Часть 9.

(1)

Зырк в глазок, поворот замка. Дверь распахнулась. На пороге предстал никто иной, как Рудольф Витте, старший собственной персоной. Внешность парня изрядно потрепалась, словно теперь он сам донашивал одежду за кем-то из своей семьи, как делал это когда-то Терренс, его младший брат. 

Руди. Давно же они не пересекались. 

Но не успел Зорг и рта раскрыть, дабы поприветствовать гостя, как тощая рука протянула ему конверт. Помятый, пригретый телесным теплом. Его остатками. Говард осмотрел лист бумаги со всех сторон, ожидая, что Рудольф, возможно, прокомментирует цель своего визита. Вместо этого тишина и гул по соседству. Полумрак в помещении не дает разглядеть ни единой буквы.

- Это мне? - просипел Говард.

Глупый вопрос, однако Руди плавно кивнул и направился по ступенькам вниз, словно этого он и ждал, чтоб уйти.

Довольно напряженная встреча спустя столько времени отсутствия. Он даже не сказал ни слова, а глаза, будто не видя перед собой человеческое очертание, глядели насквозь. Взгляд еле как читался отголосками жалости, словно с этого момента приходится прощаться навсегда.

Стоило провернуть щеколду, как воцарилась гробовая тишина. Дома, кроме Говарда, никого. Он прошел в кухню, к подоконнику ближе к свету, дабы наконец прочитать подпись, оставленную возле напечатанного текста, гласившую имя отправителя. Обыкновенный конверт без марок, закрытый.

"Терренс Витте" было написано от руки. 

Дыхание вмиг перехватило, а пальцы напряженно занемели. Зорг долго прожигал взглядом несчастную бумагу, пока не разорвал его напополам, затем и на четыре части, после и на восемь. Все произошло будто не по его воле. Мелкие обрывки бумаги с кусочками слов, написанных тем самым почерком, что запомнился еще со школьной поры.

По правде говоря, взглянуть на содержимое все же хотелось, но он себе не позволил.

Расследование всеми стрелками указало на Витте. Следы рук на одежде, телесная жидкость, найденная во внутренних органах, проще сказать, где она была, чем где ее не обнаружили, практически все принадлежало ему. Преступление не совершил бы он один, следствие ведется по двум другим соучастникам. Группой лиц по предварительному сговору. 

Нашлись же придурки, подумал Херрманн.

- Придурков хватает, - сказал Йоханнес, когда информация дошла и до него.

(2)

Даже двое людей, если их союз достаточно крепок, смогут вырастить сад или даже возвести целый Рим совместными усилиями. 

Но порой распроститься вынуждает фортуна. 

Подобные мысли всё чаще преследуют, Говард уже и не чувствует, как жизненные силы его покидают, ведь они уже на исходе. Они тают, как и каждая снежинка, павшая на сутулые плечи. С каждым днём всё натужнее и бессмысленнее вставать с кровати, но так же нелегко даётся и сон. Алкоголь глушит мысли, затмевать сознанье стало будто рутинным делом — с работы, кстати, Говарда уволили именно поэтому. Пиво ещё никогда не подводило, наглухо отбивало все тревоги, и уже с первым глотком, прохладным и желанным, вся череда приключившегося не казалась такой уж плохой. Провал в дрему стал освобождением. Таким недосягаемым без противной жижи из бутылки, будь она проклята.

Аромат затхлости и пыли в комнате — теперь неотъемлемая часть интерьера. Не хватает сил унять урчания в желудке, не говоря уже о затратах на уборку.

Память о лесе жива в нём. Мерещится порой, как дерево скрипит так жалобно, будто плачет. Говард не забудет красы тех мест, но, несмотря на воздушные просторы, последняя вылазка туда запомнилась тем, что дышать было тягостно, словно то место переменилось восприятием. И тропка казалась заметно уже, а путь отнимал больше времени. Деревья больше не тянутся до облаков, а примятая трава не шелестит так приятно, как прежде, заглушаемая ветром, дающим внезапные порывы в оба уха. 

