. В Чжаоянь небо светлело постепенно: сначала бледнели звезды, потом проступали очертания гор, и лишь после этого над облаками показывался край солнца. Здесь ночь словно нехотя уступила место дню, сделав это одним коротким движением.

Над горизонтом поднялось багряное светило — большое, мутное, похожее на раскаленную печать. Свет хлынул в трещину, резанул по глазам. Цзы Ваньин зажмурился, но красное сияние все равно проступало сквозь веки.

Тяжелый, влажный, почти осязаемый воздух быстро загустел, камни начали нагреваться под ладонями, а рубашка прилипла к спине.

Цзы Ваньин выполз из щели и впервые увидел место, куда попал.

Черный песок поднимался барханами до самого горизонта. Ни деревьев, ни травы, ни строений. Среди песка торчали редкие скопления бурого камня, похожие на старые кости, проступившие сквозь кожу.

Песок не двигался. Ветра здесь вообще не было. Застывшие волны тянулись во все стороны, будто бурю остановили в тот миг, когда она набрала полную силу.

На поверхности виднелись следы. Некоторые напоминали отпечатки лап, другие — широкие борозды от тяжелых тел. Были и узкие цепочки человеческих ступней. Они начинались посреди открытого песка и через несколько шагов обрывались.

Цзы Ваньин не стал подползать ближе.

За время беспамятства тело затекло так, что поначалу Цзы Ваньин не мог понять, где заканчивается боль и начинается простое онемение. Когда он попытался приподняться, мир потемнел по краям. Пришлось прижаться лбом к валуну и переждать.

Он оторвал полосу от нижней рубашки и туго обмотал ребра. Помогло мало, зато ткань напоминала телу держаться ровнее. Ваньин сел спиной к камню, зажал между коленями запястье и резко дернул. В суставе что-то встало на место с глухим щелчком. Перед глазами вспыхнул белый свет. Его вырвало бы, будь в желудке хоть что-нибудь. Несколько мгновений он сидел, привалившись лбом к коленям, и ждал, пока перестанет кружиться голова.
Ключица оставалась сломанной. Её край выступал под кожей, а любое движение рукой отзывалось тупой болью от шеи до груди. Правая лодыжка распухла и позволяла коснуться земли носком, но стоило перенести на неё вес, как ногу простреливало до самого колена.

Нефритовая шпилька матери все еще лежала во внутреннем кармане, когда Цзы Ваньин ощупывал себя. Камень треснул у края, но не раскололся.

Оставаться рядом с трещиной было опасно — существо могло вернуться. Но открытый песок выглядел еще хуже, и Цзы Ваньин решил не отходить далеко, пока не поймет, сколько длится день и что происходит после него.

Багряное светило двигалось по небу, но не так, как солнце над Чжаоянь. Большую часть дня оно словно медлило, почти не меняя положения, а ближе к вечеру начинало заметно клониться к горизонту. Тени удлинялись с непривычной быстротой, будто день внезапно вспоминал, что должен закончиться, и торопился наверстать упущенное.

Цзы Ваньин пытался определить стороны света по движению светила, по теням и по очертаниям барханов. Это помогало лишь до тех пор, пока дорогу не преграждали скалы или песчаные гребни. Здесь не было ни знакомых созвездий, ни горных вершин, по которым можно было бы сверить путь. Багряное светило, черный песок и пустое небо совпадали с описаниями наставников. Если они хотя бы наполовину говорили правду, Ваньин провалился в Девять Преисподних.

К вечеру светило коснулось горизонта и стало быстро опускаться. Багряный свет померк, сменился густым багрово-серым сумраком, а затем небо потемнело до черноты. Весь закат занял не больше нескольких размеренных вздохов.

Цзы Ваньин поднял голову в поисках звезд. Привычка была вбита с детства: по Северному Ковшу заклинатели сверяли путь, по положению созвездий выбирали направление для ночного полета. Небо было пустым. Ни звезд, ни луны, ни светящихся облаков. Только ровная чернота от края до края.

Холод пришел следом за ночью. Сначала остыл воздух, затем камень под ладонью стал холодным и влажным. Вскоре на камнях выступил иней, а дыхание стало клубиться белым паром. Снаружи стояла непривычная тишина. Даже твари, весь день скребшиеся между камнями и перекликавшиеся короткими хриплыми криками, куда-то исчезли.

Над песчаными грядами стелился туман. Он поднимался из расщелин тонкими белесыми полосами, медленно сливался в сплошное полотно и заполнял низины. Камни исчезали в нем один за другим. Там, где еще недавно проходила тропа, теперь оставалась только ровная мутная поверхность, слишком плотная для обычного тумана.

