Глава 4.

(1)

Говард ушел от друга, просто лишь бы не удушить того на месте. Он злился на всё вокруг, но себе излишне шуметь не позволял, засиживаясь в ванной уже битый час и так и не переварив ни кавардак мыслей, ни чертову тревогу в своем котелке. Мертвые нити тоски и больной ярости прошили нервы насквозь, своей силой вынуждая стиснуть между зубов кожу собственной руки. От боли всю жизнь становилось становилось легче, хоть иногда стресс влек за собой синяки в качестве последствий. Никаких слез, ни соленого ручейка, ни малейшей капли. Только боль физическая, приглушающая моральную. А никто и не учил его справляться по-другому — всю жизнь вынужденно он полагался лишь на себя, не на сверстников, к сожалению, не на родителей. Словно он был вечно одиноким в мире, полном до краев ему подобными созданиями, но никто не в состоянии понять и помочь, а сам Херрманн не в силах просить о помощи, наученный горьким опытом собственного прошлого. Отрешенное отвержение, беспринципное пренебрежение, непринятие. Сковавший страх потерять контроль над своей головой сковал его тело. Показать этот страх посторонним для него значило пустить слезы, пустить слезы — потерять силу. Ту, что пока держит его на ногах.  А зубы сжимались крепче, скрипели, стирая эмаль. Собственную плоть он уже не чувствовал. Он будто еще совсем ребенок...

Дверь открылась, отчего Херрманн подскочил на месте. Челюсти разжались.

- Гов, ты чего? — голубые очи вылупились на него, раскрасневшегося и взъерошенного. Лик Йоханнеса приблизился к нему, а ладонь его легла на лоб и убедилась, что температура подскочила.

- Все хорошо. — он отмахнулся и встал во весь рост. При виде близкого облегчение незамедлительно потекло по мозговым извилинам, словно кайф от экстази. — Порядок.

 Гот открыл было рот, чтобы сказать что-то, но остановился, перебив самого себя:

- Нам на репетицию нужно, ты сдюжишь? - слова окрасились переживанием, ведь тот ясно видел все, будто что-то все же не в порядке.

- Да, я с-сейчас...- вода из крана обдала лицо и шею, намочила ворот свитера.

Дверь, помедлив, затворилась и Херрманн, все так же не глядя в то лицо в зазеркалье перед собой, вдохнул так глубоко, как мог, задержал дыхание. Как же загнанно и потерянно звучал его голос сейчас. Сердцебиение колотило в виски, словно ладонью в бубен, но грудь кололо заметно меньше после этой неожиданной встряски и резкого подъема. Он, припомнив лик Йоханнеса еще раз, дабы привести себя в чувство, смочил горло глотком воды и пошел из ванной прочь. С Терренсом больше не желалось пересекаться. Однако, то было неизбежно.

- Как ты себя чувствуешь? - Йоханнес вел взгляд за его движениями.

- Да просто не курил давно.

- Мерзопакостная привычка. - Терренс с издевкой побренчал связкой ключей в руке и метнул их Херманну. - Ты забыл, кажется.

Гов, неуклюже словил их, едва не выронил, и все трое двинулись. 

Уж кому бы говорить о привычках, думал Говард.

Всю дорогу двое разговаривали, в то время как третьему неприязнь выскребала тупым лезвием ветьеватые узоры по всей глотке. Дым не помогал.

(2)

Позже, по окончанию репетиции, трясущиеся руки опустошенно потянулись к пачке, выудили тонкую бумажную палочку и не с первого раза подпалили ее зажигалкой. Сам факт бытия в сегодняшнем дне тянул Херрманна на дно бездны чувством безнадеги. Тишина темной улочки разбавлялась разговорным гулом за спиной, за хлипкой дверцей "базы". Он наблюдал улетучивающийся в черное никуда струйки дыма и пускал его снова и снова. Неспеша. Не воодушевленный мыслью близости момента, когда придется заходить внутрь и встретиться с ним лицом к лицу. Он - страх. Чувство предательства, скорбь от обиды. Говард давно не испытывал такой злобы и пока он затягивался, она накатила с новой силой. 

"Мерзопакостная привычка". Херрманн, не осознавая ничего в пролетающем куда-то мимо времени, тупо уставился на тлен. Говард снял перчатку и взгляд упал на тыльную сторону ладони, на которой он некогда стиснул зубы с небывалой силой да так, что след от укуса до сих пор зиял бардовым. Окурок будто бы сам, не по воле руки, что держала его, замялся о то самое место, заставив Говарда от неожиданности вскрикнуть и зажать рот ладонью сразу же после. Голоса за спиной стихли. Он наскоро придавил окурок подошвой ботинка и спрятал руки за спиной, и, в попытках подавить боль и сымитировать расслабленный вид, облокотился на кирпичную стенку, до того, как из-за двери покажется хоть кто-нибудь, чьих ног шаги сейчас стремительно направлялись к двери. То оказалась парочка готов.

