Глава 1.2

***ДИСКЛЕЙМЕР

***Автор не поддерживает и не призывает к каким-либо действиям, описанным в истории. Любые совпадения случайны, сюжет является вымыслом.

Берегите себя. Приятного прочтения.

(1)

- Кхм, Гов! - худой юноша слегка дотронулся плеча своего соседа по парте. - Ты знаешь Терренса с параллели? Патлы у него до лопаток, лицо постоянно прячем ими. Знаешь?

Говард едва разобрал не до конца привычный для него иностранный язык, звучавший сейчас едва уловимо: его собеседник, Йоханнес Аугенмерк, старался не привлекать лишнего внимания учителя на неуместные во время занятий беседы.

- В школу ходим вместе. - Говард отвечал так же тихо, а то и еще тише собеседника. - А что?

Говард недолго знаком с Терри и Йоханнесом — около месяца, если уж точно. Иначе говоря, всё то время, что он живет в Германии с предками. С Терренсом Витте, будучи соседями через дорогу, нередко сопровождали друг друга по пути к школе, раскуривая сигареты, а иногда и разделяли одну на двоих. С Терренсом приятно закурить, он отличный собеседник, хоть и посмеивался над Говардом, стоило закашляться от едкого дыма. Унылый утренний туман в мыслях рассеивается, стоит хоть слову сорваться с уст. Выходя из дому, Терренс тяжело закидывает руку на плечо приятеля, сгибая его пополам из-за низенького роста и небольшой комплекции. Йоханнес за глаза называл его «компактным» или «приземистым товарищем». Терри выглядел неопрятным, и эта самая неопрятность добавляла ему той самой юношеско-бунтарской особенности. На лицо свисали черными проводками пряди, заправленные за ухо с одной стороны, с другой — нависают с целью прикрыть лоб и несколько белых полос на поломанном носу. Говорить о них он напрочь отказывался. Вечно грязная, поношенная одежда, часто достающаяся ему донашиваться от брата, и несколько развязный образ жизни делал его похожим на помойного крысенка с красными от недосыпа глазенками и такими же прыщами на щеках. Ти — халявщик, любитель пива и музыки потяжелее, от которой будто совсем на ухо ослаб. Он постоянно в наушниках, от окружающего мира огражденный. Совсем не созданный для учебы и ежедневного протирания новых дыр в штанах на стульях «для галочки», когда каждое «сегодня» совсем неотличимо от вчерашнего. Однообразная нудятина изо дня в день тянет жизнь в пучину нелепого существования. Когда бытие вдруг оборвется, ни одна душа, жившая подобным образом, ни под каким предлогом не скажет восторженно: «Как же восхитительно существовать бесцельно, в серости будней, не видя в этой жизни призвания». Нет. Душа расплачется навзрыд от потраченного впустую времени. Ведь люди пришли в мир ради кайфа и благодарности за этот кайф, рутина же трансформирует рвение к прекрасному совершенно в иное русло. От таковой философии, точнее от увлеченности этой мыслью, появившейся, дабы оправдать в кабинете директора нежелание посещать занятия, Терри остался на второй год, так и не поставив учебу в приоритет. Уж таков он был, Терренс Витте.

- Так вы дружите? - Йоханнес оттаял в приятном удивлении. - Я рад. Знаешь, мы тоже с ним не так-то давно общаемся: раньше он странным мне таким казался, вплоть до пятого класса ни с кем не говорил...

Йоханнес спокоен, как удав. Всех вокруг, Говарда в том числе, изумляет тот факт, что такой утонченный и статный чистюля находится в тесных отношениях с личностью, говоря прямо, будто не того статуса. Не только в глазах Говарда, но и каждого, кто в этой школе учился, они были ягодами с разных полей, цветами разного прекраса, карамелью разных вкусов и далее по списку. Чопорно выглаженная одежда, аккуратно сложенные белые волосы, не уступавшие ни на сантиметр длине Терри, и раскосые, чуткие глаза цвета ясного небосвода. Живые. Живее всех живых, но такие же красные, как и у Терри. Даже нос его шел строгой стрелой прямо и подходил его виду в идеале. В целом он напоминал лорда, утаившегося в средневековом замке, изолированном от глаз грязных крыс вроде Терренса. Тот был полной ему противоположностью. И на Говарда он тоже не слишком-то походил. Но несмотря на все различия между этой троицей, их сцепляла воедино музыка. Периодически Йоханнес был не против обменяться с Херрманном временно дисками с любимыми группами. Та музыка не была такой, какую обычно слушают готы, хотя и та его также завлекала. С друзьями он делился чем-то гораздо тяжелее готического рока, будучи неравнодушным к их предпочтениям. И уже спустя некоторый короткий промежуток Говард Херрманн мог звать этих двоих своими друзьями. По крайней мере, это была та самая парочка людей, с которыми последний не страшился взаимодействовать. Или, по крайней мере, страшился меньше, чем с другими, к примеру, одноклассниками.