Цзы Ваньин уже собирался выбрать направление на следующий день, когда издалека донесся голос. Кто-то позвал его по имени. Тихо, почти неразборчиво, однако совершенно отчетливо. Он замер, вцепившись пальцами в край ближайшего укрытия. Голос повторил:

— Ваньин.

Теперь ближе, чем в прошлый раз. Цзы Ваньин не ответил. Никто не знал, где он находится. Даже если его начали искать, ни один здравомыслящий человек не стал бы бродить ночью по Девяти Преисподним и звать его из тумана.

Что-то небольшое метнулось по склону — длинноногая тварь, похожая на ободранную лису. Она остановилась у самой белой кромки, подняла голову, будто тоже прислушиваясь, а затем шагнула внутрь. Туман сомкнулся за ней. Цзы Ваньин ждал, но тварь больше не появилась. Не раздалось ни рычания, ни визга, ни звука борьбы. Только голос снова произнес его имя, на этот раз почти у самого склона.

Он медленно отполз назад и забрался обратно в трещину, набил щели клочьями ткани и песком. Подтянул колени к груди, закрыл глаза и прижал ладони к ушам. К середине ночи виски покрылись кристалликами инея, а волосы стали ломкими. Голос еще долго просачивался сквозь камень.

Иногда он звал его по имени. Иногда говорил что-то другое, слишком тихое, чтобы разобрать. Один раз Цзы Ваньину показалось, что он услышал голос собственного наставника, но к тому времени он уже не доверял ни слуху, ни разуму. Сосредоточился на дыхании: вдох, выдох, снова вдох. Ночь следовало переждать. Не слушать, не смотреть и ни при каких обстоятельствах не выходить наружу.

К утру голос исчез. Когда Цзы Ваньин решился разобрать камни, туман уже рассеялся, а на песке возле трещины не осталось ни следов твари, ни отпечатков ног того, кто звал его во тьме. За один круг света и тьмы Девять Преисподних успели предложить ему пекло, стужу и медленное помешательство — словно перебирали способы казни и пока не решили, какой оставить.

После нескольких таких перемен он попытался считать время. Ничего не вышло.

Одна ночь тянулась так долго, что он успевал задремать, проснуться от собственного вздрагивания и снова провалиться в сон. Другая обрывалась едва ли не сразу. Багряный день тоже держался каждый раз по-разному: иногда светило исчезало прежде, чем камни успевали прогреться, иногда песок становился таким горячим, что обжигал подошвы через сапоги. Ни один период не повторял предыдущий.

Это испугало его сильнее воя. Тварь можно было услышать, переждать, однажды — убить. Смена дня и ночи должна была оставаться ровной и безразличной ко всему живому. Он перестал понимать, сколько прошло времени: несколько часов, ночь, трое суток. Незнание душило хуже голода.

Впервые за много лет Цзы Ваньин испугался по-настоящему. Дворцовая тревога всегда оставляла место расчету: кому поклониться, что промолчать, какую фразу запомнить. Здесь рассчитывать было решительно не на что.

Он не молился. В Чжаоянь молитвы полагалось возносить предкам, но предки Цзы Ваньина — это предки Цзы Аня, а просить их о защите казалось все равно что слать письмо врагу с просьбой не вскрывать печать. К тому же он подозревал, что предки уже сделали выбор. Еще двадцать три года назад.

Наставники Чжаоянь рассказывали о Девяти Преисподних, девяти пределах, лежащих ниже мира живых. Туда стекалась оскверненная ци, там бродили души, не сумевшие уйти на перерождение, и рождались твари, которым никогда не полагалось видеть настоящее солнце.

Никто не упоминал, что в Девять Преисподних можно провалиться живым. Тем более не совершив ничего страшнее рождения в неудобный для двора день.

Мысль была глупой, и он прекрасно это понимал. Все равно держался за нее. Беззвучная насмешка над собственной судьбой помогала унять дрожь лучше молитв.

Наставники рассказывали и о реке Забвения. У моста Найхэ старуха Мэн подавала мертвым чашу отвара, после которого прежняя жизнь исчезала, как смытая дождем тушь. Здесь не было ни реки, ни моста, ни милосердного отвара. Цзы Ваньин помнил все — до последнего движения ладони на своей груди и последнего слова брата.

