Глава 5. Проклятый меч

Первым, что он осознал, была жажда: сухость во рту такая, будто кто-то за ночь — или за сколько там ночей — вытянул из него всю воду до последней капли. Язык прилип к нёбу, потрескавшиеся губы саднили при каждом вдохе. Цзы Ваньин попытался сглотнуть и не смог.

Боль пришла следом, но теперь была другой — не рвущей, а осевшей глубоко в теле, словно кто-то разложил по суставам и меридианам горячие камни. Правая рука горела от ладони до самого плеча: несколько дней клинок тянул через неё силу, выворачивая запястье судорогами и проталкивая ци по повреждённым каналам. Левое плечо отзывалось старой, глухой болью там, где после падения ломались ключица и сустав. Рёбра тянуло при каждом глубоком вдохе, а в правой лодыжке словно застрял осколок тупой боли.

Спина затекла до полной нечувствительности. Он ощущал её не как часть себя, а как чужую доску, к которой его привязали.

Он открыл глаза.

Багровые жилы на стенах пещеры потускнели. Через узкий вход пробивался красноватый свет, значит, снаружи уже наступил день. Судя по положению светлого пятна на полу, рассвет миновал недавно.

Сколько он пролежал без сознания, определить было невозможно. Тело подсказывало немногое. Рёбра, прежде отзывавшиеся резкой болью при каждом вдохе, теперь ныли привычно и глухо. Неровно сросшаяся ключица выступала под кожей твёрдым краем, но левую руку всё же удавалось немного поднять.

Правая ладонь по-прежнему сжимала рукоять. Кожа вокруг неё покраснела и вздулась, местами покрылась тёмной коркой. Пальцы были сведены судорогой, хотя теперь Цзы Ваньин чувствовал каждый из них.

Меч лежал поперёк груди, тяжёлый и холодный.

Он по одному разогнул пальцы. Суставы не слушались, кожу словно отдирали от оплётки рукояти. Когда освободился последний палец, клинок соскользнул на камень с глухим звоном.

Несколько вдохов Цзы Ваньин просто смотрел на пустую ладонь. Она снова принадлежала ему.

Он полежал еще немного, прислушиваясь к собственному телу, словно оно принадлежало другому человеку, а после заставил себя сесть. Пещера сразу качнулась, багровые жилы на стенах размазались в длинные полосы. Цзы Ваньин переждал, прижавшись затылком к камню, затем провёл ладонью по стене и собрал оставшиеся капли влаги. Их едва хватило, чтобы смочить губы.

В глубине пещеры конденсата больше не было. Желудок сжимался от голода, хотя о еде пока удавалось не думать.

Сначала Цзы Ваньин встал на колени. Правая рука не выдерживала веса, поэтому пришлось опираться левой, стараясь не тревожить сросшуюся ключицу. Затем он ухватился за выступ в стене и медленно выпрямился. Правая лодыжка задрожала, стоило перенести на неё вес. Под рёбрами потянуло, в повреждённых меридианах вспыхнуло знакомое жжение. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он остался стоять, прижавшись лбом к камню, пока мир снова не обрёл очертания.

Только после этого наклонился за мечом. Поднять клинок удалось не сразу: правая кисть почти не держала рукоять, а левое плечо не позволяло долго поддерживать вес второй рукой.

Оставить меч в пещере он всё равно не собирался.

Даже проклятый клинок был лучше камня.

Следов твари возле входа осталось много. Она кружила здесь долго: песок был изрыт когтями, на камнях темнели полосы засохшей слюны. Потом следы уходили за соседний бархан.

Цзы Ваньин пошел в другую сторону.

Красные цветы, по которым он прежде держал направление, здесь не росли. Пришлось выбрать ближайшую каменную гряду и двигаться к ней, пока она оставалась видна.

Голод ощущался иначе, чем в первые дни. Желудок больше не скручивало, внутри лежала только тупая пустота. Жажда была ужасна. Губы трескались при каждом движении, язык казался распухшим, дыхание становилось все более сухим и горячим.

Цзы Ваньин то и дело облизывал губы, хотя понимал, что делает лишь хуже.

Светило успело подняться над барханами, когда Цзы Ваньин впервые услышал голос.

Он уже давно перестал следить за временем. Вся его воля уходила на простые вещи: поднять ногу, перенести ее вперед, удержать равновесие, повторить. Песок осыпался под подошвами, каждый подъем отнимал больше сил, чем предыдущий. Меч тянул руку вниз. Несколько раз Цзы Ваньин менял хват, но пальцы быстро начинали ныть, а запястье сводило, а клинок в итоге просто волочился за ним по песку.

