Часть 10.

(1)

- Кхм...Гов? - в дверь скромно протиснулся гот. 

Скромнее некуда, будто не хотел тревожить лишний раз. Словно в самом деле дотошный и несуразный для друга, коим он так дорожит. Будто Зорг и не удосужится обратить на него внимание. Но тот все же обернулся на него, отстранившись от подоконника. Ноги пошатнули его слабое тело. За год оно стало болезненно сухим, больным и безжизненным, ношеная ранее одежда мешками обвисала на плечах, впалом животе, исхудавших бедрах. Говард медленно дышал, не вбирая много кислорода, медленно моргал и передвигался. Мало ел, мало спал, не покидая дома совсем. Он все так же виделся с Подобным, что во снах, что наяву — тот будто поселился с ним под одной крышей. Иногда он сидел рядом, а порой стоял и наблюдал, совершенно не моргая. Его же в самом деле не существует, зачем ему моргать? Херрманн никогда не переиграл бы Подобного в гляделки. А он и не пытался, собственно. Просто оглядывал силуэт в ответ, неспешно обводя взглядом от кончиков волос и глаз его до самых ног. Со стороны, наверное, это выглядело так, будто он пытается высверлить взглядом отверстие в стене.

А он совсем не изменился. Свежий вид и гладкая кожа без единого рубца. Говард не разглядывал себя в зеркале совсем, оттого сознание не нарисовало его теперешнюю версию. 

Клон что, никогда не оставит его теперь?

- Прости, хотел сказать, что Агну мы давненько не видали. Крыса едет к нам, ты рад? — проговорил Йоханнес с отчетливой надеждой в голосе.

Рад? Говард же совсем не помнит, какая она из себя.

И вот Крыса предстает пред ними в коридоре с распростертыми объятиями. Она свалила из дому, повзрослев немного, однако все же слишком рано. Так, чтоб отец не заметил. Признаться, она не изменилась от слова совсем, все такая же солнечная, не утратившая того огонька в очах. Разве что татуировка зияла во все предплечье. Ворон. Родители бы убили, если узнали, хотя и не привыкать.

Только старые друзья закончили со светскими беседами и расспросами о жизни, как Агна задает вопрос, ради которого проделала весь этот путь от родного дома к Нашим: 

- А что же Терренс? От него что-то давно ни слуху ни духу.

Герр Майер скользит по комнате глазами, дабы обратить свой взор на позади стоящего Зорга. За ним шустро оборачивается и Йоханнес.

- Мы с ним не виделись давно. - помедлив выдает он.

Все равно Агна узнает, что он мертв. И почему только Говард не рассказал ей обо всем? Вопрос читался недоумением в лицах ошеломленных друзей.

Потому что она не переживет, если узнает, мог бы ответить он на немой вопрос. Бедняжка утратила единственного, кем дорожит больше жизни. Вот только жаль, что Терри не любил ее так, как и она его в ответ. Херрманн представил, как моментально угасает ее широкая улыбка, взгляд поник и не поднимется более, даже ее немеркнущая рыжая копна волос начала медленно, но верно гаснуть, словно костер под нарастающим ливнем. Нет, он не допустил бы, чтоб Крыса была убита горем, по крайней мере не сегодня, в день встречи, первой за долгие годы. Говард будто даже и не вспоминал о ней, но знал, что она скучает по Нашим. Каждому из присутствующих не хватало тех Наших, с которых все и началось. Начиналось все и вправду более чем превосходно. Как там говорят? Начинать за здравие, заканчивать за упокой. Когда-то их ждало великое будущее, сейчас же троих друзей, что остались мизерной частью от былого коллектива, ничто и никто впереди не ждет. Чувство, будто ниже и пасть некуда. Чувство, будто что-то нужно менять, но ради чего просыпаться по утрам?

(2)

Свет в ванной работает на последнем издыхании, и сумрак настенной плитки пророчит лампочке под потолком скорейшую кончину. Шумят струистые капли, ударяющихся о гладкие покатые плечи, стекают по волнам прядей вниз. Руки Говарда близятся к лицу, дабы обдать его водой, но приостанавливаются, стоит взгляду ухватиться за запястья. Сколько же отметин накопилось за всё это время. Столько воды утекло с тех пор, как он впервые порезал руку так глубоко. Рубцы станут тому клеймом, символом нарастающего хаоса, не покидающего носителя ни на секунду. Он привык к нему, как к среде обитания, окутывающей тёмной пучине. Вот только тяготит она всё больше с каждым днём, и Херрманн чувствует, как она его поглощает. И продолжит поглощать, пока не настанет момент его последнего издыхания на смертном одре. 

