Глава 7.

(1)

Как знать, что в котелке у человека? Откуда знать, что он не притворяется тем, кем не является? Тот самый добрый коллега в офисе, возможно, ненавидит целый мир, а больше всех в нем самого себя, конечно. Он не покажет свою неприязнь и не выскажет о ней прямо, и вместо того, чтоб уволиться с ненавистной работы, он выместит ее на своей супруге и даже не подумает о том, плохо это или же так поступают все вокруг.

А эта неприметная одноклассница терпит терзания за произошедшие с ней сущие кошмары наяву, что неизгладимо приживутся в ее памяти. С ней делал это ее отец. «Работник месяца». Вот только угрызения совести за пережитый ад почему-то терзают ее.

Юродивые ведь не сознаются в своих повадках, чего бы им это ни стоило, в то время как жертвы их, самые ближние, не могут выносить этого более, но и не могут закричать о боли — им слишком стыдно за то, что считают слабостью. Сытые голодных за нее высмеивают.

Убийца может оказаться среди нас. Он — твой закадычный друг, и ты доверяешь ему, возможно, даже больше, чем себе.

...

С того инцидента меж парой минули недели, день за днем плелись друг за другом идентичными вереницами, словно те уготавливались на фабричном цеху где-то свыше. Самой судьбой.

Друзья все так же не оборачивались на ту оказию. Говард ловил себя запутанным и раненым, когда вновь видел ее еле волочащую за собой ноги, наблюдал как губы ее почти и не шевелятся, не в силах сопоставлять в предложения слова. Но он не говорил ей ничего. Знал, что слушать не захочет, хотя ни разу и не предпринимал попыток, словно сам боялся неизвестности, что встанет перед ним, если посмеет открыть рот, дабы гласить о беспокойности. Хотя Говард отрывал от себя всё больше для Ивы, частенько вещал о чем-то сам и любезно слушал ее. О своем детстве, о родине, о музыке и своих рисунках. О том, как сильно любил снег, а на вопрос «почему?» всегда отвечал по-разному, ведь в голове всплывала новая причина любить не только его, но и этот бренный мир рядом с ней, Ивой, бывшей чуть ли не единственным фонарем на его темной улице.

С тех пор он часто засиживается с ней допоздна, даже ее мама с папой души не чают в нем. И теперь Ива вновь смеется рядом с Зоргом. Он заставляет глаза ее кричать от восторга, а душу — ликовать порывами отрады. Но Ива не показывала, насколько же гнилым и грязным было для нее собственное тело теперь, и как же часто рвота подступает к глотке при виде себя обнаженной в душе. Омерзение не смоет мыло. Как противны прикосновения, даже материнские. Даже от своего друга, при том, что девушка искренне рада его видеть, когда она переступает через себя, чтоб обняться на прощание, но тело сковывает и череп скребет изнутри грязным чувством вины, будто ничего бы не случилось, не будь она такой бестолковой. Вещества хоть и перекрывали дыхание ее в те моменты, но Ива всё помнит. Тело ее помнит.

Хочется напиться до безумия и больше не существовать. Наплевать, что будет с ее гнилым мясом после кончины, хотя бы она больше не ощутит ничего подобного. И она никогда не признается Говарду в подобных идеях, насколько бы глубоко не вверяла ему свою душу.

(2)

Говард каждый раз как первый ждет возможности уйти с работы скорее и пораньше. После он уже по привычке сворачивает с пути к дому: ему в другую сторону, к своей подруге. Он ждет возможности с самого утра, нет, с вечера, когда время уже позднее и пора в свое гнездо на боковую. Нет ничего назойливей и дотошней тех ночей, стоявшей тяжким валуном как преградой между ним и трепетом ресниц его подруги, что словно крылья бабочки опускают в пол и поднимают кошачий взгляд черных глаз прямо на него.

Дождаться шести часов - и вперед. 

