Глава 2.2

(1)

Утро нового дня ощущалось как-то по-особенному: заметно похолодало, с каждой минутой приближалась зима. Трава желтела и индевела, вода в лужах загустела и примерзла корочкой. И птиц больше не слышно. Мурашки прокатились крохотными ежиками от лодыжек до затылка Говарда, решившего сегодня, будто назло самому себе, вырядиться легче, чем следовало бы. Он, за неимением привычки следить за погодой, в очередной раз прогадал с выбором одежды — папина олимпийка поверх простой хлопковой футболки оказалась не лучшим решением. Однако Херрманн не имел ничего против обдавшего морозца, несмотря на хлипенький с детства иммунитет, предпочел бы замерзнуть, нежели вспотеть. Погода ему нравилась. Доставляла. Она, в конце концов, отличалась от родной осени, да и мама его частенько нахваливала центральную Европу за климат, но огорченно подмечала, мол, что летом не жарко. И чуть не прыгала восторженно после переезда в это место, оглядывая собственные владения, отсчитывала каждый шаг, ступая босыми ногами по дощечкам туда-сюда. «Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...». Тогда мама смеялась. Часто. Этот переезд был мечтой всей ее жизни.

- Ты чего так долго-то? - Терри, тот еще мерзляк, трясся от дуновения северного ветерка, в какой-то мере даже завидовал Говарду, которому игнорировать легкий морозец было по силам. - Не май на дворе!

- Одеялом придавило.

- Хватит острить, шевели поршнями, я промерз насквозь! Ну смейся... Возился б ты подольше - я бы окочурился! - он драматично закатил глаза.

Друзья двинулись.

Утро ощущалось как-то по-особенному из-за волнения: Херрманн был намерен объясниться, а когда решился-таки, усмотрел, как опускается поникши переломанный нос Ти. Объяснялся тем, что мама была не в себе из-за беспробудного пьянства, тем, как в последние дни она срывалась на него, и доходило до того, что домой приходить попросту боязно. Небезопасно - на днях она влепила ему так, что щека краснела и давала знать о себе колючей болью весь следующий день. Говард старался не попадаться ей на виду, воздерживался смотреть на нее, в ее глаза, не выражающих больше, кроме сплошной стеклянной бездны, ничего. Будто задержать взгляд в эту бездну на миг означало разбить это стекло вдребезги и пойти по нему босыми ногами. Бежать навстречу маминым слезам, каждая из них - словно безразличным лезвием по коже, холодным в отношении него. Ни намека более на теплую любовь. Терри понимающе кивал и отворачивался.

- Ты так мямлил сначала, как будто в любви мне поклянешься. Не пугай меня так, Гов. - фраза обломилась на тяжелом смешке, от фальшивости которого у него самого дыханье сперло. Но он вновь нарочито закатил глаза, старался подавлять в лице неопределенное несчастье, натянув улыбку. Ему не плевать - это видно.

Актерище, думал Говард, но не вымолвил ни слова.

В черных глазах скорбь смешивалась с позором, и смесь эта толстым комом застревала, не желая проходить в горло. Херрманн успел пораскинуть, что тот, вероятно, понимал его чувства в действительности, что связывали их не только музыка и общий путь от дома до школы. Терри коробило, ни то от бутафорского смеха, ни то от холода. Он растирал ладони, дышал на них и прятал в карманы серых джинсов, согревал их о бедра сквозь ткань. Боковым зрением Говард рассматривал его с ног до макушки: нестриженые волосы до лопаток, блеск серьги в мочке, а на толстовке размашистый шрифт во всю грудь - нечитабельное для простого смертного название какой-то блэк-метал группы. Какова его тайна?

- Ти, я пойду с вами. - Он, подавив мысли о былой тревоге, сказал это решительно, на удивление для самого себя, дабы ободрить друга, чем заставил Терренса усомниться в собственной адекватности.

- Сегодня? - Терренс посвежел, но выглядел мутным до сих пор.

- Сегодня.

(2)

Уйти из дому ночью не составило бы труда, поскольку мама засыпала накрепко. Ни шороха, ни сопения. Даже дыхания не было слышно, будто впрямь мертва...

- Гов! - уже извещенный Йоханнес, пропустивший первый урок ради благих вестей от Терренса, поймал Херрманна в коридоре после первого урока и знатно испугал его, обдумывавшего утренний разговор по сей момент.