За несколько смен света и тьмы тело понемногу приходило в себя. Дыхание оставалось неглубоким, но кровь больше не поднималась к горлу. Рёбра схватились достаточно, чтобы не смещаться при каждом движении; вокруг сломанной ключицы спала горячая припухлость. Правая лодыжка по-прежнему не позволяла идти ровно, однако уже выдерживала часть веса. Яд запер ци, но не смог отменить годы телесной закалки. Тело восстанавливалось медленнее обычного, будто вынуждено было вспоминать, как заживать без духовной силы.

Плечо ещё долго отзывалось тупой болью. Ключица срасталась неровно и мешала поднять левую руку выше груди. Рёбра тянуло при глубоком вдохе, а лодыжка приобрела жёлто-синий оттенок, зато опухоль постепенно спала. Этого хватало, чтобы медленно хромать, придерживая повреждённую руку у тела, — но не чтобы бежать или долго оставаться на ногах.

Тварь напала на третий или четвертый день — точнее он определить не мог. Цзы Ваньин отошел от укрытия, чтобы собрать осевшие на камнях капли в складки ткани. Песок рядом с ногой дрогнул.

Поверхность вздулась: из нее вырвались черные когти, за ними — округлая голова, усеянная глазами. Глаз было слишком много: мелкие, блестящие, они располагались без всякого порядка и ни один из них не моргал. Когда тварь вынырнула из песка целиком — ее тело напомнило Цзы Ваньину слипшийся ком суставов и костей, обтянутый серой влажной кожей. Передние лапы были длиннее задних, поэтому она двигалась рывками, почти подпрыгивая.

Рука Цзы Ваньина дернулась к поясу, туда, где всегда висел меч, но пальцы сомкнулись на пустоте. Он потянулся к ци и наткнулся на глухую стену. Отклика не было.

Тварь издала короткий щелкающий звук. Цзы Ваньин развернулся к укрытию и рванулся вперёд, насколько позволяла повреждённая нога. Первые шаги ещё удалось сделать, затем лодыжка подломилась, и он едва не рухнул в песок, который проваливался под подошвами. Каждый вдох отдавался в ребрах, но за спиной уже слышался быстрый дробный топот.

Он втиснулся в щель за мгновение до того, как когти сомкнулись на краю одежды.

Тварь ударилась о камень. В узкий вход полезли лапы, скребя по полу, выворачиваясь под неестественными углами. Один коготь рассек ему голень.

Цзы Ваньин отполз глубже и схватил обломок камня.

Тварь царапала вход долго. Потом отступила, прошлась вокруг валунов и снова попробовала пролезть с другой стороны. Когда ничего не получилось, она завыла. Это был тот самый звук, который он слышал после падения.

Он лежал, вжавшись спиной в холодный камень, и сжимал обломок породы правой рукой, придерживая его левой снизу. Даже это движение тянуло сломанную ключицу. Камень был тяжелым, с острым краем. Если ударить в один из глаз, возможно, тварь отшатнется. Если попасть достаточно сильно — ослепнет. Цзы Ваньин медленно подтянул ноги под себя и приподнялся, стараясь не задеть больное плечо.

Тварь снова просунула лапу в щель. Когти скребнули по полу совсем рядом.

Он мог выйти — мысль пришла неожиданно ясно. Не ждать, пока существо потеряет интерес, не позволять ему снова и снова возвращаться ко входу — вылезти с другой стороны валунов, обойти и ударить первым.

Цзы Ваньин уже перенес вес на здоровую ногу, когда ребра отозвались тупой болью. Пальцы на камне дрогнули. Он представил расстояние до глаз твари, длину ее передних лап и собственное тело, которое едва выдерживало быстрый шаг.

Одного удара могло не хватить, а второго она ему не позволит. Он медленно опустился обратно.

С этого дня он не отходил от укрытия без камня в руке.

К тому времени, когда правая нога начала выдерживать вес, а ключица схватилась достаточно, чтобы он мог ненадолго освободить левую руку от перевязи, Цзы Ваньин нашёл в ложбине между барханами лужицу тёмной воды. Она собралась под выступом, откуда медленно стекали густые бурые капли. Вода пахла железом и оставляла на языке привкус крови.

Он не бросился пить сразу. Набрал немного в ладонь, смочил губы и выждал. Потом сделал один глоток. Желудок сжался, но вода осталась внутри.

Цзы Ваньин просидел возле ложбины достаточно долго, чтобы багряный свет начал причинять боль глазам. Только после этого выпил остальное. Его не стошнило. Это стало первой маленькой победой с момента падения.