В дороге до лица так и норовит дотронуться улыбка, а сползти уже вряд ли захочет. Херрманн рад каждой встрече как первой, он рад своей сердечной приятельнице, а она — ему. Ноги не устают от скорого шага, скорее наоборот, дарят легкость в голове и сердце. Всё ровно как кажется: успеет он только позвонить в дверь, как Ива встретит его с порога, обхватит руками его шею, он снова спросит о ее состоянии, будто ответ в этот раз будет отличаться от привычного. Вместе они снова засидятся допоздна.

Однако звонок сопровождается только подъездным эхом и последующей мертвой тишиной. Тишина над ним посмеивается. И дверь в квартиру снова оказывается открыта. Херрманн убеждает себя в том, что это не в новинку для него и всё не так плохо, как ему чудится. Вечно этот привкус подлости на языке от возвышающегося над макушкой злого рока. Только вот всякая судьба ему лишь и подвластна.

Он с излишней осмотрительностью проходит в дом, а затем в уже знакомую комнату. Ничего не поменялось, всё так же, как и тогда, пару месяцев назад, когда Зорг явился сюда впервые. Ощущение, что и одеяло на кровати лежало в точности так же, как в тот день, повторяя до миллиметра каждую складочку, и солнце стояло так же низко, а закат был так же ал. Словно пламя зажглось и отпечаталось на куполе небосвода, медленно стекая вниз, порождая ночь. И мобильник ее лежит на том же месте. Говард не притронется к нему более, не там его дела. Он деликатно опустился на привычное место на постели и замер в ожидании.

Вчера его здесь не было, ведь СМС от Ивы гласило о неотложных делах. Какие они, интересно, могут быть в вечер пятницы? Значения не имеет. 

Сколько времени уже пролетело, Херрманн и сам не понял, будто повис, зациклился на досчатом полу. 

В коридоре хлопнула дверь, Говард подскочил и направился на звук. Вернулись родители. Он стал для них родным за эти пару месяцев. На вопрос об Иве они ответили, что не видели ее со вчерашнего дня, когда она сказала, что будет с ним, Зоргом.

Но с ним ее не было. Он прождал еще недолго и направился восвояси.

По пути домой сегодня доска объявлений пригвоздила внимание Херрманна и не дает пройти мимо лица девушки, чьи светлые волосы на черно-белой фотографии всплывали в памяти отголосками, словно где-то они пересекли ему путь однажды и не давали о себе знать так давно, что и не вспомнишь уже, когда это было. «Пропала без вести. Барбара Леерберг...»

Фамилия и возраст ничего не говорят Говарду, но улыбчивое и счастливое лицо заставило его встать столбом и фотографировать его взглядом как можно тщательней. Он и сам не знал зачем, не думал, что повстречает Барбару где-то. Ее ведь, предположительно, уже нет в живых.

Зорг оставил наконец Барбару в покое, побрел по уличному затишью домой. 

В горле собирался ком. Все больше, ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Ком жгучей жижей спускается в грудь и печет что есть мочи.

Пара лестничных пролетов и звон ключей. Знакомый смех рокочущим басом доносился до слуха через входную дверь, Говард припал ухом к двери. Голос Ирвуда не мог не пригвоздить к лицу улыбку, на время тревога отступила. Герр Майер наведывается в гости часто в последнее время, раз уж дружеские посиделки пришлось проредить. Друзья его не в порядке, а значит, и ему самому нездоровится. Они звенят стеклом в пивных этикетках теперь только дома, втроем или реже вчетвером, каждый из них не знает, что ждет впереди: двое верят в лучшее, остальные сомневаются даже в собственном рассудке, словно дальше будет только мрак, не более. Ощущение затишья перед бурей не давало Зорге спать. Бурлящий ужас не дает расслабиться с приятелями на кухне. Он безбожно тянет в ванную, чтоб проделать новую борозду прямо на руке, и Говард уже не может препятствовать ему, словно отпустить головную боль дозволено только таким образом и ни о чем другом не может быть и речи. 