- Иисусе! - сердце чуть не встало и он поспешно схватился за него. - Что ж ты за человек такой?

- Так ты согласился? Сегодня? - Йоханнес пропустил претензии мимо ушей и мельтешил перед лицом - да, он ведь целый месяц из кожи вон лез, дабы уговорить его. Искренне счастливое лицо перед глазами Говарда светилось белой улыбкой, тянутой чуть не до ушей. Оно часто успокаивало, как своеобразный эффект, так называемой, волшебной пилюли. Но не теперь, когда из головы не лезли ни мысли, ни собственные слова, какими бы душевными, либо отталкивающими они ни оказались. О маме, о "Наших" и о Терренсе, будь он неладен.

- Сегодня. - последнее слово за Говардом вылетело с твердостью, но некоторым смущением, вызванным в моменте осознанием мысли, что доставлял дискомфорт и неудобство этот длительный период. Он долго извинялся в душах за то, что приходилось его уговаривать, и за то, что боится неизвестности и собственной же неуверенности, из-за которой самому только хуже. За то, что принял решение наспех, чтобы угодить друзьям, но не себе. Зато они счастливы теперь.

(3)

Ровно в одиннадцать часов на улице стояла непроглядная мгла. Говард точно знал время, так как смотрел на экран мобильника уж слишком часто и, будучи на нервах, успел приступить грызть ногти, однако вовремя окстился. Глаза норовили склеиться, и тело окутывало и стягивало непреодолимой тягой упасть на матрац. Дабы не уснуть, он ходил по комнате — от окна к входной двери и обратно. Мощь порывистого ветра гнула ветки и ворошила траву, путала травинки в косы, словно волосы, растущие прямиком на земле. На тех косах красиво переливался свет чуть теплого фонаря. Пыль вместе со стадом серых листьев вздымалась в воздух. Чьи-то ботинки тяжело хлюпали прямо по грязи.

Вмиг напряжение возобновило колики в животе, и до боли резко поднялась грудь, стоило заслышать стук в окно. Взволнованный развернулся и окинул взглядом темный силуэт чуть поодаль от дома, бросающий мелкие камешки в его сторону. Ну что за дурацкая манера? Херрманн подошел к окну вплотную. Последний камешек прилетел бы в лоб, если б не стекло, стоящее оградой от внешнего мира. Силуэт зазывающе махнул рукой и спрятал ее в карман штанов.

Из родительской спальни ни шороха, ровно как и обычно, так что покинуть дом будет проще простого. Однако парень шел осторожно, с некой опаской: в ночной тишине каждый шаг, каждый скрип половицы излишне шумел. Ночь их утрировала. Говард не подумал о завтрашнем дне и о том, как будет клевать носом в тетрадь все утро, но пораскинул о том, что будет, если мама узнает о том, что он провел сегодняшнюю ночь вне дома, так еще и с толпой чужих гуляк.

В ступоре притихнуть и навострить уши заставил шорох одеяла из маминой комнаты. Низ живота вновь стянуло прохладой. Кажется, даже начало подташнивать. Вдох застрял в груди, Говард остановился, сосредоточившись глазами на дверной ручке, и невесть сколько сжимал ее в руке, даже и не думая шевелиться. Оставив возникшее не из неоткуда желание бросить затею, вернуться в кровать и забыть обо всем как о ночном кошмаре, он, в конце концов плюнув на все, наконец с пренебрежительно громким звоном повернул ключ в скважине и вылетел за порог. Ветер тут же бодряще ударил в спину в подгоняющем жесте, и туман в голове рассеивался. Бодрит не хуже маминой пощечины.

Ей побоку, подумал Говард, отгоняя прочь всякие сомнения.

- Ты чего так долго? - подкрепил окрик со стороны Терри, стоило ступить ногами на асфальт.

- Да тише ты! - Херрманн дернулся, вжав голову в плечи, и шикнул в указательный палец. - Улицу на уши поднимешь.

- Но в отличие от некоторых, у меня есть совесть, Гов. - что в говоре того, что во взгляде из-под густоты ресниц (в иной ситуации Говард бы отметил их схожесть с травой под фонарем) читалась издевка. Он пожал плечами.

