Экстра. Кто эти ваши Наши?

(1)

Братья Витте

Йоханнес когда-то считал Терренса странным. И все считали его странным потому, что тот никогда не отвечал на вопросы и не молвил ни слова на переменах с одноклассниками. У него никогда не было друзей при живом отце. Он не велел общаться со сверстниками в школе: Терренс мог говорить только со своим братом — таким же, как и он, не говорящим ничего посторонним людям. Ведь нельзя, чтоб они узнали, что...

Терренс не был счастливым ребенком. Каждый день получал от отца синяки, а за проступки, даже самые незначительные, подставлял плечо под дымящийся окурок или запястье под лезвие. Терренс вспоминает те моменты ежедневно, хоть и предпочел бы не делать этого, хоть и не может более жить без пульсирующей боли под рукавом.

За каждую попытку защитить своих детей его мать получала вместо них. Только в разы больше. 

Отец Терренса ненавидел женщин. Ненавидел мужчин. Ненавидел себя за то, что вовремя не позаботился о том, чтобы его дети не появились на свет. Он мог убить своего ребенка еще в материнской утробе, хоть на первом, хоть на пятом, да хоть на девятом месяце. Но отчего-то не сделал этого, родился Рудольф, а через пару лет и Терренс. Незапланированно. Мать скрывала беременность очень долго, за что отец долго бранил ее. И как итог: двое детей. Двое никогда не чувствующих любви родителей детишек, отец которых даже не называл их по именам из-за неприязни.

Из событий того дня, когда всё могло закончиться раз и навсегда, Терренс помнит языки пламени вокруг себя, крики, одни перепуганные, другие озлобленные и рокочущие. Шрам на лбу, жжёный участок, на котором когда-то росли волосы, уродует лик теперь и напоминает каждый день о минувшем, стоит подойти к зеркалу. Каждый раз в нос бьёт запах горелой кожи. 

В тот день он лишился матери. Отец зажимал той рот ладонью, подальше от соседских ушей тая её крик. Оглушённый ужасом мальчик боялся отцовского укора и не говорил ни слова посторонним, но всё же посмел бежать из дому. Боль сковывала ноги, и всё, что тому было по силам, это прилечь на траву у соседского дома и рыдать до тех пор, пока голос матери не оборвётся, и уснуть там же, где и упал.

Братьев Витте долго ставила на ноги старшая сестра, ушедшая из дому задолго до происшествия, не державшая контакта с покойной матерью долгие годы.

Терри не осознавал себя, кто он и кем является теперь. Оторванный что от родителей, что от общества, будто лодка меж двух берегов. Куда плыть, чтоб наткнуться на лучший исход? Он свободен, но свобода эта не сразу пришла к его голове. 

Ведь теперь ему никто не указ, так?

В его жизнь пришел Йоханнес, дабы помочь тому влиться в социум. Он открыл для него ту музыку, что стала для него новым смыслом бытия.

В попытках забыть себя прошлого, он стал писать стихи, петь и... пить? Верно, так и есть.

"Куча зависимостей сожгли его изнутри, но сделали тем человеком, чей образ до конца жизни впечатался в сознание."

(2)

HerrMann - Человек Мужского пола

Говард не обзавелся друзьями, пока он проживал в маленьком российском городке. Этому человеку всегда, сколько он себя помнил, общение с людьми, будь то ровесники, личности старше или младше, от мала до велика, давалось тяжко. Поначалу даже с Нашими, людьми, поднимавшими его жизнь с колен, образовавшей теплый комок в его груди, растущий с каждым прожитым днем. То, что у людей принято величать «счастьем».

"Личность с именем и фамилией, не значащими ничего. Беспонтовая бессмыслица, коей он и был всю свою жизнь. По крайней мере лично для себя."

Кажется, что с детства что-то в юном разуме было не на своем месте: слишком много крови на бумаге, изрисованной ребяческими руками, чего будто никто не замечал. Он любил прикусить запястье, словно голодный шакал, вплоть до синяков, а родная тетя смеялась над его зависимостью от обгрызания ногтей на руках в мясо. В четырнадцать лет, когда он пробовал резать кожу на запястье, мать пригрозила ему. Говард никогда не боялся ее, знал, что той, по правде говоря, плевать, и приносить себе боли не прекратил, а принялся резать там, где никто не увидит. Никто не принимал его всерьёз, даже он сам так и не научился ставить себя на первое место. Мама никогда не хвалила его ни за оценки, ни за красивые рисунки. Отец был рядом только выпивший. Он учил маленького Говарда всему, что знал сам: аккорды на гитаре, постановка баррэ, простые песни. Азы немецкого, который притянул внимание Херманна за уши. Но также он учил его терпеть, когда больно, когда чувства плещут через край, не просить ничего в ответ на свою милость и доброту. Часто ком в горле сдавливал желчью и осушал язык, но сдерживался виной за слезы. Отец его был пессимистом — эту черту передал и сыну.