Струя воды роняет последние капли, Зорг отдергивает шторку и едва не поскальзывается, не ожидая лицезреть пред собой Подобного прямо сейчас.

- Опять ты? - еле слышно бормочет он под нос.

Он повернул голову к зеркалу справа от него, но отражение показывало лишь его одного. Но Подобный стоял прямо перед ним.

Клон все наблюдал за каждым его шагом: пока тот обтирал обнаженное тело полотенцем, пока одевался. Он будто не решался сказать ему что-то. Или просто не мог.

Зорг снова смотрит в зеркало, ожидая, пока его отражение раздвоится, но этого так и не произошло.

- Тебя же здесь нет. Так? - Говард хмурится, его напряженные губы едва шевелятся, выражая слова. 

Тогда он отпирает дверцу шкафчика и вынимает вскрытую пачку бритвенных лезвий оттуда, косо поглядывая на Подобного. Тот не двигается с места. Не шевелится, когда Херрманн вытягивает нетронутое, чистое острие. В голову приходит спонтанная идея прорезать вдоль, и никакая другая мысль от этого его не останавливает. Просто покончить со всем этим. Почему нет? Час довольно поздний, и ни единой бодрствующей души в квартире. Пальцы от длительного недосыпа подрагивают и ослабевают. От истомы уже нелегко стоять на прямых ногах. Даже держать веки поднятыми сильно утомляет. Будто душа покинет тело, даже если вены не пострадают. Но лезвие уже в руке, запястье готово к новой порции боли прямо поверх старой. Сознание уже готово к тому, что последнее, что увидит Говард, это его же собственный двойник. И эти глаза, их невыразительный, стеклянный взгляд. Сейчас Зорг точно знает: они сверлят его затылок. Он не понимал, к чему Подобный пришел в его жизнь, ведь не принес толком ничего своим существованием в больном воображении. Разве что страх и ненависть к своей персоне, отнял личное пространство, поскольку присматривал за телом своего хозяина беспрестанно, сковывая, словно обвязывая его шею петлей. Надоело. Ни к черту это все.

Бритва уже пускает холодок по тонкой коже, готовится впустить его в кровь. Медленно набирает силу, вжимается сильнее. Черная полоса бежит вниз и пачкает керамику. За ней бежит вторая, третья. Напор увеличивается и кровь опрыскивает зеркало. Бьет в виски, пульсирует во всем теле. Рваное дыхание в миг прерывается, когда плечо ощутило чье то прикосновение, сопровождаемое мурашками по спине. Говард, застывший в ступоре, внимает взор на зеркало, что дает рассмотреть теперь и его клона тоже. Они встречаются взглядами прежде, чем тот с грохотом падет в обморок.

(3)

Херрманн, как обычно, открыл глаза в своей комнате. В пять часов вечера, что странно. Волосы того нелицеприятными сосульками свисали вниз, а запах пота резко дал в нос, стоило приподняться. Значит, ему лишь приснилось, что он вымылся. Приснилось, что умер, ведь полос на руках больше не стало. А может, он и мертв, и всё вокруг — его личный ад. Но спертый воздух в помещении ощущается именно так — угнетающе и тесно.

- И зачем ты это сделал? - Говард сам не понял, в чей адрес выпалил это. Ни то стоящему поодаль от окна подобному, ни то самому себе за попытку свести концы с концами. Снова.

С кухни доносится приятный аромат. Парфюм. Йоханнес пользуется таким, цветочный аромат напоминает женские духи, которые Говард улавливал не раз в общественном месте. В душном автобусе или просторной улице найдется женщина, надушенная с ног до головы. Запах нежный, как Йоханнес.

- Утреца, думал, ты сегодня не проснешься. - усмехнулся тот.

- Разве не пятница сегодня? Ты не на работе. 

- Суббота, родной.

- Не называй меня так.

- Ладно, дорогой. - он тут же смерился чужим взглядом.

Друзья посмеялись и помолчали с минуту.

- Кхм, ты знаешь, Гов, я много рассказывал о тебе своим друзьям, думаю, они были бы рады с тобой повидаться. 

