Глава 5.

(1)

Мелодия, начинающая песню, весьма расслабляла, ее поток открывал перед глазами картину хвойной рощи и улетающих прочь светлячков средь еловых лапок. Руки, а следом и бедра Ивы начинают плавно двигаться. Медленно и деликатно, и при том расслабленно. Говард не знает, как танцуют готы, не наблюдал и не интересовался, но слышал, что со стороны это может выглядеть порой весьма экстравагантно. Но в миг стало будто не до всего, когда мелодичный мужской баритон влился в мотив, а девушка лишь прибавила громкости и вовлекла в танец Зорга, сцепив их руки в замки и ритмично качая их из стороны в сторону. Он вспорхнул ресницами и вобрал в легкие воздуха через приоткрытые губы. Тело все никак не отпускало напряжения. Точно чувствовался жар, но этот был не такой, как если б он слег с ангиной. Голова была такой горячей, кажется, будто этот танец и вовсе может стать последним, а Ива, держащая его ладони так близко к себе, всего лишь предсмертные грезы. Все это нереально, он вот-вот откроет глаза и окажется лежачим в кровати дома, а жар — действительно всего-то навсего какая-нибудь болячка. Поэтому Говард не намерен моргать. Ива улыбнулась Херрманну, а он — ей в ответ, и тогда она кладет его руки на свою талию, а сама прижимает к себе за плечи. В тот же момент Ива чувствует своим сердцем, как загналось чужое, но она не уловила ни одного вдоха, не видела глаз, но знала наверняка, что они пели и сверкали искрой. Сближение усиливало пекло. Молодых людей пошатывала музыка, а земля норовила уйти из-под ног, словно они обнимаются, стоя не на ровном полу, а на одиноком плоту средь океанских волн, где ни одна живая душа не видела их. Теперь веки уже сами опускались. Руки до сих пор ощутимо тряслись, и сердце колотилось, как припадочное, но волнение покидало голову и только клонило в сон. Зорг открыл глаза лишь на миг, чтобы убедиться, что это все действительно взаправду. 

Так, возможно, когда-то танцевали мама с папой.

Когда песня стремилась к завершению, Ива отстранилась и посмотрела на него еще раз. Хитрый лисий взгляд из-под густо прокрашенных ресниц будоражит. Зорг будет помнить его до конца жизни. Девушка кротко хихикнула, заглянув в его непонимающие, такие наивные очи. Ладонь ее вспорхнула кверху, дабы лечь на чужую щеку. От нее, до жути нежной, Зорг накаливается, а его возлюбленная улыбается и обнажает нить жемчужных зубов. 

Ива встает на цыпочки и тянется лицом к лицу. Губы мягко дотрагиваются щеки, заставив встрепенуться. После произошедшего она говорила еще о чем-то, много смеялась, но тот поцелуй, ненавящивый и невинный, обеспечил Говарду долгий полет. 

Херрманн, с головой погруженный в чувства, не заметил, как дверь отворилась и как человек, собиравшийся зайти, вдруг сдал назад, не желая портить малину. Йоханнес расплылся, выйдя за дверь. Ирвуд кивнул ему вопросительно. Гот махнул рукой и лишь предложил пройтись без лишних слов.

(2) 

Суета не покидает головы, но через каждую насущность в бесконечный поток стремится ворваться Ива. Хоть одна мысль о ней да проскользнет. И стоит ей напомнить о себе, как разгорается внутренний костер, согревая холодные фаланги. И Говард будто терял ход своих эмоций, что выводили каждый раз из себя, метали из стороны в сторону восторгом и скорбью. Те же чувства мешали заводить разговор с ней, будто зажимали тому рот. Поэтому он не стремился открывать его лишний раз. Подобных чувств не доводилось испытывать ранее на жизненном пути. Никогда и ни с кем.

Зорге, окрыленный и мечтательный, в тот день вернулся домой позже обычного. Но улыбка сорвалась с лица, летящую эйфорию как обрезало, стоило завидеть лишнюю пару ботинок. Он не шевелился и не издавал ни шороху, пока слушал, о чем говорят пара ртов в соседней комнате. Ботинки те ему давно знакомы. Давненько же он не лицезрел их владельца. Каждая клетка в теле Говарда напряглась, чувствуя неладное.

