Глава 6.

(1)

Вокалист приостановил творчество Derrgritt. Его уход, его несостоятельность сделал это. С ним заодно некогда дружный коллектив покидали и остальные, те, что не в счет наших четверых героев. Друзья, коих не разлучил распад, частенько встречались, музицировали или выпивали. Как и раньше. Время пустилось в поток, словно для компании его вообще больше не существовало. За этот год все напряги сошли на нет, дома снова воцарились упокоенность и светлость, несмотря на то, что Говард никогда не включал лампу в своей комнате, обволакиваясь густым мраком. 

Как там говорится? «Темнота — друг молодежи»? 

Не важно, что за обстановка, ясность ума — вот о чем действительно стоило бы заботиться. И действительно, что касаемо Йоханнеса, то тревога почти отпустила его горячую голову с тех пор, но отставать от Херрманна так и не намеревалась. Странное предчувствие и надвигающийся из неоткуда страх, который доходил до коленной тряски временами, несли его по тропе в будущее. В неизвестность — она никогда не даст уверенности в завтрашнем дне. А что вообще его ждет в будущем? Куда его принесет эта быстротечная река и кем он будет через много лет? Тряску подкрепляло частое похмелье, страх во время которого стремился прорваться из глазниц солеными и стремительными потоками. Но случалось это гораздо реже, чем тому стоило бы.

Фрустрация от неисполненных стремлений. Словно все, о чем он мечтал когда-либо в своей жизни, с необыкновенной подлостью рухнуло, как старая стена, служившая поддержкой долгие годы. Все, что Зорг имел сейчас, никоим образом не удовлетворяло его. Он, как и прежде, до встречи с Нашими, ощущал себя пустым никем. Будто бытие его не приносило пользы. Что он есть, что его нет. 

Лучше б не было, конечно, незачем расходовать кислород впустую.

Подкрепляла беспокойства те и его ближайшая подруга, что по прошествии времени поменялась уж слишком. Речь не о внешности — Ива будто сковалась, разнервничалась и меры в алкоголе не знала. Она отдалялась, чего Зорг просто не мог не подмечать за ней. Сама не своя. Каждая попытка разузнать, что же все-таки происходит, оканчивалась одинаково — она мотала головой и спешила удалиться прочь, как бы он ни старался располагать ее к себе и как бы настойчив ни был. Они курили вместе, как и раньше, любили и ценили компанию друг друга, но она больше не танцевала с ним и не касалась его ладоней. Больше никаких следов помады на коже Говарда, никакого легкого румянца. Их дуэт был когда-то так близок и романтичен, что, кажется, порушить весь механизм, работающий на «ура», было бы сложнее, чем невозможно. Надежда на то, что все это навечно, еще некогда была крепка. Говард не понимал причин и истин, но без раздумий брал всю вину на себя, мол, где-то прогадал он сам. Где-то сам повел себя неподобающе, возможно.

Душило то самое ощущение одиночества в заполненной комнате, о котором часто пишут песни. Друзья окружают его, любимая девушка рядом с ним. Что нужно еще? Глубокая бездна ощущалась внутри: в сердце, что рвалось по швам, душе, которую будто током било от каждого взгляда, каждого вздоха, в голове, что вечно не на месте, а порой трещит так, что кажется, вот-вот да хлынет кровь черными брызгами, будто и не из ушей вовсе, а из садового шланга. Говарду было хорошо с Ивой. Ему было хорошо с Ирвудом и Йоханнесом тоже. Это «хорошо» он, несомненно, ценил, но где-то в душах, а замечать его вокруг себя будто совсем разучился. Из-за бесконечной путаницы в мыслях и от непонимания, что возлюбленная от него умалчивает, в чем может быть его вина и что вообще он должен делать теперь.

И Йоханнес смотрел на него так, как не смотрел никогда. Немой вопрос мешался с непониманием, но отчего-то он не мог высказать ни слова, несмотря на то, что общались они чаще, чем с кем-либо другим. Что-то было не так - это очевидно. Вот только что? Вся эта неизвестность доводит до абсурда смятенье воспаленного мозга и не дает высыпаться по ночам.

(2)

Вот в очередной раз Херрманн не успевает разомкнуть губ, как Ива спешит метнуть бычок, затлевший лишь наполовину, в неизвестном направлении и спешит удалиться прочь. Вновь она сбегает. Как дикая лиса от охотника с ружьем, ей-богу. 