Во второй раз похожая тварь отрезала ему путь к знакомой расщелине. Она была крупнее первой, а между глазами у нее торчали костяные наросты.

За спиной тянулось сухое русло — голое, ровное, без единого укрытия. Справа поднимался бархан. Слева лежали несколько камней, слишком низких, чтобы за ними спрятаться. Цзы Ваньин снова потянулся к ци, уже без надежды, на одном рефлексе, и встретил тишину.

Тварь пригнулась.

Он представил, как снова втискивается в щель, ждет, слушает вой. А потом — следующая ночь, и снова бег. И следующая. И еще одна. Бесконечная череда укрытий, затаивания, дрожи. Мысль об этом утомила его больше, чем предстоящая драка.

Цзы Ваньин крепче сжал камень. Ладонь была потной, и пришлось перехватить его двумя руками. Рёбра ещё тянуло, левое плечо оставалось слабым, но бегать от каждой твари бесконечно он всё равно не мог.

Тварь бросилась. Цзы Ваньин шагнул ей навстречу и ударил в скопление глаз. Глаза оставались уязвимым местом даже в Девяти Преисподних. Первый удар отозвался в едва сросшейся ключице такой болью, что пальцы едва не разжались.

Камень вошел в мягкую плоть с влажным хрустом. Тварь дернулась, ударила передней лапой. Когти распороли рукав от плеча до локтя, оставив четыре горячие линии.

Цзы Ваньин отшатнулся, но не выпустил оружие.

Драка вышла безобразной. От дворцовых форм в ней не осталось ничего. Мастера обучали первого принца с вежливой прохладцей, заранее зная, что воинская слава ему не понадобится. Они поправляли положение стопы, угол локтя, учили сохранять дыхание и не делать лишних движений. Здесь он не успевал отличить правильное движение от лишнего.

Он бил наотмашь, снова и снова, пока камень не треснул в руке. Потом бил острым обломком — почти вслепую, чувствуя, как когти рвут ткань и кожу, как по предплечью течет что-то горячее.

Тварь кусала воздух рядом с его лицом. Из пасти пахло старой кровью.

В какой-то момент Цзы Ваньин закричал. Крик вырвался сам, дикий и срывающийся. Звук собственного голоса испугал его немногим меньше твари.

Он продолжал бить.

Тварь перестала двигаться раньше, чем он. Цзы Ваньин понял это не сразу и нанес еще несколько ударов по неподвижному телу, пока рука не отказалась подниматься. Под повязкой снова выступила кровь, а рёбра болели так, будто несколько дней восстановления исчезли за один бой.

Потом сел прямо в песок. Вокруг было тихо. Слышалось только его дыхание — короткое, надломленное. По пальцам стекала темная густая кровь твари, почти черная даже под багряным светом.

Он долго смотрел на свои ладони. Ободранные, залитые чужой кровью, они дрожали так сильно, что пальцы не сразу удалось разжать. Осколок камня выпал в песок лишь со второй попытки.

Он обыскал тело, стараясь не думать о том, что делает. Под кожей возле брюха обнаружились плотные пластины, похожие на тонкую кость. Их удалось выломать камнем. Одна имела достаточно острый край, чтобы заменить нож.

Тушу он разделал этой пластиной. Первый раз вышло плохо. Он повредил внутренности, и резкий запах заставил отшатнуться. Пришлось оттащить пригодные куски дальше и несколько раз промыть их драгоценной водой.

Тонкие полосы мяса Цзы Ваньин разложил на черной каменной плите, раскалившейся под багряным светилом. Жир зашипел почти сразу. Мясо свернулось, потемнело по краям. Он дождался, пока оно хотя бы перестанет быть сырым. Первый кусок пришлось долго держать во рту, прежде чем он сумел проглотить. Мясо горчило и отдавало гнилью. Через несколько глотков желудок болезненно сжался, но не отверг пищу. Голод не спрашивал разрешения на брезгливость.

Остатки он завернул в чистую часть нижней рубашки и привязал к поясу. Уже в следующую темноту запах привлек мелких существ, похожих на белых бескрылых жуков. Они ползли из песка десятками, и Цзы Ваньину пришлось есть быстрее.

Он шел по песку в сторону, выбранную наугад, и память всплывала сама, будто только такой пустоты ей и не хватало.

Память возвращалась не целыми сценами, а звуками: смех за рукавами, щелчок закрытой двери, ровный голос императрицы. Цзы Ваньин позволял им проходить мимо. В Девяти Преисподних некому было его предать и некого было бояться разочаровать.