Диалог стих на некоторое время, но вдаться в тему урока ни один из них так и не додумался. Белобрысый сосед снова прервал поток мыслей в голове Говарда:

- Кхм, а вы говорили про Наших? - шепнул он у самого уха.

- Ваших? - голос Херрманна заглушился звонком с урока, и каждый в классе поспешил спихнуть вещи по рюкзакам и вырваться из помещения.

Молодая преподавательница неспеша натирала доску от меловых записей сегодняшнего материала. Гот выпрямился во весь рост, набросил сумку через плечо и, кивнув к выходу, произнес:

- Найдем его. - с добрым видом повернул лицо в сторону Говарда и улыбчиво сузил глаза.

Друзья покинули кабинет последними.

Терри не пришлось искать долго: выцепить взглядом из толпы темнеющую фигуру у окна не составило труда. Волосы отливают жемчужным перламутром в освещении безоблачного неба. Глаза его, столь же черные, глянули исподлобья, стоило подойти. Снаружи он казался раздраженным, однако смотрел так всегда и абсолютно на всех. Йоханнес и Терри сцепились в рукопожатии, обменялись парочкой пустых словечек и подняли, наконец, тему, к которой Говард был неравнодушен. 

Кто эти ваши «Наши»?

Гот то и дело оборачивался на Херрманна, перекидываясь словами с Терренсом. Со стороны двое высоких юношей будто стояли бок о бок с семиклассником, что доставал макушкой до подбородка. Ти лениво чередовал взглядом друзей и на секунду зажмурился. Глаза болели. От этого взгляда веяло ленью, словно тот спал на ходу без нотки воодушевления, хотя изложенная мысль ему и понравилась. Тело его было вялым, словно прямо сейчас он был не в себе.

- Ты настоял или он сам к Нашим напросился? - откровенный стёб в тоне его голоса.

- Всё обоюдно. - Говард раскрыл было рот в попытке возражения, чего до этого сделать не решался в силу робости, но гот перебил его. - По любви, так скажем.

Терри хмыкнул.

(2)

Новый друг привычно ждал Говарда у школьных ворот по окончанию занятий и отдалившись от здания они задымили вновь. Молодые люди и не думали размышлять о последствиях курения, без задней мысли дымили вновь и вновь. Да и будто не до мыслей было в такие моменты: ветер заносил волосы назад, временами путая в них сухие листья, холодок наполнял легкие напополам с белым дымом, Терренс травил очередную байку, как он любил это делать по дороге куда-либо. А рассказчик он был замечательный, каких поискать. В какой-то момент оба замолкли и Говард, разглядывая листья под ногами, наморщил лоб раздумно. Думал тот, конечно же, о Наших: ни то переживал о них, ни то сомневался в дружеской затее. Он облизал губы и тяжко выдохнул.

- Ну ты чего нажихнулся-то? - Терренс прыснул со смеху, видя лицо попутчика, а тот поперхнулся дымом, засмеявшись с ним дуэтом.

- Чего? - последний кашель с хрипом вышел из глотки, его выгнала прибившая к спине рука друга. Вот вам и последствия курения.

- Проехали, - Терри прижал ближе. - Чем ты ночью занимаешься обычно?

Стоило вопросу покинуть место своего зарождения, называемое Терри то тыквой, то бестолковкой, как тут же им был пойман взгляд недопонимания: разве, мол, не очевидно?

- Вопрос тупой, не поспорю, - плотная затяжка и пепел по велению пальца полетел на асфальт. - Но ты ж хотел к Нашим, не так ли, Гов?

Говард замялся и снова призадумался: сколько себя помнил, он никогда не играл в компаниях значимой роли. Что с ним, что без, как говорится. Хотя сам он считал себя чем-то вроде пыли в углу. Пыль не впишется ни в один интерьер, скорее даже всё усугубит, так же как и Говард в толпе коллектива, каким бы тот ни был. В большом кругу он чувствовал напряжение и отчуждённость, слова не хотели покидать пределы головы, а если и выходили, то игнорировались либо оценивались чужим неодобрительным взглядом, из-за чего он выбирал одного хорошего собеседника либо же вовсе одиночество. Поэтому принимать участие в подобной авантюре не было желания от слова совсем.

- Ну что ж ты такой кислый-то, а? Авось боишься, что обидят? - в этом была своя доля правды. Ти встряхнул предплечье Говарда ободряющим жестом. - Наши - классные ребята.

Он уговорчиво глянул Говарду в глаза и хмыкнул, из приоткрытого рта показывалась щербинка. Скорее даже не щербинка, а щель с два миллиметра шириной. Сейчас он похож на хитрого, но располагающего человека, и Херрманн признался бы даже, что почти поддался пойти тому навстречу.

- Дай мне подумать еще.

- Заметано, думай пока думается. Как надумаешь - звякни. - Терренс у самой калитки Говарда метнул окурок под ногу и примял ботинком.