Херрманн не отвечал сразу, выждал время на раздумье. Воротился к холодильнику долить в кофе молока. Доля сомнений в том предложении присутствовала, даже нарочито мягкий тон Йоханнеса не успокаивал на сей раз. Спину обдало мелкой дрожью, словно внезапно прямо на кухне заморосило. Как тогда, при первой встрече с Нашими. Однако идти с Йоханнесом будто сама судьба велит. Интуиция подсказывала, что это для чего-то нужно, но ни на один вопрос сам себе ответить так и не смог.

- Я тоже был бы рад, если б мы пришли туда вместе. - Гот плюхнулся на стул и несколько грустно уставился в пол. 

Понимал, что предложение не имеет смысла, ведь все равно останется без ответа.

Подобный предстает перед Зоргом лицом к лицу, и тот невольно отступает на шаг. Удивительно. Он так медленно моргает. Только вот он никогда не опускал своих невидимых век, точно филин, не теряющий из виду ни одну мелкую пташку. Так он и не спускает глаз с Говарда. Взглядом своим он вынуждает его поступать не так, как хочется порой. Даже сейчас, будто под действием сильнейшего гипноза, Херрманн открывает рот:

- Только вымоюсь.

Снова, подумал Говард, вспоминая о своем сне.

Йоханнес тихонько заулыбался и потер шею подушечками пальцев, жесткими от басовых струн. Он, право, не ждал принятия от друга, что неделями не покидает дома.

Вновь Подобный манит идти с ним. И Зорг не знает никаких причин следовать его указу, но понимает его намеки и выполняет беспрекословно его приказ. Будто он упустит что-то важное, если ослушается.

(4)

Всю дорогу друзья болтали. Вспомнилась та асфальтированная тропинка, которая вела их в школу. Шаг за шагом. Говард все старался успокоить горячую голову, что надумывала себе всякое. Прохладный душ ее не остудил. И уличный ветер так же толком не помог. Приятели Йоханнеса быстро воодушевленно разболтались с ним. Но, несмотря на горящий интерес к его персоне, социум быстро утомил его по трезваку. Ожидая, пока ребята отвлекутся, Зорг решается на побег. 

Нахождение с самим собой в туалете дало время на продых. Толпа народу, не пестрящая красками, точно не желала ему зла, однако давила на мозг. Этот шум, эти голоса и музыка. Он не готов вернуться в эту тину.

Внезапно сделать вдох стало непростой задачей, пальцы нырнули в волосы. Они были столь мягкими, когда вымыты, Йоханнес не раз подмечал. Голова — нелепый груз. Потянуть бы и оторвать. Венка за венкой, нерв за нервом. Говард жмурится, не видит ни пылинки перед носом, но знает, чует нутром, что Подобный снова явился ему. Почему так страшно?

Убей себя, Говард, просто сделай это уже наконец. Его воля не дает и пальцем пошевелить. Ты не позволишь сделать с собой ничего, я уже понял, просто оставь меня. Он же даже не живой, боже, почему же так стыдно перед этим куском дерьма?

Ядовитый ком спустился в грудь. Зорг бы не чувствовал этой вины ни перед кем, если бы прямо сейчас провалился под землю. Он бы совсем ничего не чувствовал.

Взять и покончить. Взять и покончить. Он сейчас проделает дыру в моем затылке. Да сделай уже что-нибудь, чертов сопляк!

Звон в ушах перекрывает нервы, и Говард вытягивается струной, вскакивая с пола.

Тревога отошла в сторону так же мгновенно, как и прилипла. Холодная вода бьет в лицо, и он быстро покидает комнату.

...

С кухни доносился тяжелый выдох, один за другим. Всхлип, второй. Завидев Говарда в дверном проеме, девушка успокоилась и жестом пригласила его присесть. Спину приятно пригревало теплом батареи, ноги же остужала прохлада кафеля.

- Говард, мой милый. - мягкий и приглушенный голос весьма ласково влился в слуховой канал. - Как ты?

- Это я у тебя должен спрашивать. - он обратил взор на девушку. - А что? Паршиво выгляжу?

Готесса вяло качнула головой, указывая подбородком на ледяные капли, спадающие одна за другой на одежду, и прилипла губами к горлышку. Кажется, ей уже хватит, но она продолжает заливать в себя терпкую, янтарную жидкость. Душистый запах чувствовался на расстоянии. Херрманна совсем не смутило то, что едва знакомая девушка знает его по имени. Здесь все его уже знают. Понаслышке. 