Сначала — просто шепот на грани слуха, неразборчивый, похожий на тот, что преследовал его в пещере, среди жара и бреда. Тогда он решил, что это лихорадка, и не удивился бы, реши так снова: голод и жажда сводили с ума не хуже яда. Но шепот не пропадал. Постепенно он становился отчетливее, обретал не только звук, но и подобие интонации, а после — и слова, вплетенные в шорох песка так плотно, что сперва он не мог отличить одно от другого.

«...жив еще?»

Он замер посреди бархана, под красным небом, и медленно опустил взгляд на собственную руку.
Ответить он не рискнул. Стоял, вслушиваясь в тишину, наступившую следом, — и она пугала едва ли не сильнее самого голоса: означало ли молчание, что ему все же почудилось, или что оно просто ждет.

Он сходит с ума, вдруг подумалось ему и эта мысль на удивление не вызвала никакого волнения. Наставники в Чжаоянь рассказывали о безумии, что настигает заплутавших в Девяти Преисподних, — тех, кто слишком долго остается один на один с темнотой, начинает слышать голоса умерших, путать явь со сном, а после уже не может отличить одно от другого вовсе. Он всегда считал это красивой метафорой для нравоучения. Теперь, стоя посреди черной пустыни с рукоятью проклятого клинка в руках, метафора не казалась ему такой уж красивой.

После нескольких дней боли и жара это было даже вероятнее всего. Проклятые артефакты не разговаривали. Они проникали в сны, подсовывали чужие воспоминания, усиливали страх или ярость, пока человек уже не понимал, где заканчиваются его мысли и начинаются навязанные. У некоторых духовных мечей со временем пробуждался собственный дух. Такие клинки выбирали владельца, отказывались выходить из ножен в чужой руке или лучше отзывались на ци одного заклинателя. Но ни один меч из тех, о которых Цзы Ваньин читал или слышал, не вел бесед.

Особенно внутри чужой головы.

Он опустил взгляд на клинок. Багровые прожилки под черным металлом едва тлели.

Цзы Ваньин пошел дальше. Перед глазами плыли темные пятна. Он моргнул — но пятна не спешили пропадать. Следующие несколько шагов дались тяжелее. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться, хотя черный песок все равно сливался в одно бесконечное полотно.

«Не спишь, значит».

На этот раз он разобрал слова ясно и это заставило его остановиться. Вокруг было тихо; лишь песок шуршал под подошвами. Голос пришел не извне — он вклинился в мысли, будто всегда находился там и только теперь решил обозначить свое присутствие.

Цзы Ваньин сжал рукоять крепче. Звук можно было списать на ветер или далекое эхо. Чужому голосу в собственной голове объяснение находилось только одно, и ни к чему хорошему оно не вело.

Он продолжил путь, но теперь прислушивался к собственному разуму почти против воли. Пытался уловить момент, когда возникнет следующая фраза, понять, не складывает ли ее сам. Мысли текли медленно, вязли от усталости. Жажда размывала их края. В таком состоянии человек мог услышать что угодно.

«Хорошо», — произнес голос спустя некоторое время. «Мертвецы мне ни к чему».

Цзы Ваньин споткнулся.

Нога ушла в песок почти по щиколотку. Он успел выставить меч и опереться на него, прежде чем упал. Рука отозвалась болью, по меридианам прошел слабый жгучий толчок.

Он остался стоять, согнувшись над рукоятью, и долго дышал через нос. Ему казалось что его разглядывают со всех сторон, и это унизительно знакомое ощущение более всех прочих заставило его взять себя в руки.

Вспышка ярости не прошла бесследно. Цзы Ваньин выпрямился, но перед глазами снова потемнело. Пришлось переждать, опираясь на меч обеими руками.

«Ты меня слышишь».

Он не ответил.

«Слышишь».

Прозвучало утвердительно.

Цзы Ваньин вытащил клинок из песка и снова пошел. Сущности проклятых артефактов редко нуждались в обычной беседе. Им требовалось согласие. Обещание. Иногда достаточно было ответа на простейший вопрос.

«И долго ты будешь молчать?»

Цзы Ваньин прикрыл глаза на один шаг, затем сразу открыл. Голос был слишком четким.

Это ничего не доказывало.

«Ты ведь не немой».

Он сделал еще несколько шагов.

«И не глухой».

Молчать тоже оказалось тяжело. Следы тянулись неровной цепочкой. Он провел языком по пересохшим губам.

«Тогда, видимо, дело в воспитании».

Цзы Ваньин остановился.

Несколько вдохов он смотрел на далекую каменную гряду. Она почти не приблизилась.

— Ты, — выговорил он наконец, и звук вышел хриплым, чужим: он давно отвык от собственного голоса.

Тишина. Потом внутри головы что-то шевельнулось — не звук, а движение, похожее на то, как зверь переступает лапами, устраиваясь поудобнее.