Этот стёб Терренса намеревался привести в себя и увести оставшуюся минорную нотку скептического настроения куда подальше, встряхнуть от беспокойства. Но, говоря откровенно, нотка та не делась никуда — лишь притупилась, Говард упорно скрывал её внешне. Или пытался, по крайней мере. Друзья встрепенулись. Каждый по-своему: кто — от холода, а кто — от собственных мыслей.

Терри вёл путём куда-то в сторону леса. Такое время уж никак язык не повернётся назвать безопасным для прогулок в чаще, в которой кроется, уж если не дикий зверь, то наверняка громадный дядька с тесаком. Разглагольствовать нет смысла, ведь тропа уже положена и ноги движут по ней сами. Терри не выглядел так, будто он или его компашка шли туда с опаской, но место то уютным не назвать никак, при учёте того, как долго (а может, так казалось на первых порах) они погружались всё глубже и глубже в чащу...

Друзья шли молча, Говард не хотел задавать вопросов. Вернее сказать, хотел, но отчего-то не поворачивался язык. Терренс, возможно, это учитывал, но ничего не говорил на тот счёт, добиваясь от того раскрепощения и самостоятельной инициативности. Говард, по крайней мере, надеялся на понимание с его стороны...

Громкое и внезапное «ой», и тело одного из нечитаемо мрачных силуэтов (того, что повыше) растеклось, стоило тому оторвать глаза от земли к небу. Ти подскочил на месте, и ругань из его уст доносилась даже громче того самого «ой», а после его рука помощи рывком помогла встать. Дошли они, не считая этого, без происшествий.

Потребовалось еще немного времени, дабы выбраться на местечко, не поросшее деревьями. Небольшой голый лужок пуст абсолютно. Поначалу в звенящей тишине повисла настороженность со стороны обоих, но шорохи из-за деревьев выдавали местоположение каждого из Наших. Попытка заставить друзей намочить штаны провалилась полностью. Ну или почти.

(4)

Наших Говард запомнил с той самой первой встречи. Надолго. Да что уж там надолго — он помнил весь свой остаток века. А на тот момент их век и не думал кончаться (2003 год). Сам же Говард, теперешний Зорг, если уж и брался за повествование, то считал года от того самого вечера. Тогда история пустила корни. Вечером, когда он готовился к худшему, но всё обошлось наилучшим, наипрекраснейшим образом. Ночи, когда новые друзья (на тот момент пятеро душ, считая Херрманна), на эмоциях забывшись, разошлись по домам уже засветло, когда передергивало от зевоты и пробирало до костей морозом. В ту ночь Йоханнес тихо и много говорил и дымил с ним в стороне от ребят, успокаивающе:

— Представь, что они уже любят тебя, мы ведь и вправду очень тебя ждали, Гов. Терри, на самом деле, много о тебе говорит. Больше, чем может показаться. Клянусь.

И тогда сердце наполнилось до краев жгучим чувством, и от него хотелось плакать. Присутствие Йоханнеса разбавляло обстановку, он тогда приобнял Гова за плечо, словно старший брат, по-серьезному заботился и нес ответственность. Отчасти то было правдой, ведь идея сего мероприятия принадлежала ему в первую очередь, а Говарду — уже во вторую.

— Расслабься. Не старайся. — мягкий хлопок по плечу, окурок в ноги, расслабленная походка, ветер в волосах. Было приятно ощутить его поддержку и родство, принять с его стороны помощь. Непривычно. Его речь, короткая, но значимая и незабываемая, нужна была тому Говарду как никогда.

В ту ночь ему не требовалось напрягать извилины, чтобы догадаться: та самая Крыса — низкорослая и тощая, рыжая девушка с конопатым носом. Большие уши торчком, низкие верхние зубы — то, что и делало ее Крысой. Они с Терренсом (Говарда посетила мысль о том, что именно он наградил ее этим прозвищем), несомненно, были несколько больше, чем просто друзьями, несмотря на то, что девушка казалась сравнительно младше всех них. Так и пышащая инфантильностью. Во всяком случае, Гов надеялся, что ему лишь кажется. Мама всегда наставляла ему ни при каком раскладе не спрашивать женщину о возрасте, весе и прочей лабуде, в чем сам он не знал причин. Да подобное и прочее его и не интересовало до встречи с Крысой. Спрашивать он все же постыдился.