Он безнадежно смотрит ей вслед, смотрит как она достает еще одну сигарету. Грудь болит и ребра сдавливают легкие, не позволяя сделать и вдоха. Дым перекрывает горло и жжется. Он насильно сглатывает его и торопится домой.

По приходе он неспешно разувается, вешает куртку на крючок, неуклюже бредет к своей комнате и обессиленно падает на постель. Матрац качнулся под его весом, и голова пустеет, будто темный сгусток сознания рассосался, оборвав внезапно все воспроизводимое в голове. Пусто и черно. Однако ненадолго, ведь все возвращается на круги своя, как это и происходит всегда. Голова его никогда не овладеет невесомостью, этот суматошный клубок никогда не распутается. Он бесконечный. Веки не поднимаются, вены бьют в такт пульсу, все силы иссякли. Болит голова и руки. В жизни почти ничего не происходит, но суматоха, скрытая от людских глаз, уж больно осточертела.

Деликатные стуки в дверь одергивают Говарда. Он не заметил как задремал. 

Йоханнес вошел, предварительно заглянув в  дверную щель. Херрманн повернул голову в его сторону.

- Кхм, Гов, я хотел поговорить с тобой. Обсудить... Ну... Кое-что. 

Ну наконец-то. Говард приподнимается на локтях, кивая в его сторону, выражая готовность и любопытство. Гот присаживается к нему.

- Я подумал, что... - он замялся. - Ну...Нехорошо так получилось, не думаю что сейчас время для этого. Что ты думаешь делать? Оу, нет, конечно я рад за вас и все такое, но все же...

Некоторое время Херрманн трет уставшие глаза и хмурит брови, точно не улавливая сути, которой от него требует Йоханнес.

- О чем ты? 

- Ты знаешь, она сама совсем не в восторге от таких новостей. Как сообщила, так в слезы. Кхм, неосторожные вы больно...

Херрманн постепенно догадывался, что друг хотел сказать сейчас, держа руку на его предплечье. Возможно догадывался, ведь прямым текстом тот не удосужился сказать. Он уже неделю не виделся с Ивой, она не показывалась больше на встречах, не брала трубку и все старые СМС оставались непрочитанными. Ива пила чрезмерно не просто так. 

Йоханнес не знает, что близости у них никогда не было.

(3)

Что делает Херрманн когда ему больно? Делает себе больнее. Истязает себя, чтоб душевная боль не сделала ему хуже и не свела с ума нетрезвый ум.

Друг его спит и не слышит его шаг по направлению к ванной, не слышит, как скрипит дверца шкафчика. Он вынимает лезвие для бритвы, которую обычно и использует по назначению. Она рубит каждый волосок под самый корень, избавляет от них начисто — это значит, что в остроте ей равных нет. Не в этот раз. Говард научился использовать бритву не по назначению еще полгода назад, когда только начал ощущать этот холод от девушки, которую любил больше собственной матери. Ранее этот холод будоражил, пока он ограничивался взглядом, заставлял обожать и влюбляться с каждым днем все больше. Всеми недрами сознания. Все, кого он любил когда-либо, отворачивались от него впоследствии. Уходили, бросали или вовсе умирали. С этой идеей в голове он проводил острием по плечам, чтоб было легче прятать под длиной рукавов. Главное — не переборщить. Кипящая кровь утекает по рукам и уносит опасения в слив раковины. Да, он боялся. Боялся, что каждая их встреча может стать для него последним разом, когда он видит ее. Живой. Мысль эта ненадолго отгонялась прочь, но с новой силой закрадывалась и доводила до паники, и этой панике уже не виден край. Единственный путь ее — через боль.

Говард ограничивается двумя, максимум тремя не слишком глубокими порезами, останавливает кровь и смотрит в глаза перед собой. Невыспавшиеся, они болели где-то глубоко и никак не фокусировали картинку перед собой. Зорг совсем отчаивается. Если бы все было так просто, как остановить эту тонкую струйку. Как бороться, если так тяжело? Если и бороться, то за что?

Херрманн никогда не делился этим с кем-либо. От друзей это удавалось тщательно скрывать, даже если рана вдруг раскроется и кровь прольется в повязанные бинты. Остановить ее всегда по силу, главное не выдать боль. 