«Заговорил, — после короткой паузы с явным удовольствием отметил голос. — Не немой, значит. Просто с вежливостью не дружишь».

Цзы Ваньин закрыл глаза.

Это было ошибкой. Он понял это сразу. Теперь голос получил подтверждение, что может до него дотянуться. А он сам — повод продолжать разговор, который еще недавно считал бредом.

— Ты всего лишь проклятие, — слова ему дались тяжелее предыдущих. Ему пришлось остановиться, чтобы договорить.

«Возможно».

Цзы Ваньин ждал продолжения, но голос молчал. Будто специально оставил ему пространство для сомнений.

— Ты пытаешься свести меня с ума.

«На это у тебя прекрасно уходят собственные силы».

Он медленно опустил взгляд на меч.

Насмешка была слабой, почти ленивой. Голос не пытался убедить его, не требовал доверия, не обещал силы или спасения. Проклятия всегда торопились: соблазняли, давили на слабое место, повторяли одно и то же, пока человек не уступал.

Это же существо словно никуда не спешило.

Впрочем, несколько сотен лет в камне могли сделать терпеливым кого угодно. Мысль пришла сама, и Цзы Ваньин не сразу понял, откуда взял число.

А потом почувствовал, как холодеют пальцы на рукояти.

— Не лезь в мою голову.

«Я в ней уже нахожусь. Говорить со мной иначе ты все равно не сумеешь».

Он снова двинулся вперед. Разговор отнимал силы, которых почти не осталось. Сердце билось неровно, в висках стучало. Мир временами сужался до узкой полосы песка перед ногами.

«Меня зовут Чу», — сказал голос спустя долгое молчание.

Цзы Ваньин ничего не ответил.

Ветер донес другой звук — не вой, а низкое, утробное рычание, доносившееся из-за ближайшего бархана, и земля под ногами едва заметно дрогнула, будто что-то тяжелое сдвинулось с места.

«О, — сказал Чу, и в голосе прорезалась нездоровая заинтересованность. — Вот и повод познакомиться поближе».

Из-за гребня показалась голова, а следом тварь медленно поднялась на вершину бархана и замерла, разглядывая его. Она была крупнее тех, с которыми Цзы Ваньин сталкивался прежде: длинное тяжелое тело держалось на четырех лапах, покрытых чешуей цвета засохшей крови, голова сидела низко, почти между плечами, а пасть не закрывалась до конца из-за нескольких рядов кривых зубов, налезавших друг на друга. Между пластинами на шее подрагивала тонкая серая кожа.

Он попятился, привычно ища взглядом расщелину, куда можно было бы спрятаться, — тело помнило этот маневр лучше, чем помнило что-либо еще.

Ближайшие камни находились слишком далеко; слева тянулся открытый склон, справа — ровная полоса черного песка. До укрытия он не добежит, а даже если тварь окажется медленнее, чем выглядит, собственные ноги долго его не удержат.

Цзы Ваньин поднял меч обеими руками. Правая кисть почти не держала рукоять, поэтому левой пришлось принять большую часть веса, а неровно сросшаяся ключица сразу отозвалась болью. Клинок был тяжелее оружия, к которому он привык. Правильную стойку удалось принять не сразу: колени дрожали, повреждённая нога плохо держала опору, левое плечо тянуло, перед глазами проплывали тёмные пятна.

Тварь пригнулась.

Он медленно выдохнул. Оставался один шанс: встретить первый бросок, отвести удар и попытаться достать до шеи. Если чешуя там окажется такой же плотной, как на спине, второго шанса уже не будет.

Он попытался сглотнуть и не смог — горло сжалось впустую. Во рту стоял вкус пыли и гнили от местного протухшего мяса, которым он питался последние несколько недель.

Он увидел, как ее передняя лапа поднялась над песком, — а следом то же движение будто повторилось у него перед глазами чуть раньше, чем произошло на самом деле: когти шли сверху, наискось, к левому плечу. Он вскинул клинок. Движение вышло неправильным — ни один из дворцовых наставников не учил держать меч под таким углом, слишком высоко поднятый локоть, развернутое запястье, клинок почти вплотную к лицу, — но когти ударили точно в плоскость лезвия и с сухим звоном ушли в сторону. Сила удара отбросила его назад, нога глубоко провалилась в песок, плечо обожгло болью, и он едва успел выдернуть ступню.

Перед глазами снова мелькнуло чужое движение. Он отшатнулся прежде, чем тварь успела броситься повторно: челюсти щелкнули в нескольких чи от лица, от пасти пахнуло гнилью и тухлым мясом. Лезвие скользнуло по чешуе, выбило несколько тусклых искр и ушло в песок; от резкого движения в запястье прострелило болью.