- ...и так уже полгода. - неспокойный голос Йоханнеса. - Полгода! Проблемы, говоришь? Вечно проблемы. И не только у тебя, позволь заметить. А решать-то ты их собирался? Только и делаешь, что бежишь.

После утомленного вздоха тишина подалась резким потоком в уши. Безразличная тишина, напряженная, потекла по затылку, по спине холодком мурашек. 

- Пойди уж насовсем туда, где тебя носит.

Йоханнес — человек, из чьего рта вряд ли когда-либо мечется мат. Даже когда он воистину разъярен, голос его не колышется, а льется мягким ручейком. Он звучал как персиковый рассвет, первые лучи солнца и первое щебетанье за окном. Сейчас он выходит из комнаты, юркает мимо Говарда, не одарив его ни каплей внимания. Херрманн лишь провожает его взглядом.

Хочется уйти восвояси, однако гость замечает его в коридоре и пьяный голос вяло окрикивает:

- Гов! Пойди ко мне, замолвим пару ласковых.

Зорг неспешно оборачивается на этот окрик. Он совсем не хочет говорить с ним. Этот голос похож больше на желчный хрип, и он — причина досады абсолютно всех, кого Говард только знает. Этот человек не несет с собой ничего путного в дом. Мерзость и грязная трясина. Прогнившая мораль и черви, копошащиеся в сером веществе, заполняющем голову. Но ноги принесли Зорга к нему, будто по повиновению этого сиплого голоса. Мутные глаза, бывшие морионовой черноты еще несколько лет назад, словно приказали сесть рядом. Не на кресло подле дивана, где Говард предпочел бы присесть. Рядом. Словно пес, едва заслышавший команду от хозяина, замученную до дыр.

Этот человек что-то говорил о деньгах, солях и мескалине, приятелях, сказал про Иву пару слов. О чем-то еще... Говард почти его не понимал. Тот скорее мямлил нескладный бред обо всем подряд, связное повествование совсем не получалось. А может, Говард просто не хотел его понимать. Глаза тупо уставились в никуда. Он сам не знал, чего хотел в тот момент и какая подоплека могла быть скрыта в тех словах. Какой уж скрытый смысл и подтекст? Личинки грызут его заживо. Из личности он стал прибитым тараканом, чей трупик размазан по серым обоям. 

А ведь этот человек способен был на поэзию, сейчас же и имени его называть не хочется.

Действительно казалось, будто от него несет кладбищенской гнилью. Его мертвая рука неожиданно обдала холодом предплечье, и Зорг глянул на нее сначала, потом в выцветающие очи. В них будто молока плеснули. Зорг понял, как давно он не видел искренней симфонии в его зеницах. Да может и не видел никогда. Ручаться за неподдельность своей мимики, той же улыбки — простого проявления жизнелюбия, этот человек, сколько его помнил друг, не мог даже сам. Вряд ли мог. Вряд ли его вообще пленило это понятие — «жизнь». В моменте пришла в голову идея о том, что Зорг больше не хочет иметь с ним ничего общего. «Это Терренс Витте, мой старый друг? Нет, это не он. Ты обознался, кажется. Это больше не он».

Херрманна пронзала жуть. Он взял под контроль свое окаменевшее мясо и вышел, так и не замолвив с ним ни слова. Через некоторое время хлопнула входная дверь. 

Место вокалиста в группе официально пустует.

(3)

Херрманн неосознанно провалился в сон и в себя пришел уже заполночь. Тело обдало холодным потом, его коробило, и внутри ощущалась глубокая пустота, словно кости растворились где-то среди мышечных. На кухне горел слабый свет, значит, Йоханнес еще не спит, а возможно, все еще гневается. Говард лежал недолго, после чего направился к другу тихими, робкими шагами, которые заглушали любимые полосатые носки. Йоханнес угнездился у окна неподвижно, не оборачиваясь ни на что. В воздухе повисла смесь табака и негатива, запах Терренса, до сих пор чудом не выветрившийся. Он неприятно бодрил, как если бы его обдало ледяной водой спросонья. 