В этот раз кровь долго не останавливалась, а старый пластырь пристал к сукровице, его сложно снять с запястья, будто тот потихоньку врастает в плоть. Затянувшиеся порезы на коже моргали, как ему казалось. Говард смотрел им прямо в зрачки, а они — в его и хлопали редкими ресницами. Раны не кровоточили больше — они плакали алыми слезами, только не солеными, отнюдь. С каждым порезом на руке открывались новые пустые глазницы. Открывались и таращились. Красная линия прочертила путь лезвия и вылилась в раковину. Открылся еще один глаз. Вся эта хтонь, что бурлила меж извилин мозга, теперь растекается по жилам, сгущает кровь. Ее нужно выпустить до последней капли, иначе она продолжит разъедать кости. И каждый день так отныне.

Герр Майер зовет Херрманна, задержавшегося перед зеркалом, дыша неровно на дрожь собственных ресниц и едва сдерживающего клокочущие накаты истерики. Ноздри его раздувались, вбирали духоту кислорода. Он шел туго и сложно проходил, словно густел в дыхательном пути. Раны больно омывает проточная вода, затягивают бинты. Рукав полосатого свитера скрывает их от посторонних взоров и каверзных вопросов.

Йоханнес спрашивал его о самочувствии, но тот раз за разом отвечал, что устал. Он ведь действительно устал от постоянно режущей горло паники, когда каждая извилина головного мозга будто занята записками сумасшедшего и от дружеского плеча, подставленного под любые его нужды, уже не становилось легче. 

Все трое напились. Снова.

(3)

В горле хрипит и саднит с самого утра.

- Кхм. Какая это, говоришь, по счету сегодня? - Йоханнес тычет пальцем на сигарету в чужой руке.

Хороший вопрос, подумал тот, но не промолвил ни слова.

- Снова проворочался всю ночь? - он заправил волосы за уши, это особенно ему к лицу. - Отоспался бы, не бережешь ты себя.

- Чего ты так паришься то обо мне? - Зорг смотрит на него косо и ухмыляется.

На этот раз и друг его оставил без ответа. Он просто вздохнул так глубоко, как позволяли легкие, громко и картинно, едва ли не закашлявшись от дымчатых белых завитков. Он облокотился на подоконник рядом, разделяя каждый клуб дыма. Йоханнес уж пару лет как курить бросил, однако никотин все же течет в легкие. Пассивно. Дым щекотал ему ноздри, жег гортань, но он глотал его, не противясь, наблюдая прелесть розовых облаков.

Глаза и вправду слипались, трясло от похмелья и холода, но голова уже и не тяготила шею. Говард не ощущал себя так будто еще час назад его грудь заливалась кровью изнутри, кипятком обжигая нутро, не оставляя после себя пустоту, будто и до этого там не было ничего. Йоханнес снова спас его. Он просто рядом, антидот ходячий.

Выходные общепринято даются человеку, чтобы выспаться, но Херрманн эту возможность благополучно упустил, не сомкнув глаз этой ночью. А на часах только семь утра, и черт в такую рань зазывает его на улицу, изволит надоумить свернуть в лес, тот, благо, недалеко от дома. Лес манил своей непостижимой тайной, она была холодна и недоступна. Прохлада хватала за коленки через тонкие штаны, а шелест хвойных лапок высоко над головой был Говарду единственной компанией. Чем дальше по тропе, тем тише, временами он останавливался, чтоб прислушаться к ветряному гулу, что заглушают собственные шаги, затем ноги снова волокли его куда глаза глядят. Он не задерживался надолго, проходился неспешно до упора к чаще, да назад домой. Не больше часа на эту терапию. Вскоре это место, где обычно выгуливают собак на цветных поводках, стало обыденным, но с каждым разом всё роднее и чище, словно память каждый день омывалась дождевой водой и дарила большущую дозу дофамина. Собаки лают на него каждый раз, словно он чем-то виноват перед их хозяевами, но по обыкновению это тихое место, временами настолько, что и затишье воображения не заставляет себя долго ждать. Тревога отпускает думу, ладони разжимают кулаки, ветер путает локоны в своих игривых пальцах. Землистая тропа такая широкая, что собственные ноги кажутся лилипутными.