Тварь развернулась быстрее, чем он ожидал. На этот раз он не успел увидеть удара заранее — и всё же тело уклонилось само. Правое колено подогнулось, корпус ушёл вниз, меч описал короткую дугу над головой, и тяжёлый хвост прошёл там, где мгновением раньше находился его висок.

Цзы Ваньин выпрямился, задыхаясь. Этого движения он не знал. Больше того, его нынешнее тело не должно было суметь его выполнить: слишком низкая стойка, слишком резкий перенос веса на повреждённую лодыжку, слишком сильный рывок правой рукой. Суставы завершили движение прежде, чем он успел понять, что так двигаться нельзя.

Лодыжку прострелило болью. В левом плече что-то хрустнуло, а правая кисть почти перестала чувствовать рукоять.

По ладони прошел жар, поднялся от рукояти к запястью, затем выше, вдоль меридианов. Сознание на мгновение помутилось: черный песок, багряное небо и тварь перед ним раздвоились, наложились друг на друга. В одном движении она еще стояла неподвижно. В другом уже прыгала.

Он увидел раскрытую пасть, взметнувшиеся когти и мягкую серую складку под передней лапой — все разом, прежде чем тварь успела сдвинуться с места. Рука пошла следом за увиденным. Клинок вошел между пластинами чешуи.

Тварь взвыла и дернулась назад, меч едва не вырвало из рук; он стиснул рукоять, хотя пальцы почти перестали ее чувствовать.

Он уже не понимал, предугадывает ли удары или видит то, чего еще не произошло. Видения вспыхивали коротко и обрывались раньше, чем он успевал в них разобраться и больше походили на размытые воспоминания: лапа, идущая справа; хвост, взметающий песок; раскрытая шея; собственная рука, поднимающая клинок под незнакомым углом. Иногда тело следовало за ними само. Иногда он успевал вмешаться.

Один раз он попытался ударить иначе. Тварь тут же задела его когтями по боку — верхняя одежда разошлась от подмышки до пояса, на коже выступили тонкие красные полосы. Следующее движение он уже не стал исправлять.

Меч развернулся в ладони, запястье выгнулось так, что от боли перед глазами потемнело, и лезвие ушло вниз, скользнуло под лапой и перерезало сухожилие. Тварь рухнула на бок.

Цзы Ваньин шагнул ближе.

Дальше все снова поплыло. По руке прошел новый толчок, клинок потянул ее вперед, и на мгновение ему показалось, что он смотрит на происходящее из-за собственного плеча — видит свое тело со стороны: грязные одежды, распущенные волосы, меч, занесенный над тварью. Он моргнул. Видение исчезло. Лезвие уже входило под нижнюю челюсть.

Темная кровь хлынула на руку и ворот. Тварь дернулась, ударила хвостом по песку. Он удержал меч обеими руками и толкнул глубже.

Тварь обмякла, несколько раз судорожно царапнула песок и затихла.

Он отступил. Первый шаг дался легко, на втором колени едва не подломились — он вонзил меч в песок и навалился на рукоять всем весом. Сердце билось часто и неровно, дыхание срывалось, в плече пульсировала боль, а по меридианам все еще расходился жар, будто клинок протащил через них раскаленную нить. Из носа потекла кровь и он вытер ее тыльной стороной ладони. Посмотрел на меч — багровые линии на клинке светились ярче прежнего.

Несколько вдохов Цзы Ваньин молчал. Золотое ядро отозвалось слабым, болезненным толчком. По нему прошла боль — вдоль той самой тонкой трещины, которая возникла, когда Чу рывком протащил силу через отравленные каналы. Но ядро не раскрылось и не отдало новой ци. Значит, сила, заставившая его двигаться, исходила не от Ваньина.

— Что ты сделал? — спросил он. Голос вышел едва слышным.

«Я?» В голове прозвучало неподдельное удивление. Или очень хорошее его подобие.

Усталость навалилась внезапно, будто он держался на одном азарте боя, и, стоило азарту схлынуть, сама земля под ногами показалась вдруг слишком далекой. Он сел прямо на песок и только тогда заметил, что правая рука висит плетью. Пальцы ещё были сомкнуты на рукояти, но он почти не чувствовал их. Запястье и локоть горели так, словно суставы вывернули в обратную сторону и лишь чудом вернули на место. Левое плечо тоже пульсировало: старая ключица не выдержала резких движений и, кажется, снова треснула по едва сросшемуся краю.

Правая лодыжка быстро распухала. Под рёбрами тянуло при каждом вдохе. Тело помнило движения, которых он не знал, и теперь расплачивалось за них каждым суставом.