- Ты чего? - и вновь облик Йоханнеса подействовал на нервы. Положительно.

- Да пустяки. Испугался просто. 

Ива, их новая клавишница, усмехнулась весьма по-дружелюбному, чем приковала внимание Говарда к себе. То лицо показалось ему по-странному притягательным. Быть может, виной всему тот холод, что веял от ее глубоких глаз, даже пока она улыбалась. Искренне то было или нет. И почему он не вглядывался в это лицо раньше?

- Говард, что-то не так, я тебя насквозь вижу. - он ступил шаг на встречу обеспокоенно. - Поговорить не хочешь?

- Оставь нас. Мы поговорим. - Ива преградила ему дорогу и смерила взглядом.

И тот доверил ей продолжать начатую им беседу, оставил их наедине. Казался ли Йоханнесу ее облик столь же манящим?

- Чего случилось-то? Пиздец я серанул сейчас. - приглушенно донеслось откуда-то сзади от кого-то с голосом Ирвуда. 

Говард неловко прыснул и, по просьбе Ивы, подпалил сигарету, которую она прижала меж чернеющих губ. Невооруженным глазом замечалось, как охвачены судорожной тряской, крепчающей с каждым мгновением. Что-то не давало сделать и вдоха. Волнуется мальчишка.

Они долго болтали, хотя он так и не рассказал ничего из того, что гложет. Слова будто имели собственный разум и бастовали против языка, строящего их в предложения. Напряжение не отпускало тело Херрманна, и от него хотелось распластаться на земле и растаять как можно скорее. Всем нависающим стыдом провалиться пропадом под землю. Или улететь домой, зарыться носом в одеяло и никогда не показываться на людях. Однако нахождение рядом с этой едва знакомой девушкой давало непонятную эйфорию, необъяснимый трепет, чего он раньше не испытывал никогда. Чувства, от которых как раз-таки дрожали руки. Ее легкий смех, ее голос заставлял сомневаться в своем рассудке каждый раз, как та звала его по имени. И но с каждым вдохом прелести ее аромата, смешанного с ветром, он бесконечно винил себя перед ней, несмотря на то, что стыдиться было не за что. Даже в глаза подолгу старался не смотреть и рот широко не открывать, дабы неосторожно не повысить тон. Говард чувствовал перед ней долг, хотя ничего их, по существу, не связывало. Словно стоял не рядом с ней, а прямо перед матерью. Поведение ее, этот самый холодок, осознанно или нет, напомнил ему о ней. Быть может, поэтому его так тянуло к Иве? Иначе откуда же такая неловкость рядом с ней? Как из неоткуда взялось простое желание ей восхищаться?

По прошествии недели Йоханнес, в тесном контакте с Херрманном под одной крышей, быстро заподозрил неладное. Только вот даже ему, своему самому закадычному другу, тот не доверял секрет, и, при всем уважении, в ответах на допросы о своих повадках никогда не проскакивало ни намека на правду. Не видел должной причины объясняться перед кем бы то ни было. Говарду думалось поначалу, что волнение вызвано стрессом и утомленностью, а восторг тот — не более чем та самая особая связь согрупников, какая была у него с Герром Майером, а им он восхищался. Хотя точно не в той мере. Ему было стыдно и больно признавать, что холодок пронизывал ребра острой и тоненькой иглой мучительно больно, но стремительно, поэтому даже наедине с собой он не позволял себе мысль о том, что, возможно, влюбился. Но пухлые губы Ивы будто оставляли всё больше отпечатков бардовой помады на его душе и щекотали мозг, желудок, наполняя тело с головы до пят дух захватывающими всплесками, ни на минуту не дающими покоя. Наблюдая плавность движений ее вблизи, чувствовалась собственная плоть живого сердца, что с каждым ударом болело сильнее.

- Ты о чем думаешь постоянно так натужно? Как в тумане, ей-богу. Того и гляди, он скоро из ушей пойдет. - не угоманивался Йоханнес, вовлекая к себе в реальность, опустившись тяжело на диванчик рядом с другом. 

- Просто осенняя хандра. - Говард с невозмутимым лицом не отрывал глаз от дощечки ламината. 

- Сейчас только август, приятель. - он хихикнул.

- Хандра что-то торопится. - Херманн хихикнул вместе с ним.

Уж чего он и боялся, так это показать свою настоящую тревогу. Он взглянул на миг в ласково сверкающие глаза и легко, насколько мог, улыбнулся. Они были чуткими и грустными, готовыми, кажется, в любой момент расплакаться. Показалось, что Йоханнес чует его брешь, хотя тот и улыбался в ответ на его улыбку, как делал до этого всегда. Но в этот раз та улыбка будто тосковала.

Во время осенней хандры Йоханнес, сколько они с Говардом знакомы, всегда доставал из закромов прозвище для него. Он частенько звал его «Зорге» (с немецкого «sorge» — беспокоящийся) — это было его фаворитом. Несмотря на прискорбность его значения, из уст дорогого друга оно ободряло как ничто иное. Йоханнесу это ободрение давалось лучше всех, кого знал Говард. «Зорг то...» «Зорге это...» звучало раз за разом всё чаще в отношении него, в иной раз начиная с октября, в этот же — с самого августа, покуда меланхолия росла в лице и языке тела Херрманна.