Дома Говард обдал холодными сырыми ладонями лицо и, втягивая воздух через зубы, разглядывал себя в зеркале, но не увидел ничего такого, чего не видел бы вчера, неделю назад или месяц. Он был копией своей матери. Женщины, что лишилась мужа, отца семейства, неделю назад. Музыка ежедневно напоминала ему об утрате, о пережитках прошедшего детства, казавшегося счастливым, когда папа учил его простецким аккордам на гитаре, что также досталась по наследству, менять струны и настраивать на слух. Даже петь немного. Отец часто рассказывал ему о знаменитостях рок-культуры, ставил диски своих любимых групп. Благодаря ему, чистокровному немцу, сбылась мамина мечта — переезд в Германию и новое гражданство, но по прошествии некоторого времени после переезда из России тот спился. А Говард будто оклемался вскоре, будто не горя особым сожалением: друг к другу сын и отец потеряли былой интерес, покуда последний проявлял его гораздо больше к бутылке и похождениям с чужими барышнями. Черт его дери, одному ему известно, сколько их было у него! Мать, бедная женщина, будучи привязанной к тому слишком уж сильно, наотрез отказывалась подавать на развод, теперь всё чаще показывалась в неадекватном «подшофе», если так можно выразиться, чего ранее, на памяти Херрманна, не позволяла себе. Била посуду, колотила ослабевшими руками пол и вопила так, что подойти боязно. Говард плакал, прикрывал рот ладонью, не в силах видеть родную мать, бьющуюся в агонии, а когда та засыпала с последними всхлипами, тихонько присаживался рядом на кровать и, глотая слезы, гладил ее всклокоченные волосы и напевал ее любимую песню тихонечко вполголоса, а когда и сам начинал худо соображать, прибирал за ней кавардак и бессильно пропадал в постель до звона будильника, кажущимся таким оглушительным по утрам. События тех дней останутся в голове до скончания века.

(3)

На протяжении недели Йоханнес все не бросал попыток переубедить Говарда, настойчиво допытывал каждую встречу, а тот вновь и вновь отмахивался от него, не обнадеживая. «Не знаю», да «подумаю». Объясняться он не горел желанием, чем не на шутку выводил друга из колеи. Гот размахивал перед Херрманном руками, не отчаивающийся, полный упертости сдвинуть этот валун хоть немного ближе к осуществлению планов. Терри был на его стороне, но без энтузиазма.

- Да-да... - бубнил он себе под нос, артистично закатывая глаза. - Йоханн всем нашим в уши ссал, какой ты у нас душка.

- Я же не врал!

- Угу, из разряда «не врал, но приукрасил». - Ти сложил руки на груди. Поведение друга давало очередной повод похихикать.

Эти двое любили дискутировать на множество тем (да и просто так, без причин), и спорить они могут хоть до последнего гвоздя в крышку гроба. А Говарду в те моменты было интересно оставаться сторонним наблюдателем или третьим лицом, чьего мнения просили, дабы подтверждать либо же опровергать версию одного, да другого. Однако, он также нередко витал в облаках, переставая различать голоса собеседников, и смотрел куда-то в сторону, будто контуженный, а когда из ступора вытаскивали, то...

- ...рада будет! - стоило Херрманну поднять на Йоханнеса глаза, как тот сердито поджал губы, и этого хватило, чтоб сконфузиться. - Ты опять меня не слушаешь?

Тот и вправду пропустил мимо ушей обрывки оживленной беседы перед собственным носом. Терренс усмехнулся.

- Я сказал, что Крыса была бы рада. Да и остальные, что уж там.

- Крыса? - тут уже и Говард не сдержал улыбки. - Вы ее так обозвали?

От осознанного понятия того, что Йоханнес, складывающий в представлении Наших наимилейший образ нового друга, как бесподобного и приятного человека, на деле не так-то близко представлял, насколько тот боится всего нового в своей жизни. Практически до тревожной паники, так, что пальцы вздрагивали и во рту просыхало. И боялся теперь не оправдать ожиданий и старался до последнего отложить встречи. Но оба в разной степени неравнодушия подначивали незамедлительно согласиться под давлением. Терри хотел этого, возможно, даже больше, чем гот, однако по неведанной причине сдерживался в проявлении этого рвения. То прятал черные глаза за длинной челкой, то поднимал их с бровями ко лбу. Никому из новых друзей Говард не открывал до конца занавес причины, не менее значимой для отказа. Знал, что нужно, но уж больно не хотел говорить. Они не знают о том, что происходит дома, не знают, как он боится оставить маму без надзора, словно шаловливого ребенка. Не знают, как ему не хватало ее заботы, как прежде. Чувствовал себя брошенным из-за того, что отец, беспрестанно мотавший ей нервы, был ближе, чем он, неповинный, смятенный и трепетно нежный ребенок. Живой ребенок.

Звонок на урок не велел продолжить разговора.

- Мы не отстанем. - бросил вслед Терренс и троица разбрелась восвояси.