Нужно спать, завтра ведь рано вставать. Только вот сколько не ворочайся, ничего не выйдет всё равно.

(4)

Вечер провожает солнце бурым закатом. Такой давно не зиял на небосводе. Грязь и слякоть, летящая из-под ног прохожих и колес машин, багровела от него. Снега уже почти не осталось и не ожидается еще целый год. Зорг блуждает у дома Ивы, собирается с мыслями, чтобы войти. Он долго топчет мокрый снег, мешает его с грязью, но в какой-то момент встает на месте. До слуха не доносится абсолютно ничего, кроме ветренного гула, который все еще морозит уши без шапки. Ни проезжающих машин, ни шума из соседских окон. Странно, это ведь самая оживленная улица в городе в иное время. Говард заставляет себя наконец войти в подъезд, выдохнув напоследок. Пара лестничных пролетов, и он уже у ее двери, звонит в звонок. Раз. Второй. И все же ничего. Он стучит в дверь. За стенкой так же ни звука, словно ни души нет в квартире. И снова это нехорошее предчувствие давит в низ живота, окутывает все тело объятиями дискомфорта, от него Херрманн переминается с ноги на ногу и нетерпеливо вздыхает. Очередной звонок в дверь, и вновь ответа нет. Он цокает языком и тянется к дверной ручке, дабы опустить. На что он надеялся, не знал и сам, но впал в некий ступор, когда дверь удалось открыть без лишних усилий. Он потупился пару мгновений с увязнувшим внутри выдохом, прежде чем сунуться в помещение.

Дверь захлопнулась за ним, и оглушительная тишина нависла вновь. Ее сопроводил звон в ушах.

- Ау, есть кто? - зов хоть и не был громким по-настоящему, но предварительное безмолвье сделало его таковым.

Зорге прошел вглубь коридора. Он никогда не бывал раньше здесь, адрес дал ему Йоханнес, что часто наведывался к Иве. Небольшой укромный уголок, в котором она проживала с родителями, коих дома не оказалось на удивление, ведь по субботам люди частенько засиживаются дома. Кухня светлая и тесноватая, самая обыкновенная. Ванна совмещена с туалетом, прям как и у них дома. Самая дальняя комната, родительская спальня, и рядом - то, что привело его в это место. Духота стала непроницаемой, кожа взмокла под слоем верхней одежды, от которой он поспешил избавиться. Бросив куртку на кровать в комнате Ивы, что была не так опрятна, как предполагалось, он осмотрелся. Стены сверху донизу увешаны плакатами, а в некоторых местах исписаны цветными маркерами. И везде витает запах, ставший за время родным. Ее запах.

На столе Говард улавливает взглядом мобильник, точно ее. Подумав с минуту, обернувшись и навострив уши, он берет его в руку. Мобильник почти сел, время спешило на пару минут, куча пропущенных и непрочитанных. Большая часть от Говарда. Переписка с Йоханнесом первая в списке. Пролистав ее на свой страх и риск, он подтвердил опасения. Экран неспеша погас, но текст, обрамленный в цветные формы, все не прекращал мелькать перед глазами. 

Херрманн не злился на возлюбленную, да и вряд ли она смогла бы его обидеть когда-либо. Он просто наблюдал, как весь мир рушится, и не мог пошевелить ни единым нервом до тех пор, пока из-за спины не послышался шепот. Ива вернулась и застала его в своей комнате. Странная картина, даже пугающая: не успеваешь выйти из дому, как твой друг беспардонно врывается в твой уютный мирок.

Говард всем телом накалился, устройство из его руки медленно перекочевало туда, где и лежало. Он не смелился обернуться на девушку и тогда она подошла, нет, подкралась сзади. Шаги ее неслышны, ими владела кошачья грация. Пальцы дотронулись до лопатки, которые ощутимо потряхивало. Ива прислонилась лбом к его спине, ее тяжелым вздохом обдало ткань толстовки. 

- Зорг.

Она всем телом прижала Говарда к себе, ладонью на груди ощутила биение горячего сердца. Венки пульсировали настолько мощно, что ему не хватало дыхания вывозить прилив крови к голове. Она плакала, ведь поняла, что человек, стоящий перед ней, впредь знает о том, чего знать ему было не нужно.

Ива носит ребенка не от него. Да, впрочем, ей и самой эта новость не приносила никакого счастья. Отнюдь, она желает смерти человеку, что сделал это с ней.