К сожалению или к счастью, Зоргу то место более не кажется притягательным, а наоборот, вызывает нескончаемый тремор. Беспрестанные, пронизывающие до недр души содрогания не дают покоя. Разум в мгновение мутится, оставляя лишь опасность, панику, безысходность. И тошнота. Потеря контроля, если он так и останется в одиночестве с навязчивой болтовнёй в собственном мозгу. Словно рота солдат, а не один человек. Гремучая смесь, и вся в одной голове. Та самая хтонь, что мешается в крови. Накапливается, пока от неё не избавиться, пустив немного крови. Либо приглушить и снова изводиться с похмелья.

Собственная кровь вызывает в желудке Говарда странные и разнообразные чувства.

Неестественно животные, от которых хотелось зажимать рот ладонью. Начиная накатывающей рвотой и страхом, заканчивая нирваной и даже некоторым возбуждением. Ирвуд говорил с ним, можно сказать, поругал, старался просить его прекратить, как узнал о его способе борьбы со стрессом. А Херрманн не понимал уже того момента, как брал в охваченные лихорадочной дрожью руки бритвенное лезвие и обтачивал очертания костей ради чувства глубокого, накатывающего наслаждения, не зная меры. Глубже, чем было. Глубже, чем стоило. Ради чувства. Это единственное состояние, позволяющее чувствовать хоть что-то, кроме утомления и тоски. Тёмными брызгами кровью стремительно покрываются ладони, грудь, лицо, попадает даже в приоткрытый рот, наполняющий воздухом сдавленные колкостью лёгкие. От каждой капли немеют ноги. Кожа обжигается и тут же остывает. Невыносимо больно и жутко. Щемящее в горле омерзение и тянущее давление там внизу сменяют друг друга, глаза то жмурятся, то закатываются. Говарду невмоготу сделать и вдоха, шума воды уже не слышно. И не слышно, как Йоханнес снова застаёт его в таком виде, перетягивает бинтом его руки и зовёт Ирвуда. И после не помнится ничего из произошедшего.

- Что ты так? Зачем так с собой? - говорил Герр Майер теряющимся голосом, почти шептал, меняя окровавленные повязки на свежие. Говард охватывал потупленными глазами в потолок, но слушал. На Ирвуда не кинул взгляда, этого не нужно, он понимал и так, что ему горестно видеть друга таким. - А с нами зачем? Ты Йохана до истерики доводишь каждый раз, ты ж знаешь, он крови не переносит. В следующий раз вдвоем на скорой поедете.

Йоханнес боится крови. Зоргу было ясно, почему тот не может оставить его истекать. Было бы проще оставить, но гот самозабвенно предлагает помощь, даже когда Говард сделал надрез не поперек, а вдоль и вдавливал лезвие в кожу гораздо смелее. Должен ли он предупреждать, прежде чем делать это? Дождаться их ухода или вовсе прекратить? 

Когда в крайний раз хотелось порезать кожу, Херрманн остановился. Взглянул перед собой исподлобья, не поднимая головы. За прошедший год, а может больше, он превратился в захудавший, холодный и грязный кусок плесневелого хлеба — так он описал бы сам себя. Единственное, что он ощутил, взглянув в плывущие глаза перед собой, — полное отвращение. И прозрение, словно вмиг на лицо напала трезвость от прохладной воды. Тяжесть сковала под ребрами. Перед лицом мелькнул образ матери, не заботившейся ни о чем, кроме своего горя. Несчастья, случившегося давным-давно, и время, которое она посвятила ушедшему отцу и бушующему урагану внутри себя, могла бы отдавать себе, работе, сыну, который от того же несчастья и развязался. Внезапное осознание причинения вреда: себе — физического, а морального близким. Понял, наконец, что, делая хорошо себе, он отчаивал людей вокруг себя. Поступал хуже грязного животного. Хуже собственной матери. Ирвуд хочет, чтоб он жил. Йоханнес хочет, чтоб он жил. Жил, а не существовал тухлым мясом на кровати. Говард откинул бритву куда-то в сторону, вернулся в спальню.

Лежа пластом прямо на холодном полу, он повернул было голову к окну. Ничего интересного — всё тот же неизменный пейзаж, небо чистое, серое, словно нетронутый лист бумаги. Навевает в голову ностальгию минувших дней. Порой наступает пик мотивации, когда кажется, будто Говарда начинает отпускать несчастье. Хочется встать на ноги, но внутренний жар полыхает с новой силой и тяжело кладет о земь, убивая надежды в пух и прах. Пыль воспоминаний вздымается и силой ветра бьет в глаза. И снова бросает в холод до мурашек.