- Меня будто насмерть сбила машина, но душа не покидает трупа. Я все же могу стоять на ногах.

- И давно ли?

Он не хотел раздумывать долго, будто знал, что пьяной незнакомке можно доверять всё самое сокровенное.

- Не знаю. Давно. Из-за людей, знаешь. Я дорожил ими когда-то, возможно, сильнее, чем стоило бы.

- М-да. Потрепала жизнь тебя, дорогой. И чем справляешься? Пьешь? Тонкая ручка протянула ему пустую наполовину бутыль коньяка.

- Пью. Что... Заметно? Он забрал ее и сделал небольшой глоток.

Незнакомка снова кивает в ответ на его вопрос. Она поднимает подол кружевной юбки, обнажая бедро. Абсолютно бледное, обескровленное, исполосованное от колена до черных трусиков. Белесые — давно зажившие, краснеющие вокруг — новые и свежие. Только тогда Зорг осмелился засучить рукава, демонстрируя точно такие же. Пара переглянулась, и оба пустили улыбку по щекам.

Они долго молчали, наслаждаясь негромкой музыкой и гулом за стеной. Говард искоса разглядывал ее волосы цвета серой ваты, стеснялся открыть рот, чтоб задать хоть один вопрос. Не был пьян, как она, а если б был, то наверняка раскрепостился бы.

- Ты хочешь умереть, Говард? - Готесса терла глаза руками, не взирая на слой густого грима на лице. Испачканные руки она обтерла подолом платья и обратила на него взгляд. Два черных пятна вытягивали ответ из его уст.

- Ну... - он только успел открыть рот, как девушка вновь стянула его рукав к локтю и ведет черными коготками вдоль по запястью. - Подожди. Щекотно.

Рука его напряглась в попытке высвободиться, но ее владелец быстро сдался.

- Так хочешь?

- Я не знаю, чего хочу.

Она медленно и невесомо повернула голову и приблизилась к нему. Зорг непонятливо уставился в ее стеклянные глаза и не смог вымолвить ни слова.

- Береги его. - шепчет она еле слышно из-за бьющей по ушам музыки.

И кому в голову взбрело врубить на полную?

- Себя береги.

Пальцы ее оплели запястье и поднесли к губам. Гуталиново-черный след лег на его руку, затем еще раз и еще. Одно прикосновение, и звон в ушах туманом возвращается к нему. Словно даже зрение начало подводить. Херрманн молчал и в ступоре смотрел, как незнакомка целует каждый его шрам. Вновь клон сгустился рядом с ним, словно туча, несущая гром, спустился и присел рядом, так близко, как никогда, но все же не касаясь физической оболочки. Теперь двое сверкали глазами ему навстречу, словно герои вестерна перед заключительной перестрелкой. Собственные забегали, не зная, на ком из них остановиться.

И сердце биться перестало. И мысли очищают голову.

Он ничего не понял. Все казалось нереальным, словно сон. Если он тронет эту девушку за плечи, она растворится, как и Подобный. Все плыло перед лицом до тех пор, пока...

- Отдыхаете? - голос сверху выдергивает в реальность, и Говард машинально поднимает глаза на его источник. - Не отвлек я вас?

Зрачки Йоханнеса блестели, на сей раз не от слез, он был немного пьян. Херрманн и не заметил, как тот вошел. 

- Не пора ли домой? - он зыркнул на несуществующие часы на своей руке, тонкой, как графитовый карандаш. Он сильно исхудал с тех пор, как они переехали в этот город. Припал к стенке и обнял себя руками, трясущимися пальцами потер переносицу. Гот и не понял, а может, просто не обратил внимания на встревоженный вид Херрманна.

Готесса отстранилась от предплечья, словно упырь, насытившись крови, и взглянула прямиком в глаза вновь, в попытках нащупать нутро. Так же смотрит Подобный. Улыбнулась так, будто всё это время, нет, всю жизнь ждала его. Чтоб утешить? Чтоб помочь, заставить включить мозг наконец и осмыслить бытие. Принять таким, какое оно есть, и сбросить камень с души. Не поздно исправить всё, что натворил, извиниться и в конце концов вытаскивать тушу со дна. 