Часть движений он помнил отчетливо. Другие воспоминания распадались, стоило попытаться удержать их. Возможно, клинок навел на него видение. Возможно, на несколько мгновений подменил его движения чужими. Возможно, его тело в смертельной опасности оказалось способно на большее, чем он ожидал.

Последнее звучало бы убедительнее, если бы он не помнил движений, которым его никогда не учили.

— Не притворяйся.

Чу ответил не сразу.

«Ты остался жив».

— Это не ответ.

«Другого пока не будет».

Он сжал рукоять. Пальцы дрожали, и скрыть это уже не получалось. Он посмотрел на тварь. Ее кровь впитывалась в черный песок и поднималась над ним тонким серым паром.

Что-то темное и твердое поблескивало в развороченной ране на шее — не осколок кости, слишком правильной, почти отшлифованной формы. Цзы Ваньин, повинуясь скорее любопытству, чем расчету, запустил пальцы в рану и вытащил находку: небольшое, размером с ноготь, ядро густого багрового цвета, теплое на ощупь, будто еще хранившее в себе часть убитой твари.

Он узнал его почти сразу. Такие же, только чище и светлее, доставали из туш опасных духовных зверей на императорских охотах — мастера алхимии платили за них щедро, а в подобающих руках ядро годилось и для пилюль, и для лекарств. Прежде он видел подобное разве что на подносах, уже очищенным, разложенным для оценки ловчих, — не выковыривал сам из еще теплой плоти голыми пальцами. Цзы Ваньин сжал находку в кулаке и не сразу разжал пальцы, чтобы убрать ее за пазуху.

Он посмотрел на кровь, капающую с клинка, и поймал себя на мысли, что она кажется ему влажной. Он не помнил, в какой миг решение созрело. Помнил только, что перевернулся на колени и, поддерживая бесполезную правую руку левой, склонился над раной твари, подставляя ладонь под медленно сочащуюся темную жидкость.

Вкус оказался хуже, чем он мог себе представить, — густой, металлический, с привкусом гнили, слишком теплый, чтобы его можно было спутать с водой хоть на мгновение. Горло свело почти сразу; к горлу подступила тошнота, и часть проглоченного он тут же исторг обратно, содрогаясь всем телом. Но что-то — хоть немного, все же осталось внутри. Дрожь в руках слегка утихла. Голова перестала плыть настолько отчаянно.

Он вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя себя одновременно спасенным и оскверненным, и постарался не думать об этом.

Чу молчал.

Цзы Ваньин не знал, радоваться этому или насторожиться еще сильнее. После боя чужое присутствие в сознании ощущалось отчетливее — не словами, а вниманием. Будто кто-то стоял за плечом и ждал, пока он сам заговорит первым. Горло пересохло. При каждом вдохе сухой воздух царапал его изнутри. Цзы Ваньин провел языком по потрескавшейся губе и почувствовал вкус крови.

«Пить хочешь», — сказал Чу. Это был не вопрос, но колкое напоминание о том, что сам Ваньин предпочел бы забыть. Вкус крови сразу же встал на языке и его едва не вывернуло во второй раз.

Молчание затянулось.

Цзы Ваньин медленно вытер клинок о чешую мертвой твари. Движение потребовало неожиданно много сил. Рука дрожала, лезвие несколько раз соскользнуло, оставляя на чешуе темные полосы.

— У тебя есть предложения? — спросил он наконец.

Голос вышел глухим, почти беззвучным. Каждый слог отзывался болью в пересохшем горле.

Чу помолчал, словно обдумывал не сам вопрос, а то, что Цзы Ваньин все-таки решил обратиться к нему.

«Есть. Но тебе не понравится».

Цзы Ваньин поднял голову. Вокруг до самого горизонта лежали барханы. Ни растительности, ни следа влаги, если не считать крови, быстро уходившей в черный песок.

— Мне многое здесь не нравится. Не думаю, что твое предложение станет исключением.

«Тогда не жалуйся заранее».

Он не успел спросить, что это значит. Рукоять под пальцами дрогнула — мягче, чем во время боя, будто что-то внутри клинка потягивалось после долгого сна. Металл начал темнеть, терять форму, стекать с его ладони чем-то плотным и почти жидким, и он рефлекторно попытался разжать пальцы, отдернуть руку — поздно: там, где секунду назад была рукоять, из воздуха посыпались перья, черные, с сухим сыпучим звуком, будто кто-то распорол мешок с углем.

Он отшатнулся и завалился на здоровый бок, но падение всё равно встряхнуло рёбра. Под грудью вспыхнула боль, к горлу подступила тошнота. Цзы Ваньин вскинул опустевшую руку, заслоняясь от чего-то, чего не успел разглядеть, — и только потом понял, что защищаться не от чего.

Перед ним, деловито отряхиваясь, сидел ворон.