Красные цветы он заметил после третьего, особенно сильного приступа голода. Тонкие безлистые стебли пробивались прямо из черного песка и тянулись неровной цепочкой к горизонту. Их лепестки изгибались узкими языками и не колыхались, хотя Цзы Ваньин чувствовал на лице слабое движение воздуха.

Он узнал их по рисункам в погребальных свитках: цветы с другого берега, растущие вдоль дороги к Желтым Источникам. В книгах говорилось, что они не имеют листьев, потому что цветы и листья никогда не встречаются. Одни распускаются, когда другие увядают.

При дворе эта история считалась красивой. Здесь цветы выглядели плотоядными.

Цзы Ваньин не стал есть лепестки. Вместо этого раскопал песок вокруг стебля, надеясь найти влажную землю. Под корнями обнаружилась бледная мясистая луковица, прохладная и полная сока.

Он отрезал крошечный кусок костяной пластиной. Долго держал на языке. Жжения не было. Тогда проглотил. Голод оказался убедительнее осторожности.

Горечь ударила почти сразу — вязкая, едкая, с металлическим привкусом. Онемели язык и кончики пальцев. Мир на несколько мгновений накренился. Цзы Ваньин успел отойти от цветов и найти тень между камнями.

К наступлению темноты его вывернуло несколько раз подряд, пока желудок не остался пустым. Потом начались судороги. Пальцы сами сгибались, ногти царапали ладони. Ноги то сводило, то отпускало. Он лежал на боку, прижав лоб к холодной земле, и считал вдохи, чтобы не потерять сознание. Когда все закончилось, сил не осталось даже для злости.

Есть цветы он больше не пробовал.

Зато цепочка красных стеблей дала направление. Она шла через барханы, временами исчезала, затем появлялась снова. Раз Девять Преисподних не оставили ему звезд, приходилось довольствоваться дорогой мертвых. Теперь на нее можно было просто смотреть, не пробуя на вкус.

По пути стали встречаться следы чужого присутствия. Обломок деревянной таблички, почерневшей так, что надпись нельзя было разобрать. Половина бронзового колокольчика без языка. Несколько бусин, сплавившихся в единый ком. Один раз Цзы Ваньин нашел рукав одежды, торчащий из песка.

Ткань была почти новой. Он потянул за нее и увидел кисть руки, белую и сухую, словно тело лежало здесь всего несколько дней. На пальце оставалось кольцо с печатью неизвестного клана. Когда Цзы Ваньин попытался снять его, рука сжалась. Пальцы сомкнулись на его запястье.

Он ударил костяной пластиной, перерезал сухожилия и отступил. Из песка показалась голова с закрытыми глазами. Губы зашевелились, хотя звука не было. Он не хотел смотреть. Но глаза сами скользнули по губам и прочли три слова — снова, и снова, и снова, как бесконечное заклинание: «Не снимай кольцо. Не снимай кольцо. Не снимай...»

Цзы Ваньин ушел, не оглядываясь. После этого все найденное он сначала тыкал длинным камнем.

Злополучный клинок попался ему намного позже — если считать по приступам голода, зажившим ранам и тому, сколько раз он менял истлевшие повязки.

Очередная тварь гнала его уже третий бархан подряд. Она была длинной и низкой, с пастью, раскрывавшейся вдоль всей головы. Двигалась почти бесшумно, только песок шуршал под брюхом. Цзы Ваньин слышал ее дыхание за спиной.

Его собственное давно сбилось. Ноги вязли при каждом шаге. В груди кололо, не до конца сросшиеся рёбра снова начали ныть. На гребне склона ступня поехала вместе с осыпью. Он попытался удержаться, но песок ушел из-под ног. Цзы Ваньин покатился вниз, ударяясь о камни. Один рассек кожу на виске, другой пришелся в бок.

Остановился он только у подножия. Здесь черный песок сменялся твердой растрескавшейся коркой, похожей на кожу старика, а между валунами темнела узкая щель.

Цзы Ваньин поднялся на четвереньки. Мир качнулся. По щеке текла кровь, попадала в угол рта.

Тварь показалась на гребне. Он втиснулся в щель, не раздумывая.

Камень содрал кожу с плеч. Пришлось выдохнуть весь воздух, чтобы протащить грудь через самое узкое место. Сзади послышался влажный удар: тварь врезалась мордой во вход.

Щель вывела в низкую пещеру. Внутри было темно, но не так, как снаружи. По стенам тянулись едва заметные багровые жилы. Они мерцали медленно, с долгими промежутками, похожими на удары сердца. Цзы Ваньин пополз глубже, ощупывая путь руками.