Зорг приставил стул к подоконнику и сел поближе к одиночке. Нагота его торса обнажает ранимость и уязвимость. Утомленное лицо Йоханнеса старалось поприветствовать его улыбкой, чего он так и не сделал ранее. Глаза слезятся, они воспаленные и болят, точно слез не смог сдержать. Ресницы содрогались, когда он смотрел на Говарда. Стоит ли тот мерзавец этих слез? Конечно нет, просто Йоханнеса точно так же сжимала изнутри тоска по ушедшему из жизни, горячо любимому когда-то дорогому другу. Он всегда был раним.

О чем те разговаривали, Говарду спрашивать не стоит, ведь и так все более чем понятно. Сейчас вообще никаких слов было не нужно: друзьям всегда спасало одно лишь присутствие. Говард пожалел, что заснул, вместо того чтоб посидеть рядом и подарить тому капельку искренности: показать, что ему правда не все равно на чувства. Пальцы чужой руки нырнули в волосы, и Херрманн снова поднял глаза на друга. 

- Ну и мудак этот Витте, правда? - хриплый шепот искажал его тембр, а в глазницах, кажется, уже не осталось слез.

- Угу. - Он тоже улыбнулся, и улыбка эта вышла довольно неловкой.

- Что ж... - Йоханнес выдержал короткую паузу. - Хотя бы... А что "хотя бы"? Какие плюсы здесь найдешь? 

- Теперь диван полностью в нашем распоряжении. - нашелся Зорг.

Гот усмехнулся. У него есть чему поучиться. Искать сладкое там, где лишь тонны горького.

- Считаешь, он не вернется?

- Да кто ж его знает, ублюдка. Кхм, что это, Гов? - Он трет большим пальцем скулу Говарда там, куда его целовала Ива.

Йоханнес все и так знает.

Но душа спустилась с небес на землю, от дневного ликования Зорга не осталось и следа, хоть ему и до сих пор не верится, что Ива взаправду целовала его... И где-то подсознательно Зорг знал, что история с Терренсом не закончилась.

Приятели не стали засиживаться более, разбрелись по своим каморкам. Мозг Йоханнеса моментально вырубился, стоило ощутить подушку под щекой, Херрманн же сомкнул глаза лишь под утро, завидев отголоски рассвета. Долгие размышления обо всем насущном отвлекали от пути к гостеприимному Морфею. Любимые носки будто больше не согревали ног, тело обдавал морозец, несмотря на закрытое окно и стяженное одеяло. Пальцы дубовели. Горьким комом к глотке поступила злость, какой он не испытывал с момента последней ссоры с Терренсом. Ком этот ни сглотнуть, ни сполоснуть водой, а он все сушит ротовую полость. Говард понял, что Витте безнадежен был с самого начала, как они встретились. Вникнуть стоило бы, увидев его пьяного тогда в первый раз, развернуться и оборвать всякую связь. Стоило прекратить все еще когда Зорг впервые почувствовал омерзение от пребывания с ним рядом. Рубить это безобразие с плеча. И его лучшему другу следовало бы то же самое. Он понял, что Ива часто будто сторонилась Терренса, что был к ней явно неравнодушен. Боялась что-ли? Зорг бы тоже боялся его, будь у него грудь попышнее.

Говард был даже готов забыть о тех моментах, когда ощущал простор и ветер в волосах там, где нынче его будто сковывает в клетке рука того человека, что тянется к нему с рукопожатием. Прескверное чувство - смотреть как гаснет чужая душа.

Глаза всегда болели, постоянно, но теперь их не щипало, а адски сжигало, словно стискивало бичевкой, стягивало ею сильнее и сильнее. Говард закрывал лицо руками, не желая лить слез, последними силами держа их внутри, укутанный с головой в одеяло, дрожа то ли от мурашек, то ли от бурлящей ненависти, то ли от пронизывающего уныния. Несчастья, одно за другим, калечили его, как гвозди забиваются прямо в без того больное тело. Череп уже раскалывался и рвотные позывы преследовали его. Он поднывал, отчаяние буквально перекрыло кислород и он будто потерял сознание от невыносимой боли.