Крупный, взъерошенный, с глазами того же тускло-ржавого багрянца, что недавно светился в жилах клинка.

«Реакция, конечно, впечатляет, — заметил ворон, поворачивая голову так, чтобы получше его рассмотреть. — Носил меня, значит, совсем недавно позволил мне выпустить чужие кишки наружу, а от птицы шарахаешься, как девица».

Он сидел в песке, тяжело дыша, и смотрел на существо, которое еще мгновение назад было холодным куском металла.

— Ты можешь... это, — выговорил он наконец, не найдя слова точнее.

«Могу. — Ворон дернул крылом, будто пожал плечами. — Мечом быть скучно. К тому же в таком виде я вижу дальше, чем ты, и способен подняться выше барханов, не переставляя ноги».

Цзы Ваньин не ответил.

Смех вырвался из него раньше, чем он успел его удержать, — резкий, сорванный, похожий на крик. Плечи затряслись. Он попытался зажать рот ладонью, как делал всегда, но это не помогло. Смех продолжал рваться наружу сквозь пальцы, а потом, без всякого перехода, оборвался — и на смену ему пришло что-то другое.

Он согнулся, уперся лбом в колени. Тело содрогалось уже не от смеха — от сухих, беззвучных всхлипов, которые не выходили наружу, а словно бились внутри, не находя выхода. Он не помнил, когда плакал в последний раз. А теперь сидел на черном песке посреди проклятой бездны, и плечи у него тряслись, как у ребенка, которого никто не учил, что плакать — стыдно. Здесь увидеть его было некому, кроме существа, которое совсем недавно было куском металла. Возможно, именно поэтому Ваньин наконец позволил себе не сдерживаться.

Чу молчал. Не смеялся, не подкалывал, не торопил — просто сидел рядом на песке, сложив крылья.

Прошло, наверное, много времени, прежде чем дрожь начала стихать. Цзы Ваньин вытер лицо тыльной стороной ладони — грязной, в чужой запекшейся крови, — размазав по щекам пыль и песок и медленно выпрямился, чувствуя себя разбитым и странно, неожиданно пустым, будто из него вытряхнули что-то, копившееся годами.

«Полегчало», — сказал ворон наконец. Насмешки в его тоне не было.

— Не твое дело, — просипел он, но без прежней резкости, и вытер нос тыльной стороной той же ладони.

«Согласен. И все равно — полегчало?»

Он не ответил сразу. Странно, но да — пустота не давила, скорее ослабила что-то глубоко внутри, до сих пор державшее его в напряжении.

— Может быть, — сказал он наконец.

«Хорошо». Ворон ничего к этому не добавил. В этом было на удивление больше такта, чем он ожидал от голоса, мгновение назад с явным удовольствием обсуждавшего чужие внутренности.

— Почему не сказал раньше?

«Ты и без сознания провалялся достаточно долго, а после этого сомневался, не сходишь ли с ума от одного моего голоса. — Ворон склонил голову набок, и в этом жесте, при всей его птичьей нелепости, читалось что-то вроде терпеливого сарказма. — Показать тебе еще и это раньше времени значило бы окончательно тебя сломать. Я подожду — время у меня, в отличие от воды в твоем сосуде, есть. Ах да, у тебя и сосуда-то нет».

— И что теперь?

«Теперь, — ворон расправил крылья, широкие, — я слетаю и посмотрю, куда тебя вообще стоит вести, пока ты не умер раньше, чем успеешь стать мне интересным собеседником».

Он не успел возразить — ворон уже оттолкнулся от песка, тяжело, неуклюже для такого размера, и тут же выправился в воздухе, набирая высоту с уверенностью. Цзы Ваньин остался сидеть внизу один, без клинка в руке — рука без него ощущалась странно, непривычно легкой, — и смотрел, как черная точка растворяется в багровом небе, пока не потерял ее из виду вовсе.

Оставшись один, он впервые за долгое время поймал себя на том, что ждет чьего-то возвращения. Какая ирония что для этого ему нужно было упасть на дно и найти здесь собеседника.

Ворон вернулся — он так и не понял, сколько прошло времени: то ли полшичэня, то ли половина дня — счет снова расплылся, стоило остаться в одиночестве. Черная точка выросла в черное пятно, а после снова стала птицей, тяжело опустившейся на песок рядом с ним. Крылья Чу дрогнули и сложились не сразу, а багровый свет в глазах стал тусклее, словно долгий полет вытянул из него часть оставшейся силы.

«Раскопал кое-что, — сказал Чу, не тратя времени на предисловия. — Лестница, вырубленная в камне. Кто-то ее сделал, а раз она есть, наверху наверняка найдется и то, ради чего ее вообще стоило рубить».

— Далеко?