Пол был усыпан мелким камнем. Под ладонями попадались обломки металла, пластины доспехов, наконечники стрел. Многие рассыпались от прикосновения. Среди осыпи рука наткнулась на продолговатый предмет, наполовину вросший в стену. Из породы выступало только несколько цуней — достаточно, чтобы ухватиться. Ржавый металл или камень странной формы — в темноте определить не получалось.

У входа снова ударилась тварь. Камни задрожали. В щель просунулась часть морды, пасть раскрылась, показывая несколько рядов мелких зубов.

Любое оружие было лучше пустых рук.

Цзы Ваньин сжал находку и тут же пожалел об этом — боль ударила мгновенно. Она прошила руку от запястья до плеча, будто вместо кости внутрь вставили раскаленный прут. Воздух вышибло из груди. Он попытался отдернуть ладонь, но пальцы уже не слушались.

Камень вокруг рукояти дрогнул. По черной породе разбежались тусклые багровые жилы. Свет на стенах вспыхнул ярче, и Цзы Ваньин понял, что держится за меч. От клинка наружу выступала только рукоять. Темный металл был оплетен полосами кожи, давно высохшими, но все еще целыми. На навершии виднелась трещина, внутри которой тлело красное свечение.

Пальцы свело прежде, чем он успел разжать ладонь. Чужая воля перехватила руку и сомкнула ее на оружии мертвой хваткой.

Тварь у входа заскребла когтями по камню. Пасть протиснулась дальше. Зубы щелкнули в нескольких чи от его ноги.

Цзы Ваньин рванул рукоять на себя. Клинок не сдвинулся. Он дернул еще раз. Боль прошла по руке новой волной и ударила в плечо. Внутри что-то словно раскрылось.

На этот раз меч ответил. Из рукояти хлынул холод, противоположный багряному свету. Он вошёл в ладонь, поднялся по руке и достиг меридианов, сжатых ядом. Все узлы под кожей вспыхнули одновременно, и Цзы Ваньин закричал.

Тварь отдернула морду.

Из меча прошел короткий толчок. Не ци — что-то более тяжелое, грязное, насыщенное чужой яростью.

Камень у входа треснул. Тварь взвизгнула и отступила.

Несколько мгновений снаружи слышалось ее дыхание. Потом она снова подошла, но в щель больше не полезла. Кружила рядом, скребла когтями, время от времени выла. Цзы Ваньин остался прикован к рукояти. Он попробовал разжать пальцы — не получилось. Суставы будто срослись с оплеткой.

Меч тянул его ци. Клинок не искал свободную духовную силу — свободной почти не осталось. Он рвал плотные заторы, возникшие в каналах после отравления, и тянул к себе всё, до чего мог дотянуться. Ци шла неровно, рывками, царапая изнутри уже повреждённые русла.

От осознания легче не стало. Первую ночь он провел, вжавшись спиной в холодный камень и так сильно стиснув зубы, что к рассвету разболелась челюсть.

Боль не ослабевала ни на миг. Она шла по руке от ладони к плечу, затем проваливалась глубже, в меридианы, и там расползалась сухими ломкими толчками, словно внутри одна за другой трещали тонкие ветви. Стоило одному такому толчку стихнуть, как следом приходил новый — сильнее и глубже прежнего. Цзы Ваньин попытался медитировать.

Он выпрямил спину, насколько позволяли прикованная к рукояти рука и неровно сросшаяся ключица, прикрыл глаза и начал выравнивать дыхание. Вдох — медленный, неглубокий из-за ребер. Выдох — длиннее. Он погрузил сознание в нижний даньтянь. Золотое ядро отозвалось знакомым теплом, но стоило попытаться вывести из него ци, как поток уперся в печати яда. Боль прошла по меридианам, и сила отхлынула обратно.

На третьем вдохе клинок дернул силу на себя. Боль прошила плечо, дыхание сорвалось. Вместо спокойного течения ци он почувствовал, как меч вгрызается в запечатанные меридианы и тянет из них все, до чего может дотянуться. Духовная сила шла неровно, рывками, царапая изнутри каждую поврежденную линию.

Он начал снова. На этот раз продержался дольше — до тех пор, пока один из узлов яда не лопнул под давлением. Холод разом разлился по груди, перед глазами потемнело, а во рту появился вкус того самого вина: сладость молодых слив и металлический привкус.