Тело словно бы уловило чье-то присутствие, и взгляд неосознанно стал гулять по пространству. Происходящее не хотелось впитываться сознанием, ведь даже собственные руки, что тряслись сейчас ни то с похмелья, ни то от тревоги, казались сейчас не по размеру, а глаза мылились.

Далече он завидел человеческую фигуру. Мужчина. Показалось, что он был одет в точности как он, и волосы вились по плечам, как и у него. По мере приближения и черты лица его прорисовались, и стало понятно, что перед ним он сам. Но еще пара шагов, и незнакомец уходит прочь, и больше его не видать. Говард встал столбом, мотая головой и жмуря веки. 

Тишина пронзила уши, теперь ни птиц, ни прохожих с собаками.

Херрманн шептал что-то неразборчиво, но порыв ветра словил те слова с губ и унес ввысь, растрепывая локоны и толкая под лопатки вперед. И он шел дальше. Чем ближе к чаще, тем будто больше в сумрак, словно то дуновение манило утонуть в черноте вокруг. Словно в один миг поднялась занавесь и мир показал себя неподдельным: сосны возросли слишком высоко над головой и ни луж, промочивших ботинки, ни тропинки, ни сырого запаха от талого снега на самом деле не было. Все как во сне, но это было в действительности.

Тропинка окончилась, следы шедших людей не продлевались, а лишь разворачивались и шли обратным путем. Лишь ноги пары глупцов не желали завершать путь и проследовали далее, утонув в грязи на пол подошвы. И третий - Говард Херрманн. 

По прошествию некоторого пути ноги совсем перестали слушаться, голова прямо не стояла. Он опустился к дереву и позволил себе расслабиться.

(4)

Проснулся с ужасной болью в позвоночнике. Кости трещали, глаза опухли и намертво слиплись. Зорг не знал времени и мало помнил как попал сюда, но ни шевелиться лишний раз, ни подниматься тем более желания не было. В округе пахло нестерпимо и мало с чем сравнимо, ощущался знакомый до боли и дрожи запах, в то же время казалось, что отвратнее его и не сыщешь. Говард сидел и не о чем не размышлял еще долго. А запах все витал. Подумал будто чудится с похмелья. Точно, пить меньше надо.

Встав наконец на шаткие ноги, откинувшись на дерево, он оглянул всё вокруг, и в миг помутило. Судорожно выпрямился и сразу согнулся пополам от желудочной боли, да так, что рот кривился. С охладевшей от волнения спиной поплелся назад, домой, чувствовал, будто вот-вот наизнанку вывернет. 

И непонятно, что и зачем тянуло его на то же место, но Херрманн возвращался туда всё чаще. Временами, будучи подшофе, он отключался на том месте, словно в домашнем уюте, а трезвея воротил нос от непереносимого духа. Словно гниль. Но место то казалось роднее целого мира. 

- От тебя за версту пасет, тебя где носило? - говорил по его возвращению домой Ирвуд, что с концами перебрался к ним с Йоханнесом. Он воротил нос или кривил гримасу. 

Зорг не чувствовал собственного запаха. 

Причины своей бессонницы он не понимал, сколько ни ворочался, всё равно засыпал к утру, либо даже этого ему не было суждено достичь. Засыпать помогал алкоголь, и Говард не заметил, как увлекся им, заливая в себя горькую жижу до желаемой отключки.

О его любимой ничего не слышно уже слишком долго. И надежда на лучший исход не теряла бы существенности, если б рядом с  той самой Барбарой с объявления не появилось и ее фото теперь.