Они ушли домой, и после того дня Зорг более не встречал ее. Он ведь даже имени не спросил, но восприятие будто перевернулось с ног на голову.

В иной раз, как Херрманн намеревался причинить себе вред, Подобный обращал на него свой меткий, пронзающий стрелой взгляд, чтоб заставить передумать. Говард вспоминал ту девушку, и можно подумать, что он сдерживал себя и отказывал себе в сладкой крови, текущей вниз и на пол. Нет. Он так и не смог избавиться от этого пагубного пристрастия. Ранил себя. Ранил близких. Когда осознание приходило к нему так резко в кругу друзей, улыбка на лице медленно таяла.

Боль перетекала кровавым отпечатком на бумагу, она будто сама собой ложилась в буквы и слова, Говард же наблюдал со стороны. Рука его будто описывала давний сон, память о котором жива до сих пор, ведь веры в ушедшую реальность больше не ощущается, будто сброшенная ноша, что все эти годы тяготила его. Спустя столько лет он не смог вспомнить лица своей матери. Будто бездумный манекен или дно керамической чашки. Говард потерял много сил, денег, времени, коего не восполнить. Но он понял, что все же может быть счастлив, когда наблюдал заход солнца, несмотря на длительный недосып, когда пел под гитару с Гером Майером, когда писал стихи и вырисовывал страшную рожицу рядом. Когда чувства поднимались со дна, волнами прибивались к берегу, Зорг понимал, что не такой, как его родители, по крайней мере таким быть он точно не желает. Возможно, и не ради себя. Ради Наших. Ирвуд и Йоханнес — его лучшие друзья и единственные, кто остался с ним до конца. Та многократная забота, которую тот получал от них, не столько влияла на него в моменте, будто доходя в последствии теперь, когда он понял, что творил всё это время. Глаза взмокли впервые за много лет. Он извинялся за каждый рубец, слова летели куда-то в темную пустоту и бились о бетонные стены, оконное стекло, шаткую дверь. Ручей неуправляемым потоком бросается один за другим, словно все засидевшиеся внутри слезы разом. В тот день, когда Херрманну исполнилось двадцать, он выпускал весь держащийся страх, всю ту хтонь, что выжигала вены. В крови ее больше нет — теперь она жжет веки и звенит в ушах. От нее пульсируют виски, и каждая мышца, каждый нерв на пределе, готовый лопнуть вот-вот. А наутро — мигрень и краснота лица. Такое случается рано или поздно, когда внутренний мир так велик, но полон ненависти и погани, и вся сила вступает в борьбу с ней. Никогда в жизни ему еще не было так страшно.

Жизнь идет медленно, но пройдет время, и эти шаги отведут ее так далеко, что на горизонте ее не увидишь.

За всю недлинную историю Dergritt Наши не оставили за собой ровным счетом ничего. Только куча воспоминаний, пропитанных насквозь минором, и диктофонных demo-записей — они были уничтожены. Часть жизни следовало бы упрятать, похоронить в недрах сознания вместе с той невозвратимой частью Наших. Хотя называть ту парочку смертей «Нашими» уже давно не комильфо. Привычка, не более. Ушедшие из жизни и еще пара покинувших коллектив после сего конфликта. А может, та пара и не были Нашими, раз не прошли проверку временем?

Ирвуд, Говард и Йоханнес никогда больше не зовут себя пустыми и не значащими ничего Dergritt. Ими основан новый коллектив под другим названием, держащимся на плаву уже добрые пятнадцать лет. Они и не думают сбавлять обороты. 

Голос Херрманна, как теперешнего вокалиста, не был так хорош, каким мог бы быть, вот вам и последствия курения, которые не заботили его, будучи подростком. В некоторой степени он жалел, хоть те привычки с ним и до сих пор. Та скверна вылилась в музыку, в его сценический грим, размазанный по лицу, как символ сгущающегося хаоса, не покидающего носителя ни на секунду всю его жизнь. Он привык к нему, как к среде обитания, мрак окутывает и давно не тяготит. Хоть Херрманн и потерял себя, но ему по силу возродиться вновь, словно огненному фениксу. Разрушился, но заново возвел свой Рим. Но его голова все так же больна, пусть и вернулась на свое место после длительной перезагрузки. Словно после собственной кончины он понял, что умирать ему все же не хочется.

Понял, что заново никогда не поздно.