Цзы Ваньина вырвало прямо на каменный пол. Вышла только темная жидкость с металлическим запахом.

После этого он еще дважды пытался войти в медитацию. Каждый раз боль разбивала сосредоточение прежде, чем ему удавалось вывести из ядра хотя бы немного ци. Клинок не позволял ни направить поток, ни хотя бы замедлить его. Он тянул силу по-своему — жадно, грубо, через старые печати и поврежденные меридианы.

К середине ночи Цзы Ваньин перестал пытаться.

Оставалось только дышать и пережидать каждый новый толчок, не позволяя себе потерять сознание. Иногда вместе с ци клинок вытягивал очередной сгусток яда. Тогда тело покрывал холодный пот, пальцы сводило судорогой, а желудок снова выворачивало, хотя внутри давно ничего не осталось.

Тварь снаружи все еще ждала. Когда за входом начал проступать багряный рассвет, в пещере почти ничего не изменилось. Только жилы на стенах стали ярче. Цзы Ваньин собирал свободной рукой капли конденсата и слизывал их с пальцев. Каждое движение отзывалось новой волной боли в плече. Ноги затекли так, что он почти не чувствовал ступней, спину жгло от камня, во рту пересохло.

Воды было мало. Еды не осталось.

К следующей ночи боль изменилась. Острота притупилась, но легче не стало: теперь она тянулась от ладони до самого плеча непрерывно, глубоко, будто клинок вытягивал не ци, а медленно высасывал жизненную силу. Время от времени по меридианам проходил новый рывок, и тогда ровная боль снова вспыхивала, заставляя Цзы Ваньина сбиваться с дыхания.

Камень вокруг лезвия понемногу крошился. Мелкая черная пыль оседала на рукаве и коленях. Рукоять все еще не отпускала.

Тварь ушла на вторую ночь. Несколько часов она бродила возле входа, то скребла камень, то затихала, будто надеялась, что добыча сама выползет наружу. Потом шуршание песка стало удаляться и наконец стихло.

Цзы Ваньин не испытал облегчения. Тварь хотя бы могла потерять интерес. Меч — нет.

После третьей ночи сознание начало плыть почти без остановки. Он то проваливался в короткое забытье, то приходил в себя от очередного толчка боли и уже не сразу понимал, где находится.

Явь смешалась с горячечным бредом. Ему казалось, что он снова сидит в беседке, а Цзы Ань протягивает чашу, только вместо вина в ней колышется багровый свет. Потом — что падение с небес так и не закончилось, а пещера, клинок и твари существуют лишь в затянувшемся мгновении между обителью и землей.

Иногда ему виделась мать. Ее лица он не помнил, поэтому память каждый раз подставляла новое: молодую женщину в белых одеждах, тень за занавесом, служанку, однажды державшую его за руку во время грозы. Ни одна не смотрела прямо на него. Ни одна не называла его по имени.

Вместе с видениями пришел шепот. Сначала в нем не было слов — только чужая ярость и образы, слишком яркие, чтобы принадлежать ему: кровь на белом камне, разорванные тела, пламя над крышами павильонов.

Постепенно ярость обрела голос. Сначала он был почти неотличим от собственных мыслей Цзы Ваньина. Говорил о возвращении, о восстановленной ци, о дороге наверх, которая откроется перед тем, кто держит клинок. Потом заговорил о другом.

— Ты всю жизнь появлялся не ко времени, — произнес голос. Он звучал не в ушах, а где-то под черепом, в том месте, где сходились память и мысль. Цзы Ваньин попытался отогнать голос, но тот обволакивал мысли, как вода обволакивает камень, — мягко и неотвратимо.

— Ты можешь успеть. Впервые в жизни. Вернуться туда, где время твоего брата остановится навсегда. Разве это не будет справедливо? Он отнял у тебя двадцать три года. Ты отнимешь у него одно мгновение. Всего одно. Последнее.

Голос был чужим, но то, на что он давил, Цзы Ваньин узнал сразу. Нечто похожее годами жило у него в груди — глубже, тише, придушенное вежливостью и выдержкой, которых требовал дворец. Клинок нашел дверь, которую он всю жизнь держал запертой, и теперь дергал за нее без всякого стыда.

Цзы Ваньин не спорил с голосом. Не пытался заглушить шепот. Просто не позволял ему решать за себя. Слушал — и ждал.

В какой-то момент поток слов оборвался.

Наступившая тишина была такой резкой, что он сначала принял ее за очередной провал сознания. Затем до него донесся голос — сухой, недовольный, совершенно не похожий на прежний вкрадчивый шепот:

— Долго же ты.