(3)

Сердце бьется слабо, будто пропуская пару должных ударов, вся жизнь замедляется в глазах смотрящего на мир.

Воздух настолько холоден, что чувствуется в легких. Очередная зима на носу, шел первый снег, но дела до него будто не было никакого. Хотя бы потому, что Говард уже не так юн, как прежде, когда он радовал глаз, а не раздражающе слепил сияющей белизной. Белесая пыль кружила над памятником, осыпала тонко и робко плечи куртки и только стоящего в стороне Подобного обходила стороной. Не успевала ее могила соскучиться, как Зорг приходил вновь и часами просиживал рядом, наслаждаясь ее компанией, словно она и не гниет изуродованным трупом под землей, а присаживается рядом, с холодающей искрой в глазах, как полгода назад, весной. На ее похороны он не пришел.

Говард понял, что никто и ничто не заменит ему Иву, будто и топтать эту бренную землю ногами было бессмысленно. Никчемное и напрасное, прямо какой была Dergritt. Название пустое и ничего не значащее, прямо как Наши. Когда-то в своей компании Говард обрел блаженство, но так быстро утратил его, что даже и не понял толком, словно и не с ним все это происходило. Все, чем тот довольствовался, теперь казалось благами с гнилой подоплекой, как сыр в мышеловке. Теперь все это не имело смысла. Настолько, что и размышлять об этом не хотелось.

Пора бы домой.

Запах свежести. Грязь скользит из-под ног. Едва не улетев на землю, Херрманн добрался до дома и оперся о подъездную дверь, простояв так невесть сколько. Он изрядно напился. 

- Ты чего здесь? - окликнул знакомый голос спустя время.

Все тело, а в особенности кончики пальцев рук и ног, обдавало стужей. В голове неистово шумели мысли и кровь, текущая по жилам. Их натуга мешала обратить взор на прихожего. Выдавить слабое бормотание - всё, что смог Херрманн:

- Ключи забыл.

Друг его цокнул языком и повел Говарда за собой в дом, запульнув окурок в ближайшую лужицу.

- Ты в невменозе что ли? - поинтересовался он, почуяв исходящий от друга аромат. - Хотя что я спрашиваю, да? Ты ж не просыхаешь. Голова-то не болит? - Ирвуд ни то пытался пристыдить, ни то еще чего хотел от него.

Все чаще в квартире витал запах табака и становился отчетливее, стоило Герру Майеру войти в комнату. В тот день он поздравлял Зорга с девятнадцатым днем рождения. За те пару лет их общения он крепко привязался к нему. Полюбил его, но возненавидел за его теперешнюю никчемность. И возненавидел себя за то, что не мог перестать жалеть его. Жалость — скверное чувство. Сковывает, разрушает, не дает волю прогрессу. Из-за Говарда он задымил как паровоз и не бросал оставшийся век, из-за него же не мог строить себя в молодые годы, занимаясь вместо этого чужой реставрацией. Зорг, словно червь-паразит, спускает его честно заработанные и не возвращается трезвым домой.

Да, Говард не просыхает. Прямо как Терренс.

А Терренс тоже не чувствовал себя счастливым. Никогда не чувствовал себя беззаботным ребенком, свободным от ментальных проблем. Разве что на пьяную голову. Он ведь все детство получал от отца синяки, а за проступки, даже самые незначительные, подставлял плечо под дымящийся окурок или запястье под бритву. Терренс вспоминает те моменты ежедневно, хоть и предпочел бы не делать этого. Не получалось. Он помнит все уж слишком отчетливо. Терри встречает теперь каждое утро в тюремной камере с мыслью покончить со всем этим, и однажды рассвета он не дождался. Зеркало шумно разбивается о его кулак, и, прежде чем перерезать себе горло крупным осколком, он смотрит в пыльные глаза в отражении в последний раз. Как же давно его мучает ломка, раны от инъекций давно зажили, а кровь все просит дозу. Он в последний раз ощущает запах сырости вокруг себя и теплые струйки, касающиеся отросших волос и воротника. Голоса охраны, суетящихся в округе людей — последнее его видение. Тело Терренса ощутимо немеет, и он не может сделать и вдоха. Его не спасли.