«Достаточно, чтобы я успел слетать дважды. Но раз выбор все равно между медленной смертью здесь и медленной смертью в пути — выбор, кажется, очевиден. Вставай».

Цзы Ваньин поднялся — вернее, попытался, и обнаружил, что тело слушается его куда хуже, чем совсем недавно, будто короткая передышка успела убедить мышцы, что дальше можно уже не стараться. Ноги держали плохо, в глазах на мгновение потемнело, и он устоял только потому, что успел упереться рукой в песок.

«Идем, — сказал Чу уже мягче, без обычной насмешки. — Направление подскажу. Остальное — на тебе».

Мысль о том, что он сейчас безоговорочно доверяет направлению, которое указывает ему проклятый артефакт, — тот самый, что несколько дней подряд вытягивал из него силу, нашептывал о мести и протащил силу через повреждённые меридианы и один из них всё-таки разорвал, — пришла как-то отстраненно, будто уже не имела значения. Разумнее было бы не доверять, но разум предполагал выбор, а выбора у него, как правильно заметил ворон ранее, не было.

Дорога далась ему тяжелее, чем весь пусть от места падения до пещеры вместе взятый. Барханы оставались барханами; тяжелее было другое — силы, которые раньше хоть как то находились, теперь приходилось выковыривать из себя по капле, на каждый следующий шаг отдельно. Он давно перестал считать барханы, как раньше считал дни, и теперь пересчитывал только шаги, сбиваясь на втором десятке, начиная заново и снова сбиваясь.

Чу держался рядом — взлетал ненадолго, чтобы свериться с направлением, затем опускался на песок или ближайший камень и ждал, пока Ваньин его догонит. Один раз попытался сесть ему на плечо, но после первого же сбившегося шага молча перелетел на гребень бархана.

Цепочка красных стеблей — тех самых, что однажды чуть не убили его собственной луковицей, — снова легла вдоль пути. Он смотрел на цветы с благодарностью: раз Чу утверждал, что лестница где-то там, куда ведет эта дорога, оставалось довериться единственному, в чем этим цветам, по-видимому, можно было доверять, — умению указывать путь.

К тому времени, когда впереди наконец показалась стена идти он уже не мог. У подножия, там, где порода уходила вверх, в темноту, тянулись ступени: узкие, неровные, явно вырубленные не природой, а руками. Цзы Ваньин смотрел на них долго, не вполне доверяя собственным глазам. Мысль о том, что кто-то потрудился высечь лестницу в самом сердце бездны, показалась ему настолько нелепой, что на мгновение он снова заподозрил горячечный бред.

«Настоящая, — сказал Чу, будто прочитав его сомнение. — Ты уже здесь. Осталось забраться».

Лестница, как оказалось, не просто взбиралась вверх сплошной стеной — время от времени она прерывалась узкими выступами, переходившими в террасы, тянувшиеся вдоль обрыва. Судя по всему, стена, вдоль которой она шла, была краем какого-то огромного ущелья, и вырубили лестницу не ради одной-единственной цели наверху, а чтобы дать проход сразу к нескольким уровням.

Дальше время окончательно перестало складываться во что-то последовательное.

Он помнил, как поднимался по первым ступеням на коленях, опираясь то на левую ладонь, то на лежащий поперёк ступени меч. Правая рука плохо держала вес, а каждое движение левой тянуло повреждённую ключицу, поэтому даже несколько ступеней превращались в отдельное испытание.

Помнил короткие, злые всплески сил, которых хватало на десяток ступеней, и долгие провалы между ними, когда он лежал, прижавшись щекой к камню, и ждал, пока тело согласится двигаться дальше.

Помнил еще одну лужицу темной, пахнущей железом воды, найденную на одной из промежуточных площадок, — такую же, как та, что однажды в самом начале скитаний спасла ему жизнь, — и то, как выпил ее без раздумий, слишком измученный, чтобы бояться повторения прежней тошноты. Ему несказанно повезло, что он не встретил тварей, потому что едва ли он сейчас смог бы дать им отпор.

Один раз, уже ближе к середине подъема, ступня соскользнула на осыпавшемся крае. Ваньин проехал вниз несколько ступеней, ударившись боком о выступ. Воздух вышибло из груди, в правой лодыжке снова что-то подвернулось, а под повязкой на ключице выступило влажное тепло. Несколько вдохов он лежал там, куда упал, проверяя, не разошлись ли рёбра окончательно.

«Вставай, — сказал Чу, уже без прежней насмешки в голосе. — Думаю ты не первый, кто здесь падает. Вставай».

Он снова пополз наверх.