Поутру, оставшись с Терренсом наедине, Гов, несколько раскрепостившись под влиянием Наших, задался вопросом о его шрамах. Таких многочисленных, зияющих порой из-под длинных рукавов или из-под волос. Вид их бросал в озноб, хотел признаться он, но передумал вовремя. Херрманн думал до поры до времени, что друг его истязал себя сам, но замалчивал причины этому. Однако тот помедлил и вновь принял попытку отшутиться, подобно утреннему случаю прошлого дня, но после неловкой паузы поведал все же, что деятелем каждого шрама на любом участке его тела, куда ни ткни, был его отец, который тяготил его, маму и старшего брата на протяжении долгих лет. Пока Терренс повествовал о тяжком детстве, его зубы стучали безумно.

- Его же больше нет с вами? Молю, скажи, что это так.

После долгих истязаний его морали, его тела, воплей умирающей от отцовских рук матери из его дома, он больше не видел своих родителей. Ни того, ни другого.

Голос затрясся, последние силы уходили на удержание слез в мутных глазницах. Он промакивал их рукавом и отворачивался. Лицо, от подбородка до ушей, раскраснелось. Рука Говарда легла на его плечо, намереваясь развернуть к себе, заглянуть в блестящие глаза. Красные и опухшие, как свежая рябина.

- Не надо. - тот вырвался рывком, унося ноги к дому.

Терренс чувствовал вину за слезы, за то, что открылся кому-то, возможно, впервые в жизни. Говард же винил себя за любопытство.

Ни тот, ни другой не явился в школу в этот день.

С тех пор каждый раз, как Ти встречался ему без футболки по случайности, не важно, был он пьяный в своей комнате или просто переодевался, впечатление о нем, как о несчастном безумце, нежелающем трезветь в силу моральной боли, только крепчало. Дурной опыт не мог не осквернить  ломкий детский ум. Это не сравнимо с впечатлением от первого ужастика с родительской кассеты. Шрамы останутся с ним до самой смерти, да и после нее тоже, как ни странно, и похоже, что Терренс понимал их как должный удар судьбы, клеймивший его бренное тело. Как тату или вроде того. Но глядя изредка на себя в отражении, он отвращался, кривился от омерзения и вспоминал предков: деспотичного отца, бессердечного рока, кощунственно испытывающего самых ближних людей своих, и хрупкую мать, встававшую за своих детей моментами. Без всех этих шрамов жизнь, наверняка, отличалась бы. Была бы обычной - взять тех же одноклассников, да ребят с параллели. Вольных. Энергичных. Терри и близко не вел себя подобно им, разве что в кругу родных - с Нашими. Стоило примкнуть к ним, Терренс Витте почувствовал себя наконец наполненным и обожаемым, затмевая, наконец, того слабого и бедного глубоко внутри себя, под толстой скорлупой хладнокровного, надменного и прямолинейного, буквально повидавшего ад, человека.

(5)

Из дома по ночам Говард пропадал все чаще, со временем привыкнув к таким поздним похождениям, подстроив под них свой режим дня. Сверкающие глаза каждого из ребят стали роднее материнских, теперь таких пустых и отстраненных. По прошествию времени мама перестала обращать на него внимание совсем, не приветствуя, не прощаясь и просто не появляясь лишний раз на виду. Пару раз родственники встречались на кухне рано утром, тогда Гов застал ее за утренними сборами. Тот только и мог пугливо застыть в ступоре, ни то боясь получить еще раз по лицу за существование, ни то огрести наконец за свое тайное полуночничество. Но чем чаще такие встречи случались, тем больше ему казалось, что он стал невидимым. Призраком или типа того. Мама не замечала его, словно тупая машина. Робот без сознания, выполняющий ежедневно запрограммированные действия по порядку: работа, водка, сон. Никаких сбоев. 

Прошлое ее нетрезвое буйство не давало о себе знать уже долго. Поняв это, Говард, взявши волю в кулак, предпринимал попытки выйти на контакт. Пытался взять за руку и заглянуть в лицо. Кожа ее заметно потускнела, не оставив ничего от былых задорных, румяных скул. Она отдавала мертвенной прохладой. Мать мгновенно встала из-за стола, стоило лишь пригреть ее ладони. А внутри все съеживалось, просилось выйти наружу, сорваться криком. Хотелось простого - чтоб было как раньше. Хотелось возвращения папы, будь он проклят, лишь бы мама снова потеплела и улыбнулась. Дома царил полнейший хаос из комковатой пыли, горы немытой посуды, пустых пивных банок и бутылок. Запах плесени и спирта словно въелся в стены.