Голос был тем же, но теперь в нем не осталось ни призрачных обещаний, ни чужой ярости. Цзы Ваньин открыл глаза. Перед ним оставалась все та же стена, испещренная багровыми жилами. Свет в них мерцал в такт боли, проходившей по его руке.

— Я уже начал думать, что ты так и будешь лежать здесь, — продолжил голос. — Тогда пришлось бы ждать следующего.

Цзы Ваньин облизнул пересохшие губы.

— Жди.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом в голове прокатился короткий металлический смешок.

— Поздно. Ты уже за меня взялся.

Голос умолк, но на этот раз Цзы Ваньин не решил, что ему померещилось. Чужое присутствие осталось в рукояти — внимательное, насмешливое и терпеливое. Оно больше не подталкивало его к крови. Просто наблюдало.

Цзы Ваньин закрыл глаза.

Он перестал тянуть руку на себя. От каждого такого движения боль лишь сильнее выворачивала плечо, а меч забирал очередную порцию ци. Вместо этого он сосредоточился на том, что еще мог контролировать.

Ладонь. Запястье. Локоть. Плечо. Грудь. Он разделял боль на отдельные участки, не позволяя ей снова стать одним бесформенным жаром. Когда сосредоточение распадалось, считал удары сердца и начинал сначала.

Постепенно в рваном движении ци обнаружился ритм. Клинок тянул силу не непрерывно. Каждый рывок приходился на миг, когда очередная печать яда ослабевала. За болью следовало короткое затишье, затем новый толчок. До сих пор Цзы Ваньин сопротивлялся каждому из них и только сильнее травмировал меридианы.

Теперь он перестал сопротивляться. При следующем рывке он позволил ци двинуться вслед за клинком, а в короткий миг затишья удержал ее прежде, чем меч успел забрать все.

В нижнем даньтяне дрогнуло ядро. Из него вытянулась тонкая, мутная от яда нить духовной силы. Цзы Ваньин медленно повел ее по меридиану к плечу. На полпути поток едва не рассеялся. Он собрал его снова и направил дальше — через локоть, запястье, к ладони, стиснувшей рукоять.

Меч дернулся. Багровые жилы на стенах вспыхнули разом. По пещере прокатился низкий гул, и камень вокруг лезвия осыпался мелкой черной крошкой.

Цзы Ваньин не стал тянуть клинок. Он направил к нему остаток ци и в тот же миг сжал рукоять крепче. На этот раз меч ответил.

По металлу прошла тяжелая дрожь. Каменная корка покрылась трещинами, от навершия до самой стены. Одна из них лопнула с сухим хрустом, за ней — вторая. Цзы Ваньин собрал все, что сумел вытянуть из ядра, и толкнул силу вперед.

Камень раскололся. Рукоять резко подалась на него. Он не удержал равновесия и упал на спину, ударившись затылком о пол. Из стены вышла часть черного клинка, затем еще несколько цуней. Каменная крошка посыпалась ему на грудь и лицо.

Он потянул снова. Клинок рванул силу вместе с движением руки, и золотое ядро, слишком долго остававшееся без отклика, ответило поздно — сразу всем, что смогло отдать. В нижнем даньтяне раздался тихий хруст. По ядру прошла тонкая трещина, а один из каналов у его основания не выдержал толчка и оборвался. Боль полоснула вверх, к рёбрам, и левая рука на мгновение онемела.

Теперь клинок двигался свободно.

Меч оказался длиннее обычного — узкий, тяжелый, без надписей и украшений. По темному металлу тянулись багровые линии, похожие на трещины, в глубине которых тлел огонь. Цзы Ваньин вытащил его до конца.

Боль не исчезла, но впервые за несколько дней ослабла. Из ладони ушло ощущение раскаленного железа, пальцы перестали сводить судорогой. Они все еще не разжимались, словно рукоять приросла к коже, однако рука снова ощущалась своей.

Он лежал на холодном полу, удерживая меч поперек груди. Дыхание выходило короткими хриплыми толчками. От напряжения дрожали руки, перед глазами то прояснялось, то снова темнело.

— Наконец-то.

Цзы Ваньин хотел спросить, кого клинку пришлось так долго ждать, но губы не успели шевельнуться.

Багровые жилы на стенах расплылись в одну темно-красную полосу, каменный свод качнулся и исчез. Последним, что он почувствовал, была тяжесть меча на груди. Затем тьма поглотила остатки сознания.