К тому мигу, когда силы закончились уже окончательно, ступени успели вывести его на широкую каменную площадку — то ли естественный уступ, то ли специально вырубленную остановку для тех, кто когда-то пользовался этой лестницей по назначению. Дальше, выше, в темноте угадывалось продолжение подъема, но Цзы Ваньин уже не мог сказать, далеко ли до конца.

Он осел на камень, не в силах даже отползти в тень, и почувствовал, как вокруг снова темнеет: короткий, обманчивый день догорал быстрее, чем хотелось бы верить. Неподалеку раздался вой, который так пугал его после падения, но ожидаемого прилива страха он уже не вызывал.

Твари вынырнули из темноты у подножия площадки, явно почуяв истощенную жертву. Первая — низкий силуэт у подножия площадки, вторая выбралась из-за каменной гряды, а третья уже карабкалась по осыпающемуся склону по направлению к нему. Небольшая стая, которой вполне хватит заклинателя на поздний ужин.

Подойти к нему они могли только снизу: последние ступени были узкими, а отвесный край уступа не оставлял места для прыжка. Кружили, явно с намерением приблизиться. Чу, поняв, что Цзы Ваньин сейчас не поднимется, снова обернулся вороном и стоял рядом с ним на камне, взъерошенный, с раскрытыми крыльями, издавая низкий, утробный звук.

Твари держали дистанцию, скалясь, но не решаясь подойти ближе.

— Это надолго? — прошептал Цзы Ваньин, не уверенный, что голос вообще у него остался.

«Ненадолго, — честно ответил Чу. — Я пуст так же, как и ты».

Обещанное «ненадолго» истекло раньше, чем Цзы Ваньин успел придумать, что делать дальше. Самая крупная тварь перестала колебаться — качнулась вперед, будто оценив, что угроза исчерпала себя, и остальные тут же придвинулись следом, почуяв смену настроения вожака.

Чу вернулся в клинок.

Цзы Ваньин попытался поднять его и не смог — рука не слушалась, пальцы соскальзывали с рукояти, которая лежала на камне рядом с его ладонью.

Вожак поднялся еще на одну ступень. Потом еще на одну. Цзы Ваньин приготовился к боли, но тварь, вопреки его ожиданиям не бросилась вперед, а вместо этого вытянула шею, осторожно приблизил пасть и ухватил зубами свисающий с края подол верхнего одеяния.

Ткань натянулась.

Цзы Ваньина дернуло в сторону. Он успел упереться пяткой в камень, но подошва скользнула по мелкой крошке, и тело поползло к краю. Тварь отступила на ступень, не выпуская ткани, используя собственный вес чтобы стащить мясо с его неудобного положения.

Несмотря на все, Цзы Ваньин ощутил почти невольное уважение. Вместо того, чтобы лезть на неудобную площадку, она просто стянет его вниз, туда, где остальные смогут добраться до него сразу.

Разумная.

И оттого еще более мерзкая.

Он перехватил меч обеими руками и попытался развернуть лезвие к натянувшейся ткани. Пальцы дрожали слишком сильно. Клинок лишь царапнул камень, не поднявшись и на ладонь.

Еще один рывок протащил его ближе к краю.

Цзы Ваньин выдохнул и прикрыл глаза. Перед глазами все невыносимо плыло, а дерганье только усилило подступающую к горлу тошноту, которая теперь сопровождала его постоянно. Следующий рывок стянет его вниз, зато потом наступит блаженная тишина.

Тварь утробно зарычала. Цзы Ваньин отпустил меч, оставив свои попытки его поднять. Когти скользнули по камню и зацепились за край сапога.

А потом натянутая ткань внезапно ослабла.

Рычание оборвалось. Твари замерли так резко, что наступившая тишина показалась громче прежнего шума. Цзы Ваньин открыл глаза.

Все три головы были повёрнуты вниз, к лестнице. Оттуда доносились быстрые, слаженные шаги по песку. Младшие твари, крутившиеся ниже заскулили и вожак, последний раз оценив добычу, которая так ему и не досталась, резко спрыгнул вниз и метнулся в темноту.

Цзы Ваньин перевел дух. Сил радоваться собственному спасению дольше нескольких секунд не оставалось.

Сквозь гул в ушах пробился звук легких, быстрых шагов по камню, а следом голос, резкий от удивления.

— ...это еще что такое?

Тень упала на него раньше, чем он успел понять, что вообще происходит. Кто-то склонился рядом — он уловил движение воздуха. Человек — если это был человек — присел на корточки, и Цзы Ваньин услышал, как рядом скользнуло по камню что-то тяжелое, похожее на ножны.

Голос сказал что-то еще, но слова окончательно расплылись. Прохладные пальцы коснулись его щеки, затем шеи, отыскивая пульс.

Цзы Ваньин успел подумать, что у обманов Бездны прежде не было таких холодных рук и его сознание погасло.