Пассивная агрессия выражалась самобичеванием, пылкой ненавистью к себе, к сверстникам. Неким желанием покончить со всем этим, не видеть будущего, каким бы оно ни оказалось. Тяжелая музыка стала отдушиной, за ней он не слышал душевных терзаний. Так и по сей день.

"Раньше я обожал кровь. Боготворил, фетишизировал, возводил в абсолют желание наблюдать, как она стекает горячей струйкой от запястья к самому предплечью. Не то чтобы сейчас я отказался от любви к ней, нет, скорее наоборот — мысли о подобном хоть и прижились, пустили корни в мои извилины, но я всё так же чувствую ее, страстно кипящую в жилах и текущую по венам, восторгаюсь ей. Прямо как любимая женщина, с которой вы в браке с десяток лет — она хоть и стареет на глазах, но стук сердца всё так же жаждет проснуться рядом с ней, проводить с ней время рука об руку, умереть с ней. Умереть ради нее. Умереть ради крови."

(3)

Герр Майер...

...Или же Ирвуд. Он не хочет говорить о прошлом. В двух словах — темное и забытое. 

В настоящем же — верный друг, заботливый муж, что в браке словно всю свою жизнь. Он — тот самый разумный приятель, что способен с холодной головой решить любую твою проблему и подставить плечо под поток горячих слез. 

К тому же —

"Лучше человека, чем этот барабанщик, либо же лучше барабанщика, чем этот человек, вы в жизни не встретите. Так Зорг сказал."

(4)

Плакучая Ива.

Ива любила смеяться, однако редко позволяла себе делать это слишком громко. Часто недовольная гримаса маской повисала на ее круглом личике. Не то чтоб ее жизнь когда-либо крупно огорчала ее - маска эта означала внутреннее умиротворение. Холодным фарфором она легла навеки. 

"Лишь жертва обстоятельств, оказавшаяся не в то время и не в том месте. Не тот период жизни. Не те люди в окружении."

Она видела в людях красоту. В каждом, на кого не укажи. Искренне, порой наивно и простодушно. И в Терренсе она увидела идейность, поэзию, тот томный взгляд, неспешно обводящим все и вся на своем пути. Но он никогда не был способен правильно уловить согнал в свою сторону. Иву он понял не так как следовало бы. Посчитал ее неверной, стоило той лишь подойти к Говарду. 

Не вынесла душа поэта. 

(5)

Клеймивший скорбившим.

Йоханнес себя как гота никогда не позиционирует, одноклассники дали ему прозвище за его густо подведенные черным глаза. Был в самом деле счастлив, до того как в его жизни появился Говард, хотя сам он по сей день считает по-другому, будто тащить ту большую ношу со дна не составило тому никакого труда. 

Приятели бы сказали, что к жизни он никогда не относился со всей серьезностью, с виду казался даже несколько легкомысленным. Однако друзья знают, что серьезнее него человека в мире не сыщешь. Благоразумен, честен и начитан — таким воспитывала его мать. Она же разделяла его интересы, ведь по молодости сама развлекалась как могла.

"Чем бы дитя не тешилось? Именно."

Мама воспитала в нем мужчину — вежливого и примерного, пусть и несколько женственного. Человека, что видит радость во всем, никогда не опускает глаза перед лицом страха, чего бы это не стоило. Бороться во имя благородства, во имя любви — смысл жизни Йоханнеса.

Несмотря на это, вряд ли мог выбросить из головы и единую ниточку прошлых обид и долго думал над каждым сказанным словом, лишь бы не сплести новых. Знал, если человек попадает в неурядицу, знал, если сам чем-то задел. Чувствовал.

(6)

Говорящая крыса.

"Лишь парочка ассоциаций - самовнушение и навязчивые грезы. Невзаимная любовь. Строгие, весьма консервативные родители, с чьими порядками не хочется мириться, и жажда свободы."

Ее человек давно мертв. Она не знает об этом, но наверняка догадывается без лишней болтовни. Слишком уж давно они не виделись. Слишком много пустых слов: Терренс обещал что не оставит ее, но более того, он и не вспоминал о Крысе. 

О ней нечего больше сказать.