(3)

Прошло уже порядка трех лет с тех пор, как Говард покинул родной Уральский край. Несколько зим. Снега выпадало ничтожно мало, да и то весь таял без конца и оставлял только слякотные подтеки. Дома снега хватало хоть дом построить, но в детстве силенок хватало разве что на крепость. Изгородь в защиту от обстрела снежками без объявления войны. Снег, крупные и пушистые перья, летящие с неба за земь, крышу школы, тяжелые грозди рябины. На ладони в варежках, обмерзшие щеки, ресницы. Заполоняющие всё вокруг своей завораживающе белой ослепительностью чистые хлопья — причина тоски по родине. Холодно? И пускай. Отрочество помнило шалости с соседскими ребятами во дворе, подростковость же — печаль и неторопливые шажки по знакомым полупустым улочкам маленького городка. Звучит весьма пессимистично и скучно, но, признаться, есть своя романтика в этом уединении. Снежинки кружат неторопливо, и хрустят под ногами их хрупкие лучики. Упасть в сугроб и играть в гляделки с закатным небом. Оно жульничает, ведь снег дает ему преимущество, когда норовит прилететь в глаз. Лежать и размышлять — так, пока не отмерзнет задник, чтобы пойти себе домой отогревать его. Подставляя замороженные пальцы под струю воды, которая кажется кипятком после дикого дубака, и снова размышлять. Постоянно размышлять. Даже когда мозг уже болит и не вывозит этой нагрузки, а поток мыслей беспрестанно водопадом льется, прям как эта адски горячая струя из крана. И музыка в наушниках их не заглушает, а геометрия, скучная неимоверно, так уж тем более. Домашнее задание никогда не шло как надо.

А после переезда ничего не поменялось, только снега нет и зима теперь воспринимается не как раньше. Хоть и термометр говорит об обратном, но вечный холод пробирает будто до самых костей своей серостью. Тлен и грех. Ни мира, ни покоя нет. Будто как-то слишком рано приходится взрослеть. Слишком рано умерла мама. Но теперешнему Говарду исполняется восемнадцать, а он не видит ни солнца над головой, ни безоблачного ярко синего неба, а в день рождения чувствует лишь обгладывающую сердце и вытягивающую кровь из вен тоску. Хандра будто с каждым новым приходом сжимает все туже свои кривые и противные до тошноты руки на дыхательных путях. У нее толстый слой грязи под ногтями. Но до чего же они цепкие и сильные. Хандра нарекла его отныне Говард "Зорге" Херрманн.

- С днем рождения, дружище. - Герр Майер приобнимает Говарда за плечо и, взбадривая, похлопывает по нему.

Зорг улыбается. Он сам не радуется своему празднику, как делают это Ирвуд, Йоханнес... Ива? Что касаемо ее - они не так уж сблизились за прошедшее время, хоть и часто болтали наедине, прям как в тот раз. "Привет" с сигаретой в зубах между парочкой - означало "не будет зажигалки?". Будто на особом языке, который Говард только только принялся обуздывать и делал как она велит своими блестящими, по-вороньему черными глазами. Она часто смотрела на него и улыбчиво щурилась, как вальяжная кошка приветствует человека, который ей приятен. 

Приятен. 

Однозначно, ей доставляло то, как Херрманн смущенно и старательно подбирает каждое слово, запинается и заикается от этого временами. То, как он меняется, стоит ей присесть рядом. Она всё уже поняла, в отличие от остальных.

А вот с Терренсом Говард давно не общался: его все реже можно встретить дома на диване. Нет, от зависимости своей он не отказывался, она скорее только прогрессирует. Ему, кажется, все равно на школьные плакаты, преследующие его всю школьную жизнь, скандирующие о здоровом образе жизни. От оправдания вечной беспечности Ти уже болела шея, так как он с самого начала уселся на нее наглым образом и объявлялся ради того, чтоб выпросить денег в долг и, конечно, с большей вероятностью не вернуть их потом. Чувство беззаботной сохранности рядом с ним искоренилось, а появление его на репетиции теперь было большой удачей, если так можно выразиться, при том, что встречи обычно заканчивались конфликтом на почве тех же финансов или его зависимости. Новой зависимости. Его новой подружки и верной спутницы, которую он, словно жвачку на подошве, тащит за собой везде, цепляя все больше и больше хлопот. Да, любая «мерзопакостная привычка» хуже жвачки.

Ирвуд называл его «отпетым» в плохом или хорошем смысле, но что хорошего и осталось от Терренса, так это его поэзия, его прошлое, которое теперь без его позволения можно было переписать, захватив основную идею для нового текста. И украсть несколько строк — это само собой. Терри не знал об этом, да ему и не интересно больше. Ему хоть что-то интересно вообще?